11. От одиночества не могли спасти никакие деньги

Три года назад

      Осень в этом году вступила в свои права слишком рано. Листья, окрашенные в золотистые и багряные оттенки, подхватываемые ветром, кружили вальс, словно последний танец перед зимним сном, а солнечные лучи проникали сквозь листву, создавая игру света и тени на земле. Юнги незаинтересованно смотрел в окно, подперев голову рукой, и отстукивал пальцами неизвестный ритм на подоконнике. Его взгляд был таким же пустым и лишённым смысла, как и все эти три недели, проведённые в больнице. В каждом мимолётном движении за окном он искал что-то, что могло бы вызвать в нём хоть какие-то эмоции. Но улица оставалась однообразной, а серые стены больничной палаты казались непроницаемыми. Юнги не знал, как долго ещё продлится это состояние, но каждый день казался бесконечным. — Ты ходишь сюда, как к себе домой. Не надоело? — монотонно спросил он, в отражении оконного стекла видя, как открывается дверь больничной палаты и внутрь проходит высокий юноша с накинутым на плечи белым халатом. — Пока ты не согласишься на моё предложение, я не отстану от тебя, — улыбка Чонгука не слетела с губ даже тогда, когда Юнги развернулся и недовольно посмотрел на него. Мин Юнги не выносил то, как Чон Чонгук — парень, которого он узнал совсем недавно и который был младше аж на три года, — имел совесть с первых минут знакомства разговаривать с ним неформально. Он постоянно приходил к нему в палату, приносил еду и болтал всякую чепуху, даже тогда, когда Юнги явно не обращал на него внимания или грубо просил свалить. Он был самой настоящей занозой в заднице, которая, однако, умела разбавлять внутреннюю пустоту хоть и негативными, но живыми эмоциями. Правда, человеку, который уже давно умер внутри, они были совсем не нужны. — Как себя чувствуешь? — спросил парень, беззаботно вытаскивая продукты на тумбочку возле кровати Юнги, который, как и всегда, не собирался отвечать на вопросы Чонгука. Он надеялся, что когда-нибудь Чону надоест постоянное игнорирование, и он оставит его в покое. — Госпожа Хван сказала, что ты идёшь на поправку. Хван ГоЫн — лечащий врач Юнги, была не менее навязчивой, чем Чонгук. Она постоянно посещала его палату, проверяла состояние и пыталась поговорить, в то время как он просто хотел, чтобы все отстали от него. Новые психотропные лекарства не улучшали его самочувствие вопреки ожиданиям врачей, а лишь вызывали сонливость и усталость, которая и без того стала уже хронической. Юнги слышал, что вскоре его должны были перевести в другую больницу — психиатрическую, чтобы помочь наладить состояние, но он сомневался, что хоть кто-нибудь в этом мире мог собрать его сломанную жизнь по кусочкам. Под одностороннюю болтовню Чонгука, парень полностью абстрагировался от происходящего извне, принимая лежачее положение и подкладывая руку под подушку. В его голове совсем не было мыслей, но вместе с этой пустотой царил и мрак — густой и чёрный как смола, разъедающий разум и выедающий чувства. Он наполнял веки свинцом и вселял надежду на то, что они больше не разомкнутся, но каждый раз обманывал. — Зачем ты пришёл? Юнги всегда делал так: перебивал Чонгука, которого совсем не слушал, и задавал этот вопрос. Он знал ответ парня наизусть, но всё равно продолжал спрашивать. Он знал ответ парня наизусть, но всё равно отказывался принимать его. Нахождение Чон Чонгука в этом месте вообще было полнейшим бредом, ошибкой судьбы. — Ты задаёшь этот вопрос каждый раз. Не надоело? — поинтересовался Чонгук, копируя недавнюю интонацию Юнги. Парень по-прежнему лежал спиной к Чонгуку, который имел смелость разговаривать с ним уже не то что неформально, но и нагло. Прежний Юнги обязательно наигранно возмутился бы, дал подзатыльник нерадивому школьнику и научил манерам, но нынешнему Юнги было абсолютно всё равно. — Оставь меня. — Не оставлю. Чонгук и Юнги познакомились совсем недавно — в этой самой палате тогда, когда Мин впервые пришёл в себя после пожара, который он собственноручно устроил в своей старой квартире — той же, в которой погибла и его мама около года назад. Первые несколько дней после пробуждения Юнги ничего не понимал — во-первых он не ожидал снова увидеть свет после попытки закончить свою никчёмную жизнь, а во-вторых его организм был слишком сильно отравлен угарным газом, потому и на незнакомца в палате он совсем не обращал внимания. Однако когда ему стало немного лучше (если так вообще можно было выразиться), он узнал, что навязчивый парень с огромными глазами и неизменно красной школьной формой, поверх которой всегда был накинут белый халат, приходил не к соседу Юнги, которого совсем недавно выписали, а к нему самому. Чонгук волей случая оказался в больнице именно в тот момент, когда бессознательного Мина привезли на скорой помощи в компании нескольких врачей и пары полицейских, впоследствии занимающихся делом о поджоге и наркотиках, обнаруженных в его крови. Именно благодаря последнему, а также не самому приятному диагнозу — тяжёлой депрессии, Юнги отделался лишь огромным штрафом, лечением в психиатрии и годовым учётом у нарколога, а не тюремным заключением. Правда, почти ежедневное присутствие Чонгука в палате это всё никак уж не объясняло — он был навязчивым и преследовал совершенно непонятные цели, навещая Юнги и проявляя нездоровый, по мнению Мина, интерес к его состоянию. Если бы Чон учился на медика, то его любопытство можно было бы хоть как-то объяснить, но он был обычным школьником и, судя по эмблеме школы, вышитой на лацкане пиджака, он был отнюдь не из бедной семьи. Юнги наконец-то повернулся, встречаясь взглядом с Чонгуком — по-прежнему раздражающим парнем, что в последнее время больше напоминал соседа по палате — уж слишком много времени он проводил здесь и казался не меньшим психом, чем и сам Мин. — На часах одиннадцать утра, — вяло начал Юнги, смотря на Чонгука одним глазом, ведь второй не хотел открываться из-за сонливости, нагоняемой таблетками. — Ты вообще учишься? — Сегодня прогуливаю, — с энтузиазмом ответил Чонгук, ведь на его памяти Юнги впервые за три недели соизволил зацепиться за разговор с ним. — Составлять тебе компанию мне нравится немного больше, чем слушать уроки. — Ты поэтому приходишь сюда так часто? — Возможно. — Тогда, может, завтра перепутаешь палаты и придёшь к кому-нибудь другому? Чонгук наклонился, опираясь локтями на колени и сцепляя руки в замок перед собой. Его большие глаза на лице, всё ещё слабо сохраняющим какие-то детские черты, были отнюдь не наивными — напротив, Юнги иногда казалось, что он только притворялся школьником. — Не хочу. — Оставь меня. Говорить с Чонгуком было всё равно, что говорить со стеной — бесполезно. Он продолжал приходить и разговаривать несмотря ни на что. Так, словно ему действительно было какое-то дело до Юнги. — Опять начинается, — Чон встал, громко отодвигая стул и заставляя Юнги раскрыть оба глаза в надежде, что разозлил парня. Но вопреки ожиданиям, Чонгук всего лишь развернулся к окну, под которым находилась больничная кровать. — Почему ты продолжаешь просить меня об этом? — Потому что я не нуждаюсь ни в чьей компании. Стук в дверь не дал Чонгуку ответить. Юнги повернул голову в сторону, чтобы заметить в проёме двух женщин — молодую медсестру, в чьих руках был небольшой металлический поднос с таблетками и шприцом, а рядом с ней возрастную женщину лет пятидесяти, полноватого телосложения и маленького роста с неизменными морщинками, собравшимися в уголках глаз из-за улыбки, скрытой под маской. Он по привычке вытащил руку из-под одеяла, зная, что сейчас начнутся очередные капельницы, нацеленные на выведение токсинов из организма и восполнение витаминного баланса, в которых он совсем не видел смысла — ведь самого плохого из его организма уже было не вытащить, а самого хорошего не вернуть. — Госпожа Хван, — Чонгук поклонился, сначала посмотрев на врача, а затем на медсестру, что уже стояла возле кровати Мина, и вновь поклонился, — Госпожа Хан, доброе утро. Юнги зажмурился, но не от секундной боли при введения иглы в вену, а от раздражения и нежелания слышать эти голоса и видеть движение вокруг себя. Хан Исыль — медсестра, что ставила ему капельницу, зачастую была молчаливой и не скрывала своего отвращения к пациенту, которое было ровно противоположенным её отношению к полицейскому, первое время заходящему в палату Юнги для составления протокола, с которым она уж слишком открыто флиртовала и бросала недвусмысленные взгляды, от которых Мина тошнило ещё сильнее, чем от побочек из-за таблеток. Хван ГоЫн же, хоть и была довольно приятной женщиной, но её излишняя забота также вызывала неприязнь, как минимум из-за очевидного чувства жалости к состоянию парня и как максимум из-за того, что именно в её смену умерла его мать. Парень постарался абстрагироваться от голосов вокруг, снова уходя в свой отнюдь не радужный мир. Восемнадцать месяцев назад он был на вершине счастья — у него было всё, о чём он только мечтал: лучшая мама на свете, взаимная первая любовь, близкие друзья, ради которых он был готов если не на всё, то на многое, а поступление в престижный столичный университет предрекало прекрасное будущее. Двенадцать месяцев назад он был на грани отчаяния — у него не осталось ничего, что было дорого: мама погибла в пожаре в собственной квартире, любимая девушка сбежала при первых трудностях, друзья оказались ненастоящими, а приглашение в вуз перестало иметь значение. Шесть месяцев назад он был на дне — съёмное жилье не было его домом, бары и клубы не были его утешением, алкоголь и никотин не были его спасением, а случайные связи не были его любовью. Оставалась лишь полная ненависть к миру, который не был его местом. Месяц назад он был за пределами дна — несколько драк у баров, в которых он искал конца, а потом случайное знакомство с наркотиками, которые лишили его последнего, что у него было — себя. Дальше был только белый шум, что всё ещё стоял в ушах. Юнги почувствовал, как глаза защипало и в слёзных мешочках начала скапливаться влага, из-за чего он громко застонал, закрывая лицо куском одеяла. Он не помнил, когда последний раз плакал, ведь на протяжении нескольких долгих недель считал, что из него и вовсе выкорчевали все чувства, однако то, что сейчас творилось в его душе, требовало незамедлительно выйти наружу. За своими глухими завываниями он не услышал, ни того, как в палате наступила тишина, ни того, как дверь закрылась с лёгким хлопком.

***

      Хван ГоЫн старалась прикрыть дверь как можно тише, пока Чонгук наблюдал за этой картиной, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Может, нам не стоит оставлять его? — обеспокоенно спросил он. — Не переживай так. Исыль присмотрит за ним и, если ситуация выйдет из-под контроля, вколет успокоительное, — ответила женщина и подтолкнула Чонгука вперёд — в сторону, где располагался буфет. Парень шёл чуть впереди врача, задумчиво глядя себе под ноги. — Хоть я и токсиколог, а не психотерапевт, но думаю, что любое проявление эмоций в его ситуации — хороший признак. Пускай поплачет, если хочется. Чонгуку было довольно тяжело сохранять лицо перед Юнги. Он старался изо всех сил, но каждый раз после встречи с ним чувствовал себя опустошённым, словно из него всю энергию и силы высосали. Однако собственное состояние беспокоило его гораздо меньше состояния парня, вот уже почти месяц находящегося в стенах больницы. Оказавшись в буфете, Чонгук сделал неизменный заказ и сел за столик, за которым его уже ждала Хван ГоЫн — сестра его матери и любимая тётя, которую он иногда навещал по месту работы, ведь в другое время у них получалось видеться лишь на семейных праздниках из-за загруженных графиков как семьи Чон, так и семьи Хван. Парень прицепил к вороту белоснежной рубашки салфетку, чтобы не испачкать школьную форму едой, чем вызвал усмешку врача. Женщина имела слабые внешние сходства со своей сестрой, а вот с Чонгуком при внимательном рассмотрении похожих черт можно было найти гораздо больше. — Может, расскажешь, почему ты снова прогуливаешь школу? А я, в свою очередь, обещаю подумать, стоит ли рассказывать об этом твоим родителям. — Мне немного некомфортно в этой школе, — признался Чонгук, бездумно ковыряя рис палочками. В отличие от Хван Виён, её сестра всегда была главной поддержкой парня и всегда искренне интересовалась его жизнью — именно поэтому Чон старался видеться с ней как можно чаще, ведь с матерью было трудно поговорить о чём-то, что беспокоило, и получить ценный совет. Возможно, причиной такой любви к племяннику со стороны ГоЫн было то, что она не могла иметь собственных детей. — Вроде, всё неплохо, но мне немного не хватает моих друзей из прошлой школы. — Ты про Тэхёна и его сестру? — Сори уже давно не учится, — мотнув головой, ответил Чонгук. Его тётя, разумеется, знала о его влюблённости в сестру лучшего друга, однако постоянно забывала, что она не была его ровесницей. — Но я не только про них. У меня было ещё несколько друзей, которых мне не хватает. — Но ничего ведь не мешает вам видеться вне школы? — Нет, но это другое. Женщина отложила палочки, переставая есть, чтобы внимательно посмотреть на племянника. Она поджала губы в сочувственной улыбке, и Чонгук заметил пару новых морщинок, появившихся у её рта. — Нам с твоей матерью тоже пришлось сменить школу из-за переезда в Тэгу. Виён была ещё маленькой, поэтому довольно спокойно пережила это, а вот у меня там остались не только друзья, но и первая любовь. Так что я прекрасно понимаю твои чувства, — поделилась ГоЫн и ласково потрепала парня по волосам. — Радует лишь то, что у тебя есть возможность видеться со своими старыми друзьями. — Но если мы перестанем общаться? — Если вы перестанете общаться, то в этом не будет ничего страшного. Научиться принимать то, что старые друзья уходят — часть взросления, и в этот период важно помнить, что вместо них обязательно появятся новые друзья. — Тогда почему Юнги такой одинокий? Когда я думаю о том, что его даже некому навещать, мне становится не по себе, а он ведь всего лишь немного старше меня… В тот день, когда он впервые увидел Юнги, которого привезли сначала в реанимацию, а потом перевели в отделение токсикологии, где работала ГоЫн, он сперва лишь посочувствовал ему, ведь краем уха услышал о пожаре и серьёзном отравлении угарным газом, а также увидел слабые ожоги на его теле. Однако когда тётя рассказала Чонгуку о том, что парень пытался совершить самоубийство из-за затяжной депрессии, а затем добавила, что из-за отсутствия близких людей о нём некому было позаботиться и помочь разобраться с навалившимися проблемами, Чон потратил несколько ночей на размышления. Он не понимал: как такое могло случиться? Неужели у Юнги действительно не было никого, кто бы любил и заботился о нём? Как он мог решиться на такую смерть — поджечь свой собственный дом и себя в нём? Когда он пришёл в больницу на следующий день, то был полон решимости помочь парню финансово. Его отец без проблем дал нужную сумму, которой хватило бы не только на оплату штрафа, но и на лечение — для семьи Чон это были не такие уж и большие деньги, поэтому Чонгуку не составило проблем достать их, сказав, что хочет очередную приставку, новый телефон и обновлённый гардероб. Он планировал скрывать свою благотворительность от Юнги вплоть до его выписки из больницы, однако навещая его периодически и видя его пустой, абсолютно безжизненный взгляд, Чонгук понял, что его финансовая помощь была ничем в сравнении с тем, в чём парень действительно нуждался. От одиночества не могли спасти никакие деньги. — К сожалению, такое встречается гораздо чаще, чем ты можешь себе представить. За столько лет работы мне пришлось видеть многое в этих стенах и, поверь, ситуация с Юнги ещё не самая страшная. — Но это ведь ужасно. — Такова жизнь, — ответила ГоЫн, вновь принимаясь за еду. Она говорила так спокойно, словно они с Чонгуком обсуждали погоду, в то время как у того сердце сжималось от каждого её нового слова. — Как я уже говорила, осознание и принятие таких простых вещей — тоже часть взросления. — Вы говорите жестокие вещи. — Может быть. Но я медик, Чонгук. Если бы я принимала всё также близко к сердцу, как и ты, не смогла бы работать, — взгляд женщины смягчился. — Более того, я гораздо старше тебя и уже давно смирилась с тем, что жизнь далеко не всегда справедлива. — И, тем не менее, я же вижу, что Вам не всё равно. — Разумеется, мне не всё равно на своих пациентов. Тем более я давно знаю Юнги, — ГоЫн промокнула рот салфеткой и отставила полупустую тарелку, оставляя в ней одноразовые бамбуковые палочки. — Я не говорила тебе, но его мать скончалась именно в мою смену. Когда её привезли к нам, у неё случилась остановка сердца из-за интоксикации, и мы не смогли реанимировать её. Это фактически было невозможно из-за слишком сильного отравления и ожогов, но я тогда впервые за долгое время почувствовала вину, когда увидела лицо этого парня, приехавшего лишь через несколько часов. Ох, он был совсем плох и винил себя во всём… — Почему? — Насколько помню, он не ночевал дома в тот день, а полиция позвонила ему слишком поздно — когда всё закончилось. Мне тогда стало так жаль его — юный совсем, а уже оставшийся один. Я всё ждала, когда кто-нибудь приедет за ним в больницу и заберёт, но он так и продолжал сидеть один, не слыша и не видя ничего вокруг. — А его отец? ГоЫн пожала плечами. — Не указан в свидетельстве о рождении. Полагаю, что он у него просто отсутствует — умер, бросил, неизвестен — не знаю. Чонгук сидел так, словно воды в рот набрал. Он прекрасно осознавал, что о такой жизни, как его можно было только мечтать. У него было всё: полноценная и любящая, хоть и строгая, семья, прекрасные друзья на которых, Чонгук считал, что мог положиться, а также отличное образование. Но часто ли другим людям везло так же, как и ему? Он сомневался. — Не знаю, что было бы со мной в этой ситуации. — Тебе и не нужно. Просто цени то, что имеешь на данный момент, — женщина взглянула на наручные часы и отъехала на стуле, собираясь встать из-за стола. — И ещё, не принимай эту ситуацию слишком близко к сердцу и не привязывайся к этому парню. — Почему? — Не забывай, что он старше тебя и в его деле замешан не только суицид, но и наркотики. Не думаю, что твои родители похвалят меня, если узнают, что я одобряю твои походы к нему и закрываю глаза на школьные прогулы. — По поводу наркотиков, — начал парень, оглядевшись, и чуть понизив голос. Он собирался встать вслед за тётей, но был остановлен ей же. Женщина одними губами произнесла: «ешь». — Вы ведь говорили, что они были обнаружены в незначительном количестве, значит… — И тем не менее, — строго перебила его женщина, — они были. Мне нужно идти работать, а ты хотя бы доешь еду прежде, чем отправиться в школу, — она настойчивым тоном выделила последнее и Чонгук согласно кивнул. Хотя ему гораздо больше хотелось вернуться в палату к Юнги.

***

      Юнги искренне надеялся, что Чонгук оставит его в покое, если он притворится, что подружился с ним. Но Чон Чонгук оказался той ещё липучкой, поэтому сейчас не отставал от него ни на шаг, даже несмотря на тяжесть сумок, которые он тащил за собой по лестнице до второго этажа, где Юнги арендовал себе жилье после выхода из больницы. Парню пришлось расстаться с частью своих старых вещей, чтобы заплатить за первый месяц проживания, а потом пришлось ещё и выяснять отношения с Чонгуком, который оказался спонсором не только лечения Мина, но оплатил его огромный штраф в полиции. Юнги терпеть не мог быть в долгу перед кем-то, а быть в долгу перед школьником выходило за все рамки. Мин ввёл на двери код, который получил от хозяйки квартиры по смс, и услышал приветственный сигнал. Он вошёл в небольшой тёмный коридор, уложил свои сумки и плотно запакованный в коробку синтезатор, и пропустил вперёд Чонгука. Тот с шумом бросил два чемодана на пол, как только перешёл порог, и с облегчением выдохнул. Под их ногами начали образовываться лужи из-за быстро тающих остатков снега на ботинках. Юнги недовольно оглядел эту картину, прикидывая, где можно будет купить влаговпитывающий коврик подешевле. — Неплохая квартира, — оценил Чон, быстро разувшись и прошмыгнув комнату. — Очень даже неплохая. Юнги последовал за парнем в просторную комнату квартиры-студии, которая была единственной в этом жилище. Справа от него раскинулась уютная кухня в светлых тонах, где гармонично сочетались деревянные шкафчики и металлические поверхности. Вместо обычного стола там стояла длинная барная стойка с четырьмя стульями, где можно было удобно посидеть и поесть, а прямо напротив входа в комнату было прорезано большое окно. Рядом с ним не было никаких предметов мебели кроме большого светло-голубого ковра, поэтому Юнги планировал сделать из этого места свою музыкальную зону, отделив стеллажами от остального пространства и поставив туда синтезатор, а так же компьютерный стол. Слева от окна находился тканевый диван зелёного цвета, обращённый к кухне и телевизору, который стоял на белой тумбочке. За диваном — у стены, располагалась односпальная кровать с мягким коричневым покрывалом, а рядом с ней — вместительный шкаф, встроенный в стену, и зеркало в полный рост. Мин прошёл к кухне, взял в руки одну из нескольких бутылок воды, которые стояли на столе, и вытащил из сушилки стакан. Из-за приёма таблеток его постоянно мучила сухость во рту и сильная жажда. — Воды? — спросил он. Чонгук отрицательно покачал головой и сел на высокий стул, локтями опираясь на барную стойку. Он вёл себя так, будто был как минимум ровесником Юнги и как максимум — лучшим другом. — Что ты теперь собираешься делать? Юнги хотел ответить колкостью, но всё же решил ещё некоторое время поиграть в друзей. Да и самочувствие его было, мягко говоря, неважным, для того, чтобы придумывать остроумные ответы. — Для начала найду подработку, — ответил Мин, садясь за барный стол напротив Чонгука и принимая аналогичную позу. Он посмотрел на запакованный синтезатор, по-прежнему стоящий в проходе между коридором и комнатой. — А потом уже буду думать, что делать дальше. — Хочешь найти что-то, связанное с этим? — проследив за взглядом Юнги, спросил Чон и кивнул в сторону синтезатора. Мин запустил ладонь в короткие тёмные волосы. Он никому не рассказывал, но музыка была для него спасением тогда, когда он чувствовал себя одиноким и отверженным, стоя на грани отчаяния и безысходности. Возможно, если бы не она, он бы так и не смог выплыть из тех глубин, в которых был утоплен. Поэтому он не был уверен в том, что получать прибыль с дела, к которому испытывал столь трепетные и нежные чувства, было правильно. — Не знаю. — Я слышал, как ты играешь в больнице, — не унимался Чонгук, елозя на стуле. — Мне кажется, у тебя получилось бы связать свою жизнь с этим. Юнги, погрузившись в себя, крутил в руке стакан, наблюдая за тем, как остатки воды переливаются на дне. Несколько недель тому назад Чонгук случайно увидел, как Юнги сидел за роялем в больнице и извлекал из него прекрасные мелодии. Там была специальная комната для релаксации, где пациентам позволяли слушать и играть музыку, так как она помогала им восстанавливаться. Очевидно, эта комната была самым любимым местом Мина, который проводил там не просто минуты, а целые часы, погружаясь в мир звуков. Видимо, именно благодаря этому он постепенно начал чувствовать себя лучше. По крайней мере, он уже не желал себе смерти, хотя и как жить дальше пока тоже не знал. — Возможно. — В любом случае, я поддержу любое твоё решение, если оно не будет причинять тебе вред, — серьёзно сказал Чонгук, чем заставил Юнги перестать крутить стакан и поднять взгляд. Ему было трудно принять Чонгука — он не хотел этого до последнего. Но ещё труднее было принять то, что он успел привязаться к нему — это было ошибкой, ведь все, кто были дороги Юнги, покидали его. — Оставь эти пафосные речи, — проворчал парень, сморщившись как от кислого лимона. — Не-а. Я знаю к чему ты клонишь, но тебе не удалось избавиться от меня за три месяца, так что и впредь тоже не удастся. Чонгук улыбнулся во все тридцать два зуба, выхватил стакан из рук Юнги и допил остатки воды. Несмотря на внешнюю миловидность, он был наглее, чем кто-либо и он совсем не относился к Мину, как к старшему. Но, если вначале парня это бесило, то теперь он криво усмехался, глядя на школьника исподлобья.