55. Любое её «люблю»

      Ким Тэхён обожал самолёты. Для него не было ничего более романтичного и вдохновляющего, чем парить среди бескрайнего неба, мягких облаков и ослепляющего солнца. Это была его отдушина, пространство между реальностью и мечтой.       Однако аэропорты — совсем другая история. Толпы, суета, бесконечные очереди, завышенные цены в магазинах, где булочка с тунцом стоит как билет в бизнес-классе — всё это вызывало в нём раздражение, которое он привык прятать за спокойной маской.       Он сидел в зале ожидания, кривя губы в привычной гримасе, и несколько минут внимательно всматривался в ряды металлических кресел напротив, пытаясь выловить в лицах других пассажиров отблески собственной нервозности. Но нет. Кто-то спал, развалившись на сидении как медуза, кто-то листал телефон, пряча уши в наушниках. Некоторые тихо переговаривались или жадно грызли картошку фри из близлежащего Бургер Кинга.       Взгляд Тэхёна остановился на розовом переплёте в руках женщины европейской внешности — та сидела рядом с ним в прошлом рейсе, а сейчас расположилась напротив. Книга называлась «Эпоха невинности» Эдит Уортон. Он попытался прочесть название про себя, на английском, но каждый раз спотыкался. Последнее слово он менял в голове наугад: инносенс? иннэсэнс? Едва он сосредоточился, как по соседству раздался громкий вздох, затерявшийся в очередном объявлении о посадке.       — Проснулась? — мягко спросил он, повернув голову к Джиа, которая уже минут сорок дремала на соседнем кресле.       Её ноги всё ещё стояли на полу, но туловище было вытянуто вдоль двух кресел. Она медленно моргала, осторожно поправляя под головой рюкзак — её импровизированную подушку — и пыталась вернуть себя в реальность.       — Ага, — пробормотала она, даже не повернувшись к нему.       Она избегала его. Ни взгляда, ни случайного касания — как будто даже воздух между ними был чужим. Будто одно неверное движение, и всё, что с таким трудом зашито внутри, снова порвётся.       Только раз — вчера ночью — позволила ему дотронуться. Когда он нашёл её в коридоре отеля: со скинутыми туфлями, размазанным макияжем и распухшими от слёз глазами. Она всхлипывала так, будто где-то внутри неё выключили свет, отчего ей стало очень страшно. Тэхён ни о чём не спрашивал. Просто помог подняться и довёл до номера. Остался. Сидел рядом, пока она срывалась, ревела в подушку, ругалась шёпотом, материлась сквозь зубы, а потом замолкала и снова начинала по кругу.       Ему не нужны были объяснения. Он знал, под чьей дверью нашёл её, ведь за пару часов до вечеринки он и сам стоял у этого номера — пришёл поздравить Юнги с премьерой. Тот выслушал вежливо, пожал руку и почти сразу захлопнул дверь, как делают перед теми кого терпеть не можешь, но приходится.       «Не получится у нас наладить отношения. Не получится», — подумал тогда Тэхён.       В тот вечер, кажется, не только перед ним Юнги закрыл дверь. И, глядя на то как Джиа плачет из-за другого, он чувствовал себя жалким. Слишком поздно пришедшим, слишком многого не понявшим. Он чувствовал себя последней дрянью. Самым отвратительным человеком в этой стране.       И был им, если на то пошло.       — Я отойду покурить, — сказал Тэхён глухо, не столько Джиа, сколько в пустоту.       Он поднялся, пододвинул чемодан поближе к девушке — коричневый, новый. Сон снова села, массируя затёкшую шею. Глаза её были опухшими, но уже не влажными — всё, что можно, выплакано.        — Ага, — ответила она, мазнув по нему механическим взглядом, как будто случайно задела плечом в узком проходе.       А он ведь знал ещё вчера, в банкетном зале: не отпустит. Не опять. Не сейчас. Он смотрел, как она стоит в этом облегающем платье — чужая, красивая, родная до дрожи — и внутри него что-то оборвалось. Понял. Всё. Больше не уедет, не спрячется. Ни перед ней, ни перед собой.       — Я поеду с тобой, — сказал он ей ночью, когда она уже почти замолчала.       Некоторое время они находились в тишине. Она — у края кровати, он — у окна. Тэхён уже прикидывал, как в четыре утра будет покупать билет на самолёт, оформлять разрешение на въезд в чужую страну, врать сестре, что всё под контролем.       Но Джиа посмотрела на него как на идиота.       — Нет, — сказала твёрдо. Чётко. Без лишнего дрожания, что было ещё минуту назад. — С какой стати тебе ехать со мной? Это не серьёзно, Тэхён. Между нами ничего нет.       И это «ничего» он запомнил лучше, чем любое её «люблю».       «Зато между тобой и Юнги есть?» — хотелось бросить с усмешкой.       Хотелось, но он сдержался. Потому что в глубине души понимал: она права. Между ними ничего не осталось. И он сам это разрушил.       — Я должен поехать с тобой. Нам нужно поговорить, — произнёс он, стараясь звучать спокойно.       — Нам не о чем говорить, — отрезала она.       Она уже не напоминала ту девушку, которая когда-то смотрела на него снизу вверх, засыпала в его одежде и выдыхала его имя в шею. Ни капли прежней Джиа — ни той, что верила в него, ни той, что час назад всхлипывала в темноте, пока он просто сидел рядом. Сейчас она была жёсткой. Колкой. Словно только теперь до конца осознала, как низко дала себе упасть перед ним — и возненавидела себя за это.       — Это неправда, — сказал он и шагнул ближе. — Может, ты и решила всё для себя. Но у меня остались вещи, которые я должен сказать. Которые должен объяснить. Просто… выслушай.       Она не отступила. Только скрестила руки, выставив между ними невидимую преграду. Смотрела устало, хмуро.       — Ладно. Я слушаю.       — Нет. Не так. Мне нужно время. И я хочу, чтобы ты услышала, а не просто отмахнулась, — он кивнул на её лицо, где ещё блестели следы слёз.       Просто факт: сейчас — не момент.       — То есть ты настолько хочешь, чтобы я тебя выслушала, что готов лететь со мной в Новую Зеландию? — в её голосе мелькнуло что-то… не то чтобы насмешка, но оттенок неприятной иронии.       Раньше Джиа так не говорила. С ним.       — Да, — почти упрямо. — У меня есть деньги. Я куплю билет, любой. Только позволь мне поехать с тобой.       — А дождаться моего возвращения ты не можешь? Две недели, Тэхён. Всего две недели.       — Ты сбежишь.       Она замерла. Отшатнулась. Так, как если бы он не просто сказал это, а врезал ей. Без предупреждения. Прямо под рёбра.       Он отвёл взгляд первым. Горло сдавило, воздух стал липким, пересохло во рту — как будто всё внутри разом сжалось от стыда.       — Я? — глухо переспросила Сон, медленно указав на себя рукой. Кольцо на её пальце чуть блеснуло в мягком свете включённого торшера. — Я никогда ни от кого не сбегала. В отличие от некоторых, — язвительно.       — Джиа…       — Тэхён, — строго, — я не хочу делить с тобой этот полёт. И слышать твои оправдания тоже. Я не держу на тебя зла — это правда. Но просто… я больше не хочу туда, где всё крутится вокруг тебя.       Она взмахнула волосами — резко, чуть раздражённо. Всё в этом жесте говорило, что она отмахивается и от него тоже — Тэхён воспринимал это именно так.       — Мы расстались сто лет назад и я не хочу ворошить прошлое, — голос у неё был ровный, даже твёрдый, но последние слова прозвучали тише, будто потеряли силу на выдохе. — Единственное, чего я сейчас хочу — это разобраться с настоящим.       И всё же в этой новой Джиа что-то оставалось прежним — упрямство в голосе, намеренно жёсткие акценты, будто она заранее готовилась к обороне. И одновременно — та самая, почти детская неуверенность, как будто она всё ещё ждала, что от её слов отмахнутся. Только вот теперь она, казалось, стояла выше его растерянности и надежд, отодвигая их куда-то за границы собственных приоритетов. Сон больше не виделась ему маленькой, хрупкой и зависимой от чужих взглядов и решений.       Его взглядов. Его решений.       — Я знаю, — он провёл рукой по затылку, а затем сцепил пальцы за шеей. Всё вокруг казалось слишком громким — тишина в комнате звенела, лампа гудела.       Видеть Джиа в номере дорогого отеля — босиком на светлом ковре, в мягком, нейтральном свете — было почти неправдоподобно. Точно так же, как и его — в костюме от Celine, с банковской картой в кармане, на которой лежало больше, чем когда-либо было на счету у всей его семьи.       Он чувствовал себя так, словно попал в чужую версию собственной жизни. Впервые за эти годы.       — Но?.. — всё же уточнила она.       — Но мне нужно закончить это всё, — Тэхён выдохнул сквозь зубы. — Не с тобой. С собой.       И Джиа согласилась. Не сразу — сначала молчала, долго и выжидающе смотрела, будто решала, стоит ли вообще тратить на него ещё хоть каплю усилий. Потом махнула рукой, как отмахиваются от назойливой мухи, и бросила короткое:       — Делай что хочешь.       И он сделал.       За безумные деньги урвал один из последних билетов на тот же рейс до Окленда — с пересадкой в Сингапуре, как у неё. Подал электронные документы на въезд в Новую Зеландию — и, к его удивлению, уже через полтора часа получил на почту разрешение. Повезло. Съездил домой, сгрёб в сумку вещи, документы, зарядку — всё на автомате, как во сне.              Теперь же стоял в стеклянной курилке аэропорта, в чужой стране, с привкусом табака на языке и мандражем, который не отпускал с самого момента, как он нажал кнопку «оплатить». Везло неприлично. Он ощущал свою спонтанность физически — как постфактум накатившее безумие, как лёгкий ток по позвоночнику. Сгорал изнутри — от адреналина, от идиотской веры, что, может, это всё не зря. Тэхён не просто хотел поговорить, не просто закрыть гештальт. Он всё ещё — чёрт возьми — надеялся. Что, если сказать нужные слова, если сжечь до конца, до пепла, всё старое — можно будет начать заново. И Джиа снова посмотрит на него так, как раньше.       Это было бы правильно.       Ким прижался спиной к прохладному стеклу, выпуская дым и пролистывая на телефоне варианты жилья в Окленде. На экране всплывали push-уведомления: Чимин благодарил его за помощь, а потом уже в панике спрашивал, куда тот пропал. Сори интересовалась через сколько следующий рейс и успел ли он поспать. Сообщения от отца, чатов по работе, пары мастер-классов по фотографии, на которые собирался — всё игнорировал.       Кроме одного.       Чо Хаын, 18:15       Ты был прав, я самая настоящая дура.       Ненавижу себя.       Чо Хаын, 18:15       Но его больше.

Ким Тэхён, 18:16 Что случилось?

      Чо Хаын, 18:16       Ты дома?

Ким Тэхён, 18:16 Нет. Улетел утром

Срочные дела в Окленде

      Пока печатал, успел выдохнуть сигаретный дым в потолок, облизал губы — ветер тянул с улицы, но в стеклянной курилке было душно, будто кто-то оставил включённым прошлое.       Он не виделся с Хаын уже несколько дней. В команде Чимина пересматривали расписание, в панике подыскивая нового визажиста — Чо внезапно ушла в отпуск, выдернув стул из-под всей команды айдола. Официально — приболела.       Но Тэхён знал: дело точно не в этом.       Чо Хаын никогда не делилась лишним. Слишком закрытая, слишком осторожная. Она всегда сдержанно улыбалась, хотя сама трещала по швам. И лишь однажды позволила себе открыться кому-то — ему, Тэхёну, — в тот вечер, когда они случайно переспали и он увидел на её теле следы, которых не должно быть. Маленькие, тёмно-лиловые — точно не там и точно не те, что получаешь, случайно ударившись.       Тогда-то он всё понял.       Не спрашивал. Только выдохнул и положил ладонь на её поясницу, мысленно проклиная её мужа. С тех пор она стала исключением из его правил, а чувства к ней стали смесью раздражения, вины и жалости, такой глубокой, что его самого тошнило от неё. Чо Хаын, 18:17 Надолго?

Ким Тэхён, 18:17 Недели на две

Может, чуть больше

Чо Хаын, 18:19 Ладно, переночую в отеле сегодня.       Тэхён выкинул окурок, даже не потрудившись затушить его как следует. Пластиковая крышка мусорки глухо лязгнула, отозвавшись в голове. Он сжал телефон сильнее.       Хаын появлялась всегда одинаково: сначала разбитая, с дрожащими сообщениями, потом — с поцелуями, которые тут же просила забыть. Злила его. Жаловалась, просила утешения, потом — делала вид, что ничего между ними не было.       Каждый раз одно и то же.

Ким Тэхён, 18:20 Можешь остаться у Сори

Думаю, она не против

      Он нажал «отправить» и зачем-то перечитал сообщение. Заблокировал телефон. До того, как она успела напечатать что-то в ответ — наверняка сказала бы, что без него ей там делать нечего. Мысленно отругал её, а потом вернулся в зал ожидания.       Джиа сидела на том же месте. Её глаза были прищурены. Она как будто пыталась поймать остатки сна — посадка на второй рейс была ещё далеко, так что у неё было полно времени подремать. Однако вместо попыток уснуть, она медленно печатала что-то в телефоне.       — Ты уже нашёл, где остановиться? — впервые за всю дорогу она заговорила первой, переводя взгляд с экрана гаджета на него, только что севшего рядом.       — В процессе.       Она не спешила с ответом, потом вздёрнула плечами и сказала безэмоционально:       — Можешь остановиться в той квартире, что я забронировала. Она недалеко от центра, цена хорошая. Я предупредила хозяина, что вместо меня может поселиться мой… знакомый.       Это «знакомый» ударило прямо в грудь. Тэхён незаметно сжал пальцы на колене. То, как она это произнесла — спокойно, без расстановки, — моментально сбивало с его внутренних иллюзий пыль. Потому что совсем недавно он поймал себя на мысли: он по-прежнему считал её своей. Даже тогда, когда она была далеко.       Просто потому что.       — А ты? — поинтересовался он, стараясь не выдать напряжения.       — С отцом договорилась. Поживу у него. Не хочу лишних трат. И не хочу быть одна.       Тэхён почувствовал, как надежда, что теплится внутри, гаснет. Предложить Джиа жить вместе было бы безумием —она бы никогда не согласилась.       Он просто кивнул, но девушка уже снова уткнулась в телефон. Парень скользнул взглядом по экрану — не смог удержаться. Знакомые иконки, незнакомые лица в чатах. Лишь одно из них он узнал — Юнги. От него висело одно непрочитанное сообщение. Недавнее.       Было сложно не поддаться желанию спросить, но он понимал — это не его дело.       Однако, чёрт возьми, приятно было знать, что она его игнорировала. Будто кто-то на секунду приоткрыл дверь и дал ему понять: может, у него ещё есть шанс?       — Мы будем видеться, да? — тихо, с надеждой в голосе спросил он, пытаясь вернуть разговор к ночной теме.       — Ты же ради этого и летишь, — Джиа вздохнула. — Но у меня расписание встреч забито. Тебе придётся умудриться в него втиснуться.       Он улыбнулся, чувствуя, как напряжение немного спадает.       — О, мне это не в новинку.

***

      Воздух в Окленде казался свежее. Чище. Он не оседал в груди тяжестью, не душил влажностью, не тащил за собой выхлопные газы, как в Тэгу. Вдыхать его было не просто легче — хотелось, наконец-то, дышать.       Джиа поймала себя на этом ощущении, когда машина проехала уже добрую половину пути из аэропорта, и чужие кварталы постепенно уступили место тем, что были знакомы ей с детства. Она давно уже не называла эту местность домом. Но именно сейчас — хотелось быть именно здесь. Не из-за мягкой зелени, не из-за тёплой погоды, не из-за яркого неба, которое тут всегда казалось чуть ближе. Нет. Скорее… из-за усталости.       — Рожать в сорок — совсем не то, что в двадцать, — продолжала говорить мама, глядя на дорогу.       Джиа слушала вполуха. Тело ломило от усталости. Голова была пустой, но тяжёлой. Мысли ускользали, застревая между «я устала» и «просто доехать». Она не помнила, когда в последний раз спала по-настоящему. Наверное, перед вечеринкой в Сеуле — но и там бессонница не отпускала, держа тревогу под рёбрами. Потом была ночь, наполненная слезами. Утро. Первый рейс. Она не могла спать в полёте — самолеты всегда вызывали в ней страх, особенно на поворотах, когда мир в окне поворачивался. Пересадка в Сингапуре была долгой — шесть часов. И ей удалось прикорнуть в зале ожидания, а потом — второй рейс, опять взлёт. Долгий, бесконечный. В какой-то момент она перестала считать часы. Осталось только два желания: душ и постель. Любая. Лишь бы лежать и не двигаться.              Мама всё рассказывала что-то, а она — кивала, будто слушала. Женщина говорила спокойно и ровно, без лишних эмоций — так, как если бы они виделись не раз в пару лет, а каждые выходные. И Джиа соврала бы, если бы сказала, что не рада встрече — почти прослезилась, когда мама первой протянула руки для объятий. Быстрых, сухих. Но сейчас у неё просто не осталось сил на эмоции — все остатки уходили на то, чтобы держать голову прямо и не моргать слишком часто.       — Мы приехали, — без энтузиазма произнесла Чо Сумин, припарковываясь возле дома бывшего мужа.       Ряд из четырёх узких, но высоких двухэтажных таунхаусов был выполнен в типичном новозеландском стиле: матовые панели, графитовый цвет, белая штукатурка и вставки под светлое дерево. Общая крыша целого ряда домиков была плоской, быть может, с едва заметным глазу наклоном. У каждого жильца был личный вход, а до него — небольшая дорожка из каменной плитки.       Ничего не обычного. Однако Джиа вздрогнула — так, будто внутри что-то щёлкнуло. Она медленно оторвала взгляд от дома, перевела его на мать. И только сейчас по-настоящему осознала: родители больше не живут вместе. Чо Сумин привезла её в чужое место — туда, где её отец теперь жил с другой.       — Что? — переведя взгляд на дочь, женщина нахмурилась.       — Ничего, — Джиа сильнее вжала пальцы в ремень безопасности. Ладони стали влажными. — Просто… только сейчас поняла, что мы приехали не домой.       В этом доме точно больше не пахло маминой косметикой. Ни дорогими кремами, ни французским парфюмом, ни сверхсильным лаком для волос, что прежде пропитывал коридоры. Здесь наверняка пахло иначе.       Захотелось остаться в машине. Прислониться к прохладной спинке кресла и сделать вид, что не заметила, куда они приехали. Это было по-детски. Однако проще, чем выйти — и признать, что всё изменилось.       — Я ведь предлагала заехать сначала ко мне, — напомнила Сумин, щёлкая ремнём безопасности и распахивая дверь. С улицы сразу хлынул тёплый воздух — густой, сухой, чуть пахнущий океанским бризом. Контраст с холодом кондиционера был резким. — Не передумала?       Девушка ответила не сразу. Вновь посмотрела на таунхаус — компактный, аккуратный. Поджала пересохшие из-за перепадов температур губы, рвано выдохнула. Мотнула головой. Потому что поехать к отцу было проще. Он должен быть один — его новая жена всегда работала допоздна, он сам так говорил. Значит, будет тишина, её личная комната, возможность закрыться и отключиться. У мамы такой возможности бы не было — там теперь новая семья. Муж, ребёнок, с которыми придётся знакомится с порога.       Джиа не была готова.       Не сегодня.       — Ты подозрительно тихая, — заметила Чо Сумин, когда они вдвоём тянули чемодан из багажника, а следом — две дорожные сумки.       Одна из них, до отказа забитая банками и тюбиками, трещала швами, и Джиа в который раз думала, зачем притащила с собой столько косметики. Что она собиралась этим замазать? Себя?       — Устала.       — Я же говорила: надо было лететь ночным рейсом, без пересадок. Прилетела бы на полдня раньше — и выспалась бы в пути.       Вот это «я же говорила» — уже седьмое, если она не сбилась со счёта, — цеплялось за нервы и раздражало пуще усталости. Мама говорила это не с упрёком, нет — с привычной уверенностью в своей правоте. Как дежурная фраза. Как напоминание, что вечно ты что-то делаешь не так, не вовремя, косячишь. Джиа поймала себя на мысли: а как она раньше это терпела?       — Ты же знаешь, я не могу спать в самолёте. К тому же, у меня были дела.       — Кстати, об этом. Кто тот молодой человек, с которым ты прилетела? Почему он не подошёл поздороваться?       — Старый знакомый, — усмехнулась — нервно, не к месту. Само это словосочетание казалось нелепым в контексте Тэхёна. Старый знакомый. Как будто речь шла о соседском мальчике, с которым она когда-то играла в песочнице, а не о человеке, с которым когда-то хотела провести всю жизнь. — Захотел посмотреть страну. Вот и поехали вместе.       — Он слишком красив, чтобы быть просто знакомым. И одет был с иголочки. Наверняка из очень хорошей семьи.       Потрясающе.       Мама оценила Тэхёна, даже не заговорив с ним. Понравился ей, прошёл визуальный кастинг. Достаточно было пары секунд, пары взглядов на расстоянии и всё — она уже видит их вместе, — это было понятно по интонации, по немому вопросу меж строк.       Вот только Джиа хотела бы этого меньше всего.       Теперь.       — Он из плохой семьи, — сказала быстро, почти резко. Хотела осквернить, очернить его в глазах мамы. И самой было тошно от этого своего поведения. — Ты бы ни за что не стала с такими общаться.       — Правда? — Сумин чуть подняла брови. — По нему не скажешь…       — Он хорошо маскируется, — Джиа достала телефон и сосредоточенно посмотрела в экран, будто что-то проверяла, хотя, по сути, просто ставила точку в разговоре. Неожиданно легко оказалось не включаться в мамин привычный стиль общения. Не переубеждать. Не оправдываться. — Папа просил набрать, как приедем. У него с дверным звонком что-то.       Отец встретил Джиа с внезапной теплотой — да так, будто сам испугался, насколько сильно обрадовался. Обнял, хоть и немного неловко, почти застенчиво, обдавая слабым запахом пота и того самого одеколона, что она помнила с детства: терпкий, чуть горький, с лёгкими нотками цитруса. Он всё так же искал глазами поддержки у Сумин, когда не знал, как начать разговор, и всё так же быстро ходил, слегка сутуля плечи, хотя спину упорно держал ровной. Почти не изменился. Разве что пара седых волос на висках да чуть глубже врезавшиеся носогубные складки — всё, что выдавало время.       — Мы ещё не всё успели разобрать — купили этот дом совсем недавно, — предупредил он на пороге, открывая дверь плечом. — Но твоя комната в полном порядке.       Дом оказался совсем не таким, каким Джиа себе его представляла. Снаружи — стандартный таунхаус, одинаковый с соседними. Внутри — чужой уют: небольшой тёмный коридор, пахнущий чем-то вроде обувного крема и сушёных трав. На стенах — бежевая краска с лёгким холодным подтоном. В углу стояла коробка с маркерной надписью «не выбрасывать». Из неё торчали какие-то пластиковые папки и пара свернутых в рулон обоев. Рядом — два зонта в потёртом металлическом ведре, сильно выбивающимся из интерьера своей старостью. На длинной вешалке — дождевики и летние куртки, некоторые из которых явно принадлежали женщине.       Не маме.       — Впереди — гостиная. Направо — кухня. Слева — лестница наверх, там спальни, — говорил отец, пока Сон неловко расстёгивала липучки на сандалях и скользила взглядом по мелочам. — Располагайтесь. Сейчас вещи принесу.       С этими словами он вышел из дома, оставляя женщин вдвоём в узком проходе.       Джиа чувствовала себя не в своей тарелке. Отец был неожиданно тёплым, почти заботливым. Мать — непривычно холодной. Она стояла, держа сумку за ремень, и цепко осматривала прихожую — с выражением лица, будто кто-то только что предъявил ей неубранную операционную.       — Ты уже была здесь? — спросила Сон, выпрямляясь.       — Нет. И задерживаться не собираюсь, — сухо ответила мать, бросив взгляд на зонты у двери. Голос её звучал почти обиженно, хоть и прятался за раздражением.       «Жаль», — подумала Джиа, но вслух не сказала ничего. В голове пульсировала усталость, и слова рождались с трудом.       Гостиная оказалась просторнее, чем ожидалось. Не захламлённая, но неуютная. Одна из стен — не доклеенная обоями, на другой висели три фотографии в одинаковых рамках: пейзаж с горным озером, вечерний город с размытыми огнями и групповое фото, в котором никто не выглядел знакомым. В дальнем углу у окна — рабочее место. Стол был загромождён бумагами, кружками, ноутбуком на подставке и чашкой с засохшей кисточкой. По полу тянулся удлинитель. На подоконнике — банка с засушенными лавровыми листьями, что воняли на всю комнату, а рядом лежали чьи-то очки.       Наверное, при желании здесь можно было бы почувствовать себя как дома. Если доделать ремонт, немного прибраться, расставить цветы, добавить света — и получилось бы вполне уютно.       — Справишься тут без меня? — спросила мать, когда Джиа взялась за лестничный поручень, собираясь подняться наверх.       — А ты не пойдёшь со мной в комнату?       — Нет, — отрезала та, едва заметно мотнув головой. Одна из прядей, выбившаяся из идеальной причёски, упала ей на лоб. Она с раздражением откинула её назад. — Меня дома ждут. И вообще… лучше мне вернуться, чем устраивать экскурсии по дому бывшего.       Джиа ничего не ответила. Она лишь развернулась, махнула маме рукой на прощание и, чуть сжав зубы, начала подниматься по лестнице — шаг за шагом, как будто с каждой ступенью старалась вытолкнуть из себя весь этот мерзкий осадок.       Свою комнату она нашла интуитивно — третья дверь слева. Когда вошла, плечи сами собой опустились: не расслабленно — скорее, устало, как будто она только что перестала держать себя в тонусе. Пространство оказалось небольшим, однако в нём чувствовалась попытка сделать его настоящим. Здесь явно кто-то постарался.       Вся мебель была из светлого дерева: пол, каркас кровати, тонкие ножки туалетного столика, узкое зеркало на стене, парочка навесных полок — пустых, кроме одной книги и кактуса в белом горшке. На одноместной кровати расположилось покрывало горчично-жёлтого цвета, чуть помятое, как будто его только что поправили. Окно было распахнуто, и с улицы тянуло свежестью, которая смешивалась с ароматом диффузора: лаванда, базилик и что-то ещё сладковатое.       Юнги бы наверняка сказал, что это слишком приторно. А она — почему-то подумала о нём.       — Купил этот запах специально, — раздался за спиной голос отца, именно в тот момент, когда девушка глубоко вдохнула. — Говорят, он помогает успокоиться.       Джиа обернулась. Он стоял в дверях, приподняв брови и едва заметно улыбаясь.       — Мне нравится.       — Хочешь чаю? Или перекусить? — неловко спросил он, заходя в комнату и ставя две дорожные сумки на край кровати.       Было немного странно. Вот так общаться с глазу на глаз после стольких лет жизни в разных странах. Вот так просто попросить пожить у него вместо того, чтобы поехать к маме.       — А твоя…       — Мунбёль, — подсказал он. Конечно, она знала, как её зовут. И то, что они в гражданском браке и то, что та тоже кореянка — всё знала. Но никогда не называла её по имени вслух. Ни разу. Даже мысленно — не привыкла. — Она приедет вечером. Так что у тебя есть немного времени прийти в себя перед знакомством. Думаю, вы поладите. Она… действительно хотела встретиться с тобой.       Хотела ли этого Джиа? Не была уверена.       — Правда? — спросила девушка. — Она точно не против, что я останусь у вас?       — Мунбёль первая это предложила, — он чуть развёл руками, хлопнул ладонями по карманам своей рубашки. — Ну, раз ты не голодна… Осваивайся. Отдохни. Я пока… пойду разберу кое-что.       Он замялся — не знал, что сказать ещё. Улыбнулся, коротко, и вышел, оставляя дочь в тишине. Сон посмотрела на покрывало, потом на сумку. В голове закрутились вопросы. Самый главный из них — почему мама так холодна с отцом, если они остались друзьями?       Джиа подняла голову, уперев взгляд в потолок, и медленно, как будто только сейчас вспомнила, что может дышать, втянула в себя воздух. Усталость одолела её с новой силой, отметая на второй план даже желание сходить в душ — позже, всё это позже. Сейчас ей нужно было только одно — лечь на эту симпатичную мягкую кровать...

…и поплакать.