56. Кофе без сахара

      В пустой квартире Сори не находила себе места. Она шаталась из своей комнаты на кухню и обратно — туда-сюда, — нервно покусывая тонкий ободок ногтя на безымянном пальце. Внезапная и абсолютно нелепая затея Тэхёна — сорваться за своей бывшей в другую страну — легла на неё растерянностью, непониманием и раздражением одновременно. Прошлой ночью брат был не в себе. Сначала увёз их домой посреди вечеринки, а уже в квартире устроил настоящий хаос: метался, пытался купить какие-то билеты, говорил с кем-то по телефону на грани истерики. Позже — развеселился. Ещё через пятнадцать минут он стоял у двери с чемоданом, запыхавшийся, но с блестящими от радости глазами, говоря, что через пару часов вылетает в Новую Зеландию — на интенсив под руководством ведущих фотографов и дизайнеров, «работающих со звёздами».       Звучало убедительно. Но Сори знала — недоговаривает.       Дело было в невысокой темноволосой девушке, что вчера раздражала Сори одним своим присутствием на вечеринке — всё время мельтешила перед глазами, проходила мимо слишком часто, будто нарочно, но в упор не замечала. Ким то и дело останавливала на ней взгляд, фыркала себе под нос и мысленно молилась, чтобы они с Тэхёном не пересеклись. Однако Господа не существовало — или это она в него не верила, — поэтому сейчас эти двое были где-то в облаках над океаном.       С тех пор как брат уехал, сна у Сори не было. Она объясняла это тревогой — мол, Тэхён хоть и был взрослым, но перелёты переносил плохо, а уж вот так сорваться в другую страну без тщательного планирования, без объяснений — чистое безумие. К тому же в последнее время с ним творилось что-то странное: настроение металось из крайности в крайность, а жалобы на головную боль звучали всё чаще. Но где-то в глубине души Сори знала — бессонница пришла не только из-за брата.       Она остановилась в прихожей напротив зеркала у двери, где её отражение тонуло в темноте и смотрело чужими глазами: смазанный макияж только подчёркивал синеву под глазами, волосы были собраны в небрежный пучок, кожа казалась почти прозрачной, а руки и ноги — тонкими, будто из папиросной бумаги. В последние месяцы Сори исхудала до минимума, и Тэхён всё пытался её накормить, пока она прятала острые ключицы под свитерами и водолазками, избегая открытых вещей.       Ким Сори ощущала, что балансирует на краю чего-то нехорошего. Внешне жизнь вроде давно вошла в привычное русло — без потрясений, без катастроф, всё будто бы нормально. Но внутри она чувствовала себя выжженной до основания: каждый день приходилось собирать себя по кусочкам, натягивать улыбку и делать вид, что всё под контролем. Самое страшное заключалось даже не в опустошении, а в непонимании его причины. Она не могла уловить, что именно грызёт её изнутри, что не даёт вздохнуть свободно. Всё выглядело правильно, спокойно, но будто что-то внутри неё давно умерло и разлагалось где-то в глубине. Порой казалось, что дни перестали различаться между собой — будто кто-то поставил её жизнь на паузу, оставив звук дыхания и тиканье часов в качестве единственных доказательств, что время всё ещё идёт. Она просыпалась по инерции, двигалась по квартире, как по аквариуму, ходила на работу и вежливо общалась с клиентами, которые любили к ней возвращаться. Но её саму не тянуло ни к людям, ни к делам — всё, что раньше грело, теперь вызывало лишь равнодушие. Иногда Сори ловила себя на том, что стоит у окна, не помня, как туда подошла. Город жил, двигался, светился огнями, а она будто наблюдала за ним из другой реальности.       Она пыталась анализировать себя, искать причины, убеждала, что просто устала, что это временно. Но чем дольше думала, тем сильнее вязла в собственных мыслях, будто в трясине. Даже зеркало стало врагом — в нём отражалось не лицо, а пустая оболочка с глазами, которые давно не горели и были пугающе похожи на глаза матери — тусклые, безжизненные, немного озлобленные.       Наклонившись ближе к зеркалу, Сори пыталась разглядеть хоть тень прежней себя — той, что когда-то бессовестно разбивала сердца мужчин, ловила завистливые женские взгляды и не прятала взгляд. Но отражение упрямо молчало. Только тусклый свет из коридора обрисовывал её бледное лицо и тонкие плечи, будто она была вылеплена из воска. И в тот момент, когда ей показалось, что тишина окончательно запечатала пространство, раздался звонок. Резкий, неуместный, будто кто-то грубо вторгся в её нарочную изоляцию. Сори вздрогнула, а слабые ногти вонзились в кожу шершавых ладоней — неглубоко, но ощутимо.       На экране домофона — лицо, которое она больше меньше всего хотела видеть этим днём.       Чонгук — очередная причина её бессонницы. Он стоял под дверью, нервно переступая с ноги на ногу, смотря то на звонок, то в камеру, и снова давил кнопку — третий, четвёртый, пятый раз. Сори просто стояла, не двигаясь. Коридор был наполнен густой тишиной, и лишь трель звонка резала сухой воздух. Она не хотела открывать. Хоть сама и оставила ему адрес на ресепшене отеля — до последнего думала, что сбежит по-английски, но в конце передумала…

      …как и сейчас.

      Сори распахнула дверь тогда, когда Чонгук уже опустил руку и, кажется, смирился с тем, что не дождётся ответа. Он поднял взгляд и его глаза блеснули, прежде чем в них проступило что-то похожее на растерянность. Перед ним стояла не та Сори, что он видел вчера вечером и не та, что жила в его памяти: исхудавшая, с осунувшимся лицом, без макияжа, в пижамных шортах и потасканной майке на тонких бретельках.       — Что, уже не нравлюсь? — бросила она, перехватив его взгляд, скользнувший по её лицу.       Он явно зацепился за тонкие морщинки у женских глаз — новые, непривычные. В прошлом ей бы и в голову не пришло, что её тридцать могут начаться вот так — с усталостью на плечах и первыми следами времени под кожей.       — Всегда нравишься.       Губы девушки дрогнули в какой-то нервной усмешке, после чего она распахнула дверь шире, позволяя гостю войти в дом. Чонгук переступил порог неуверенно, будто боясь, что в одно мгновение Сори вытолкнет его обратно — в холодный, идеально убранный холл с ещё тремя квартирами по соседству. Но вместо этого она лишь отошла подальше, прижимаясь спиной к противоположенной стене и из темноты наблюдая за тем, как он стягивает пальто, а затем присаживается, чтобы снять обувь.       Она думала, что стоит ему переступить порог и накатит знакомое, тяжелое ощущение ошибки. Она думала, что прошлое, которому не стоило показывать дорогу обратно, снова ворвётся в её жизнь и испортит всё, что только построилось. Уничтожит. Сотрёт её окончательно.       Но ничего не случилось.       И именно это бесило больше всего. Вспышка раздражения полетела прямиком в Чонгука — Сори сверлила его недовольным взглядом, поджимала губы и мысленно отчитывала за каждый вздох, каждое действие, каждую секунду существования. Едва сдерживалась, чтобы не сказать случайную гадость, которую он точно не заслуживал.       — Экскурсию по дому устраивать не буду. Сам разберёшься, — бросила она с привычным ехидством, которое уже давно перестало на него действовать.       Не отличаясь гостеприимством, Сори направилась на кухню, позволяя Чонгуку самостоятельно найти ванную комнату пока она будет заваривать чай. Руки двигались автоматически: чайник, кружки, чайные пакетики. Вода закипала, а она думала о том, что понятия не имеет, как вообще встречают гостей. В Тэгу у неё не было возможности, здесь — людей. Чонгук был первым, кто пришёл в этот дом по её приглашению.       И почему девушка на ресепшене не забыла передать посетителю из номера 1876-А бумажку с её адресом?       — Вы с Тэхёном живёте вместе, да? — голос за спиной вырвал её из мыслей.       Сори чуть прищурилась, перебрасывая чайный пакетик из одной кружки в другую — старая привычка экономить, — и наблюдая, как вода темнеет.       — Да, — коротко ответила она, не поворачиваясь. Потом сглотнула мешающий говорить ком в горле и добавила: — Но его не будет.       Пауза.       — Знаю.       Сори обернулась чуть резче, чем хотела. На секунду встретилась с его взглядом, но быстро отвела глаза, сосредоточившись на том, чтобы не расплескать кипяток, пока ставила кружки на стол. Казалось, Чонгук смотрит прямо в неё, изучает — и это заставляло нервничать сильнее. Хотелось пригладить волосы, выровнять спину, сделать хоть что-то, чтобы не выглядеть так, как сейчас. Но она лишь вытерла ладони о шорты и села на своё место.       Чонгук опустился на стул напротив — спокойно, уверенно, будто бы бывал здесь уже сотни тысяч раз. Или ей так казалось?       — Я до последнего думал, что ты снова исчезнешь, — начал он.       — Я тоже.       — Но в итоге позвала меня на чай, — в его голосе появилась улыбка. — Думал, нальёшь кофе. С сахаром.       — Я люблю без, — спокойно ответила Сори, и, когда подняла взгляд, увидела перед собой всё того же мальчишку — только теперь чуть старше, с мягкой, почти неловкой улыбкой и кружкой с чибиком железного человека в руках. — Всегда любила без сахара, если ты забыл.       Пар стелился над чаем, расплываясь между ними лёгкой дымкой. В воздухе перемешались запахи бергамота и мяты с терпким, до боли знакомым ароматом его парфюма — тем самым, который он носил ещё со времён старшей школы. Сори поймала себя на том, что вдыхает этот запах слишком глубоко и слишком часто. Одёрнула себя. Сделала глоток — и обожглась. Резко поставила кружку, пролив немного напитка на стол и наблюдая за тем, как несколько горячих струек текут к краю, а через несколько секунд исчезают под мягкой тканью салфетки в крепкой, немного грубоватой руке с длинными пальцами.       Сори вдруг поняла — скучала.       И где-то под рёбрами заныло. Но не от боли, а от осознания, что он, как и прежде, умел находить к ней дорогу, даже когда она сама её теряла.       — Я бы всё равно тебя нашёл, — тихо сказал Чонгук, убирая руку с промокшей салфеткой. — Даже если бы ты не оставила адрес. Если бы не открыла дверь, я бы забрался к тебе по пожарной лестнице. А если бы и её не оказалось — всё равно нашёл бы способ.       Глаза защипало. Она моргнула, раз за разом убеждая себя, что всему виной запах — этот дурацкий, слишком родной аромат его парфюма, на который, как она себе внушала, у неё аллергия. Но нет — дело было не в этом. Всё внутри будто дрогнуло, ожило, а потом тяжело опустилось обратно под рёбра, где уже много месяцев лежало нечто тяжёлое и неповоротливое. Сори убрала руки от керамической кружки. Ладонями провела по лицу, стараясь стереть с себя его присутствие, его взгляд, и то, как снова почувствовала себя живой.       Из-за него.       — Боже, какой же ты навязчивый, — выдохнула она, пытаясь изобразить раздражение, но голос предательски дрогнул. Получилось не язвительно, а как-то слишком по-человечески, с тихим срывом на последнем слове — всхлип. — Кажется, я никогда от тебя не избавлюсь.       — Не-а.       Размашисто растерев лицо, девушка вновь посмотрела на парня. Теперь уже без попытки спрятаться. И вдруг позволила себе это странное безрассудство: просто смотреть. В эти до невозможности знакомые глаза, где всё ещё было место для неё.       — Тогда поцелуй меня. Снова.       Чонгук застыл. Как будто слова Сори застряли где-то между реальностью и воображением. Он молчал, а она — считала удары сердца, один за другим, каждый громче предыдущего. Секунды тянулись вязко, почти мучительно — у неё было время передумать. Но отступать не хотелось. Впервые за долгое время Сори ощущала внутри не пустоту, а отчаянное, живое желание. Может, глупое, может, неправильное — но её. Настоящее. Даже если завтра он вернётся в Тэгу, а вместе с ним исчезнет и то мимолётное тепло, которое сейчас едва греет грудь.       Она провела языком по пересохшим губам, пока смотрела, как Чонгук обходит стол. Его шаги казались нарочно медленными, будто он боялся спугнуть момент, в котором они застряли. Когда он оказался рядом, то опустился на одно колено — движение получилось каким-то неуверенным, неловким, — теперь его лицо было немного ниже её собственного. Вопреки ожиданиям, в ней не шевельнулось раздражение. Сори смотрела на него, будто пыталась запомнить заново: едва заметное дрожание ресниц, неуверенность в линии губ, морщинка между бровями — так хотелось разгладить её большим пальцем. Она больше не видела в нём того навязчивого друга младшего брата; перед ней был мужчина, которому, казалось, нужна была только она.       Любая — плохая, грубая, виноватая, испорченная, сломанная, пустая.       Сори наклонилась первая, позволяя себе поцеловать его — не мягко и нежно, не настойчиво и страстно, а как-то по-своему. Она не пыталась понравиться, не старалась быть аккуратной; просто делилась тем, что внутри слишком долго не находило выхода. Буквально отравляла его своими чувствами. Чонгук ответил сразу, без колебаний. Его ладонь легла на её талию. Вторая рука осторожно скользнула к затылку, нежно поглаживая кожу головы под волосами — так, будто он просил прощения, которого не должен был просить. И в какой-то миг Сори показалось, что он всё понимает: знает, через что ей пришлось пройти, утешает.       Но нет.       Он не мог знать — только чувствовать.       Девушка обхватила двумя руками лицо Чонгука, углубляя поцелуй и жмурясь от собственных действий. Под рёбрами всё сжималось, но она продолжала целовать его так, как будто пыталась вспомнить, как это вообще делается. Несколько раз ей даже казалось, что она всё делает неправильно: слишком резко, слишком нервно, слишком мокро, слишком не так, как он, наверное, представлял. Но Чонгук не отстранялся. Его рука всё крепче сжимала ткань майки, а другая — осторожно, будто боясь спугнуть, — прижимала ближе. Воздух между ними пах им — этим узнаваемым парфюмом, впитавшимся в память. Аромат пробирался всё глубже, вызывая предательские мурашки на коже и влажный блеск на её ресницах.       Не прерывая поцелуй, Сори скользнула пальцами по его шее, нащупала подушечками неровный ритм пульса и опустилась ниже — к ключицам, где кожа была горячей, чуть вспотевшей. Пальцы дрожали, когда она дотронулась до первой пуговицы на его рубашке — тёмно-синей, шёлковой, явно дорогой и идеально выглаженной, как будто сам Чонгук был воплощением порядка, которого в ней не было никогда. Пуговица за пуговицей — до середины груди, где тонкая ткань разошлась, уступая место телу. Тёплому, живому. От прикосновения к голой рельефной груди девушка вздрогнула и выдохнула — судорожно, тревожно.       Чонгук остановился.       — Сори? — тихо позвал он, костяшками пальцев касаясь её щеки. Он наклонил голову, заглядывая в её глаза. — Ты в порядке? Ты побледнела.       — Конечно в порядке, — ответила она слишком резко, почти оттолкнув его фразой, а откровенная ложь повисла в воздухе между их лицами.       Он смотрел долго, внимательно, настороженно, но ничего не сказал — просто ответил на её новый поцелуй. Напористый, требовательный. Совершенной непохожий на тот, что был в самом начале. Последние пуговицы на его рубашке поддались, и ткань мягко сползла с плеч, шуршанием упав на плитку. Сори ненадолго оставила губы Чонгука в покое, позволяя себе осмотреть его. Она провела руками по крепким плечам, по изгибам бицепсов, наблюдая, как мышцы перекатываются под кожей. Сори видела и более мускулистых, и более худых мужчин — но почему-то никто из них не вызывал в ней этого странного интереса.       Возможно, потому что только его она помнила ещё ребёнком?       — Что, красавчиком вырос? — пошутил Чонгук, будто прочитал её мысли, и на секунду в его голосе мелькнуло то самое мальчишеское — игривое, по-своему обаятельное.       — На четвёрку потянешь.       — Думаешь, стоит подкачаться? — он показательно напряг руку под её ладонью, и мышцы снова ощутимо напряглись.       — Всё равно выше четвёрки не дам, — отозвалась она, толкнув его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы он отпрянул. — Следующая дверь после кухни — моя спальня. Подожди меня там.       Чонгук молча кивнул, прежде чем направиться туда, а Сори нервно уткнулась лицом в ладони. Несколько глубоких вдохов подряд — в попытке сбить сумасшедший сердечный ритм, унять дрожь, не дать телу окончательно выйти из-под контроля. Мысли толпились, давили, гудели под черепом. Волнение, возбуждение, стыд, страх — всё смешалось в плотную вязкую массу, и Сори чувствовала, как эта смесь медленно вытесняет воздух из лёгких. Плечи подрагивали, дыхание сбивалось, грудь сжимала привычная тяжесть — та самая, с которой у неё часто начинались приступы панических атак. На секунду показалось, что сейчас всё повторится, что она сорвётся, что её собственное тело предаст её.       Нет. Не сейчас.       Она стиснула зубы и заставила себя выпрямиться. Желание переступить через своё прошлое, через всё что её ломало, было сильнее страха. Раньше секс для неё был просто физическим действием — привычкой, потребностью, как сон или еда. Но теперь она хотела чего-то большего. Сори хотела почувствовать себя живой, ощутить тепло рядом — то самое, о котором другие говорили с придыханием, которое в книгах называли любовью, а в фильмах снимали в замедленном кадре под музыку.       Если не получится с Чонгуком — не получится ни с кем.       Сори провела ладонями по лицу, стирая слабость, и пару раз несильно шлёпнула себя по щекам — вернуть реальность, вернуть контроль. Затем поднялась — резко, будто боялась, что если не встанет сейчас, то передумает. Её отражение в зеркальной поверхности микроволновки уже не было таким чужим: взъерошенные волосы, припухшие от поцелуев губы, упавшая бретелька майки.       Она направилась в спальню. Шла быстро, почти бегом. В глазах мелькали очертания мебели, привычные контуры прихожей, но сознание отказывалось их фиксировать. Она цеплялась за движение — за сам процесс — чтобы не дать голове снова скатиться туда, где жила память.       Лишь бы не вспомнить.       Но память, как всегда, была быстрее. Имя всплыло само, за ним — лицо, что приходило к ней в кошмарах. Почти каждый грёбаный день. Она просыпалась то в поту, то в слезах, то всё вместе. Не могла забыть. Помнила. Каждую секунду помнила. И даже сейчас, когда она с грохотом распахнула дверь спальни, на мгновение — крошечную, мимолётную секунду — вместо Чонгука, сидящего на не заправленной кровати, перед глазами всплыл другой. Старые раны, от которых не осталось ни шрамов, ни следов на теле, снова заныли.       — Включи торшер, — выдавила Сори, из последних сил стараясь контролировать свой голос.       Хотя за окном был день, небо затянуло тучами, и в комнате царил полумрак — черты лица Чонгука были расплывчаты, и только включённая лампа позволила бы ей разглядеть его полностью. И когда он выполнил её просьбу, а небольшая комната озарилась ярким светом, Сори смогла взять себя в руки — теперь она чётко видела лицо парня напротив. Он не походил ни на кого, кого она знала, и, главное, ни на кого из тех, кто когда-либо причинял ей боль.       — Такой яркий… — чуть скривившись, пробормотал Чонгук, отворачивая лицо от света лампы.       Сори приблизилась и, не раздумывая, устроилась у него на коленях, тщательно всматриваясь в красивое лицо, будто снова проверяя, кто перед ней. Его глаза всегда были тёмными, но сейчас казались ещё темнее, как будто в глубине скрывалось пылающее чёрное пламя. Чонгук сидел неподвижно, словно ощущал её напряжение или просто не верил собственному везению, поэтому не проявлял инициативы в действиях.       — Ты точно в порядке? — осторожно спросил он, стягивая резинку с её волос.       В глубине души этот вопрос грел Сори, но на поверхности вызвал лишь раздражение.       — Спросишь ещё раз — и не в порядке будешь ты.       Весёлый смех заполнил комнату. Не глубокий мужской, а задорный юношеский — так подходящий Чонгуку. Сори невольно опустила взгляд на его рот, отмечая ровные, светлые передние зубы, которые почему-то всегда напоминали ей кроличьи. Мило. Настолько мило, что она не удержалась и коснулась кончика его носа поцелуем — совершенно неподходящим для неё, и поэтому совершенно неожиданным.       Чонгук перестал смеяться. Его взгляд скользил от одного её глаза к другому, словно читая как открытую книгу, а затем опустился ниже — на переносицу, на маленькую родинку на щеке, на родинку на носу — такую же, как у Тэхёна, — и наконец на губы.       Он поцеловал первым. Пальцы мягко проскользнули под её майку и задержались на коже, очерчивая круги — чуть неуверенно, почти благоговейно, не поднимаясь выше талии. У Сори перехватило дыхание. Не от страха — хотя и он был где-то рядом, на самом краю сознания, — а от этих новых, непонятных для неё ощущений — тех, что появились недавно, или тех, что она прятала слишком долго.       Всё происходящее казалось нереальным: тепло под пальцами, тихое шуршание ткани, осторожность в каждом движении. Даже лёгкий стук дождя за окном будто отбивал ритм их дыхания. Сори подняла руку, провела ею по его щеке, на секунду остановилась у линии подбородка и переплела пальцы с его — почти машинально, тело действовало само. Чонгук склонился к ней ближе, коснулся губами шеи — так бережно, словно прикасался к чему-то хрупкому, способному раствориться от малейшего нажима. В прошлом она бы разочаровалась — назвала бы это чрезмерной слащавостью, — но сейчас… сейчас была благодарна.       Прежде, чем повалить их на матрац и утонуть в лиловом постельном белье, он одним плавным движением зацепил край женской майки, будто случайно, — и снял. В следующую секунду Сори уже ощущала, как их тела падают на кровать, погружаясь в прохладные волны хлопковой материи. Её губы настигли его снова — настойчиво, почти вызывающе, как умела только она. Но под этой дерзостью чувствовалось напряжение, зажатость, будто каждый мускул сопротивлялся, будто всё внутри неё боролось, сжималось от страха.       Она знала, что всё выглядит не так, как он, вероятно, представлял себе в своих юношеских фантазиях. Однако большего дать не могла.       — Нет, — твёрдо произнесла Сори, когда он попытался перевернуть её на спину. — Я не буду внизу.       — Хорошо, — без лишних вопросов.       На этот раз Чонгук забрался ладонями под пижамные шорты — всё так же ласково и осторожно, будто проверяя, сколько можно позволить себе. Вот только теперь Сори явно ощущала, как за каждым прикосновением стоит усилие, попытка удержать себя от того, чего он хотел больше, чем позволял показать. Она подставила шею под влажные поцелуи, закрыла глаза и попыталась отпустить всё — мысли, страхи, себя. Получалось… частично. Лучше чем она думала, но всё ещё недостаточно хорошо. Как будто внутри неё что-то всё ещё держало оборону, не позволяя расслабиться полностью.       Он точно понимал, что что-то не так — эта мысль не давала ей покоя, отвлекала.       И когда девушка зажмурилась, чувствуя руку Чонгука слишком далеко под своим бельём, он притормозил. Выдохнул ей в шею — горячо, почти с досадой, — и провёл носом по линии челюсти. Его пальцы нашли её лицо, обхватывая его бережно, с трепетом. Сори открыла глаза — и встретила тот самый взгляд: чистый, взволнованный, по-мальчишески нежный.       Влюблённый.       — Я могу остановиться, Сори, — тихо, но настойчиво сказал он — так, чтобы она точно услышала. — Если тебе некомфортно, если что-то не так…       — Нет, — перебила она. — Не останавливайся.       — Уверена?       В ответ она просто кивнула. Губы дрожали, но взгляд был твёрдым. И в тот момент Сори впервые за долгое время почувствовала — не страх, не растерянность, — доверие. Простое доверие. Она снова закрыла глаза и тьма за веками не принесла с собой ни призраков чужих лиц, ни кошмаров наяву.       Чонгук мягко заправил свисающие по обе стороны от лица женские волосы, а после нежно провёл большим пальцем по губам Сори, вынуждая её снова поднять на него взгляд.       — Смотри на меня.

***

      — Разве ты не бросила курить после окончания школы?       Чонгук лежал, раскинувшись на смятых простынях и опёршись головой на согнутую руку. Вторая блуждала от запястья до ладони Сори, перебирая и переплетая их пальцы. Ливень за окном всё не унимался: тяжёлые капли дробили по помутневшему стеклу, металлическому отливу, приглушая звук двух голосов в спальне.       — Начала снова, когда мы переехали в Сеул, — ответила Сори чуть хриплым голосом, словно только проснулась.       Она с лёгким прищуром смотрела, как он невзначай касается её пальцев, потом ногтей — обломанных, с неровными краями, местами покусанных. Чувствовала себя странно. С одной стороны страх — тот самый, что ходил за ней по пятам все эти годы, — подотпустил. Переспать с кем-то после Джихёна оказалось не так страшно, как она себе представляла. Было не больно, не унизительно. И ей точно не хотелось умереть после этого. Чонгук был предельно внимателен к каждой её эмоции и предельно деликатен в каждом своём действии. Будто всё знал. Но с другой стороны Сори до сих пор казалось, что её тело покрыто грязью, которая не смывалась ни слезами, ни душем.       Тем не менее, она повторила бы.       Не сейчас. Позже.       Ким повернулась к парню, положила ладонь ему на грудь и чуть прижалась, уткнувшись носом в его ключицу. Теперь от него пахло шампунем и каким-то своим собственным запахом, исходящим от гладкой кожи — сильным, дурманящим. Он не вызывал отвращение, как от большинства мужчин, с которыми она спала. Напротив. Сори сделала глубокий вдох и выдох, вместе с которым разнеслись мурашки по спине. И в ту же секунду ощутила слабое сожаление. Почему она не могла сказать ему «да» раньше? Почему потратила так много времени на тех, кто сейчас даже имени её не вспомнит? Почему считала его чувства к ней чем-то несерьёзным: детским лепетом, юношеским влечением?       Теперь она понимала: он любил. По-настоящему. Это читалось в каждом взгляде, в каждом осторожном касании. Во всём. Без исключения.       — Понятно, — сказал он после короткой паузы, и улыбка на его лице вышла чуть натянутой. — Если бы я был на твоём месте, то вообще с ума сошёл бы.       Она не сразу поняла, о чём он. На мгновение подумала, что он говорит о Джихёне, но потом до неё дошло — он имел в виду совсем другое. Отчима. Тэхёна. Суд.       — Ты бы никогда не оказался на моём месте.       Чонгук провёл пальцем по её ладони, задержался у основания большого пальца и сжал чуть крепче. Свет торшера мягко подсвечивал его лицо.       — Я всю ночь думал над твоими вчерашними словами, — голос парня стал чуть тише, ниже. — Про моего папу.       — Всё ещё не веришь, что он мог так поступить?       — Верю. Я верю тебе больше, чем кому-либо ещё, Сори, — он посмотрел на девушку своим наивным детским взглядом, как у потерявшегося оленёнка. — Просто… тяжело это принять. В моём мире отец всегда был кем-то вроде компаса — правильным, честным. А теперь… я запутался и не понимаю, где север. Извини, если задел этим тебя вчера.       Сори была безжалостна:       — Даже если бы твой отец не поступил как последний ублюдок, мы бы всё равно уехали из Тэгу. Так что можешь продолжать ставить его на пьедестал, если тебе так легче.       — Зачем ты так?        — А ты? Что толку от твоих извинений?       Чонгук начал было что-то отвечать, но его дыхание прервалось, и на губах повисла пауза. Брови опустились к переносице, а пальцы перестали бездумно играть с её ладонью. Сори смотрела на него с той самой колкостью, которая принадлежала исключительно ей — критичной, едкой, почти воспитательной. Она знала: в этой колкости — и защитная кожа, и панцирь, и жалкая попытка не сдаться. Всегда. Даже, если она неправа.       — Разумеется, — он вяло усмехнулся, пытаясь вернуть в тон прежнюю лёгкость. — Я и забыл насколько с тобой непросто.       Она фыркнула, хотя внутри всё сжалось. Чонгук не понимал — и это бесило сильнее, чем если бы он выгораживал отца. Он был слишком добрым, слишком чистым, и именно поэтому — беззащитным. Совсем не похожим на тех, кто его воспитал. Белой вороной. Просто потому что их мир, наполненный богатством, влиянием и безнаказанностью — это не просто сеть родственных связей, а машина манипуляций и лжи, которую она ненавидела всем сердцем.       Мысль о том, что отец Чонгука не просто подтолкнул их с братом к отъезду, а сделал это, чтобы спасти насильника — убивала. Медленно, мучительно. Что же будет, если сам Чонгук узнает правду? А мог бы он сам поступить так же, как и его мерзкий папаша?       «Да нет. Он не такой», — на повторе играло в голове ответное.       Однако где-то в глубине души оставалось тревожное сомнение, от которого она не могла ни спрятаться, ни убежать.       — И всё же. Я этого так не оставлю.       — Что, собираешься мстить отцу? — в её интонации проскользнула ехидная, чуть ядовитая усмешка.       — Для начала — поговорю.       Его голос был тихим, почти шёпот, но в нём слышалась странная, непривычная решимость. Сори смотрела на Чонгука, стараясь прочитать в его глазах, осознаёт ли он, во что влезает. И впервые за долгое время ей стало не по себе не из-за собственных демонов, а оттого, что он мог действительно стать другим — не мальчишкой, которого хочется пожалеть, а мужчиной, который способен на действия с шансом причинить боль.       Способен ли?       — Нет, — сказала она излишне резко, садясь на кровати и подтягивая колени к груди. — Ты не будешь с ним говорить.       Чонгук моргнул, приподнимаясь на локте.       — Почему?       Она отвернулась, натягивая одеяло выше груди, как будто пряталась. Дождь за окном стал плотнее, и на мгновение ей показалось, что комната плывёт вместе с каплями на окнах.       — Потому.       — Сори…       Он тоже сел, осторожно коснувшись ладонью её сгорбленной спины. Касание было лёгким, едва ощутимым, но оставляло приятное покалывание на коже — такое, что хотелось тотчас спрятать свои иголки обратно.       — Ты не понимаешь, — Сори закрыла глаза и глубоко вдохнула, собирая себя по кусочкам. — Просто не трогай эту тему.       — Тогда объясни, чтобы я понял, — в его голосе прорезалась настойчивость. — Я не могу просто сидеть, когда знаю, что это связано с тобой. Тем более, если в этом замешан мой отец. То, что он сделал — не ошибка. Это преступление. Против тебя, против твоего брата, против меня. Если бы я знал, я бы нашёл другой способ помочь вам.       — Замолчи, Чонгук, — она резко повернулась, а глаза сверкнули злостью за которой скрывался страх. — Ты не знаешь, как всё было. Не лезь туда, куда не должен.       — Правда считаешь, что я не должен? — он выгнул бровь. — Когда увижу его, то не смогу молчать, Сори. Разве ты не понимаешь? Разве ты не такая же? Почему ты молчала всё это время? Почему убежала? Почему просто приняла его условия и ничего не сделала?       «Какой же ты всё ещё глупый ребёнок», — подумала Сори. Внутри всё свело от напряжения, полностью вытесняя из организма недавнюю лёгкость. Она была как струна, готовая вот-вот лопнуть. Злилась. Раздражалась. Не понимала, как Чонгук может продолжать жить, смотря на мир через розовые очки. Неужели он действительно не понимал?       — Потому что я не могла иначе. Если бы я открыла рот, твоя семья раздавила бы нас. Меня. Тэхёна. Всех. Он угрожал мне. Прямо. И мы были не в той ситуации, чтобы бороться за «справедливость», — её голос дрожал, почти срывался, но она сдерживала слёзы.       Чонгук провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя всё, что только что услышал. Долго молчал. Просто смотрел, как она дрожит, прижимая одеяло к себе. Не понимал? Не верил? Осуждал?       Матрац запружинил, когда Чонгук опустился обратно, растянувшись на простынях. Пустой взгляд скользил по потолку, а Сори тихо стирала с лица дорожки слёз, лениво ползущие вниз. Она не хотела, чтобы он видел их. Прикусила губу так, что почти чувствовала вкус крови, и тихо втянула воздух носом, пытаясь не шмыгнуть. Внутри всё взрывалось, и сейчас она ощущала это гораздо ярче, чем обычно — будто мир перевернулся и оставил её наедине с собственной слабостью.       Совсем на неё не похоже.       — Ты не должна больше тащить это одна, — прошептал Чонгук, осторожно обхватив её предплечье, а затем потянув к себе. Сори безвольной куклой рухнула в его объятия. — Ты не должна жить в страхе. Так не должно было случиться.       — И тем не менее.       Чонгук сжал её худую фигуру, прижимая влажное от слёз лицо к груди. Другая его ладонь бережно гладила волосы на затылке, пытаясь успокоить. Перебирал прядь за прядью, но не делал больно даже несмотря на то, что волосы были спутавшиеся. Сори не выдержала и прикрыла глаза. Ей хотелось оттолкнуть его, сказать что угодно, лишь бы вернуть привычную дистанцию. Но вместо этого она просто выдохнула, чувствуя, как что-то внутри медленно оттаивает.       Это было неправильно. Всё — его доброта, его тёплые руки, то, как он смотрел на неё.       — Не будь со мной таким.       — Каким?       — Добрым. Я не заслужила.       Она первой переплела пальцы с его. В груди билось противоречие, а эмоции вырывались наружу. Слишком много злости. Слишком много нежности. Слишком много обиды.       Слишком много…       — А кто заслужил?       — Твоя жена, например, — пробормотала Сори.       На мгновение грудная клетка Чонгука застыла. Он замер, пока она сжимала и разжимала его пальцы. Обручального кольца не было — Ким заметила это сразу. Он оставил его в машине или в кармане пальто — неважно. Потому что факт оставался фактом: он был женат и принадлежал кому-то другому.       Сори опоздала.       — Я разведусь с Соён сразу, как вернусь в Тэгу. Я не люблю её. Этот брак просто был нужен нашим семьям, но теперь мне плевать.       — Соён? — нахмурилась Сори, приподнимая голову. — Знакомое имя. Я её знаю?       Чонгук кивнул, беспечно ответив:       — Знаешь. Это сестра Джихёна. Ты с ним встречалась, помнишь?       Сори замерла, чувствуя, как имя «Джихён» ударило прямо в грудь, отрезав все мысли, кроме одного — паника. Холодный ужас очень медленно, практически мучительно растекался по телу, отражаясь в остекленелых глазах. В ушах зазвенело — не шум дождя, не голос Чонгука, а что-то страшное, воющее, норовящее порвать ушные перепонки. Паника подступила к горлу так внезапно, что Сори не сразу заметила, что задыхается — только лишь тогда, когда тело на автоматизме вновь приняло сидячее положение.       Как бы сильно Ким ни копила отвращение к отцу Чонгука, ко всей его семье, это казалось лишь бледной тенью её ненависти к Джихёну, — тому самому, частью семьи которого теперь был её Чонгук.       — Сори…       — Уходи, — выдохнула она, и голос сорвался в хриплый шёпот, который тут же превратился едва ли не в крик. — Уходи!       Чонгук схватил её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза, но Сори не могла встретить его взгляд. Тьма за закрытыми веками была сплошной, её тело дрожало, а слёзы текли бесконтрольно, оставляя мокрые дорожки на щеках. В голове — шум. Истерика. Каждое запертое воспоминание вырывалось наружу — яркие, болезненные картинки.       Время не лечило. С каждым годом было всё хуже — до такой степени, что она больше не могла слышать это имя нигде: ни на улице, ни по новостям, ни в кино.       Джихён был её личным орудием пыток.       — Да посмотри ты на меня, — прорвался через шум её всхлипов голос Чонгука. Он крепко схватил её за лицо — уже не так осторожно, как раньше, — и буквально вынудил смотреть на себя. — Сори, что происходит?       — Уходи! — прошипела она, пытаясь вырваться из его рук, но тщетно. Тело не слушалось, голос тоже. — Уезжай! Проваливай!       — Сори, кто тебя обидел? — Чонгук упорно преследовал её взгляд, мотая головой туда-сюда, как бы девушка не пыталась сбежать от него.       — Ты.       — Не ври, — его пальцы крепче сжали подбородок, мягко, но непреклонно, в надежде остановить истерику. — Кто? Соён? — следующее имя он произнёс осторожнее: — Джихён?       Сори застыла. Чужое имя в очередной раз прострелило её насквозь, не забыв задеть каждую косточку. Сломало. Она встретила его взгляд. Тёплые глаза, полные тревоги топили и одновременно были спасением. Якорем. Который сначала прибил ко дну, а потом помог выбраться. Рука Чонгука на мгновение сжала подбородок девушки сильнее, а после — безвольно упала на лиловую простынь.       Он понял.