Пролог

— Я что-то сделал не так? Только он мог задать столь наивный вопрос таким тоном. О, нет, он не хочет знать, чего на самом деле ждёт Ханна. Это даже не риторический вопрос, это своего рода ответ на её мокрые щёки и испуганный взгляд. И ответ этот звучит так: «Ты реагируешь неправильно». Здесь всё неправильно. От самых основ до малозначимых нюансов — всё как-то исковеркано, извращено, преподнесено в нарочито абсурдном виде. И его имя венчает этот хаос. — Ты говорил об этом с дядей Реджинальдом. Это чтобы он тоже уверял меня, что всё в порядке, да? Ты к этому его готовил? — спрашивает она, пятясь к двери. Как будто Ротшильд и сам не против снять с себя всякую ответственность и толкнуть её в руки человека, который этими руками сгрёб практически всё. Хотя… нет, многое само шло в его руки. Теряло опору. Падало. Позволяло себя присваивать. Ханна вздрагивает. Она слишком хорошо понимает, как это происходит, потому что мысленно встроилась в этот процесс сама. — Реджинальд тебе почти как отец, — терпеливо отвечает Артур. — И он может иногда сглаживать углы. Но у всего должен быть предел, Ханна. Как отец? Настоящий отец наверняка показал бы что-то кроме полного невмешательства. — Так ты учишь его правильно меня утешать? Понятно, — тихо замечает она. Скриптор стоит в круге бледно-желтого света старой лампы, но даже он кажется сейчас обезоруживающе-ярким, будто прожектор, что выцепил под стенами Цитадели лазутчика. Артур делает шаг вперёд, и Ханна нервно сглатывает. Шрам. Чудовищный до того, что хочется рассматривать в упор. Тот самый шрам, который стал для него чертой совершеннолетия, вопреки возрасту. Когда свет падал на лицо сверху, казалось, что на его щеке лежат не широкие рубцы, а рваная рана всё ещё скалится на окружающих, словно второй рот. Пасть демона, который всегда дремал в том славном парне с нелепым галстучком на шее — Ханна видела на архивных фото, каким был оруженосец Мэксон. — Мы истребляем тварей всех мастей уже столько лет, а в тебе именно сейчас проснулось сочувствие к ним? Почему? О, Ханна знала, почему — это, пожалуй, был самый лёгкий вопрос. Ротшильд вспоминает тот глухой всплеск, крики людей, запах озона после выстрела. Она переступает с ноги на ногу — даёт о себе знать то самое напряжение, что греет стопы перед бегством. Мэксон приближается ещё на шаг, и Ханна лишь мельком вскидывает на него взгляд, но отвести обратно уже не может. Артур растерян впервые за долгие месяцы, и это её парализует. — Ханна? Голос его сейчас подозрительно мягкий, не такой, как на плацу. Он стал живым, как влажная человеческая кожа, с которой внезапно сорвали закалённую броню, подставив под пули. Артур подходит к девушке вплотную, и Ханна бессильно вжимается в стену. Она неуклюже шевелит руками, то прижимая их к груди, то опуская вдоль тела и хватаясь пальцами за ткань штанов. — Артур, — собирается с духом Ханна, но на выдохе успевает произнести только имя. Вдох. Она пытается набрать в лёгкие побольше воздуха, но тот словно напарывается на какую-то преграду в груди, и девушка начинает кашлять. Мэксон касается её плеча, и Ханна съёживается, глядя на него влажными глазами исподлобья и прикрывая покрасневшее лицо. — Ханна, объяснись со мной, — его голос снова становится спокойным, будто он догадался, что напугал её своим напором. Хотя, когда ему становилось за это стыдно? Ладонь молодого старейшины проскальзывает мимо её бархатной щеки и убирает чёрные пряди за ухо. Ханна осторожно втягивает носом кисловатый и приправленный мускусом запах металла, который проступает на коже после возни с силовой бронёй. — Это… не то, что было раньше, Артур, — начинает она, — Ты и сам это знаешь. Как он упал с трапа, как летел в воду, как будто это манекен… Она делает глубокий вдох и на несколько секунд замирает, даже не моргая. Если в нём вскипит ярость, она должна услышать это вовремя, чтобы… — Манекен… — задумчиво повторяет Мэксон, найдя в этом слове какое-то особое символическое значение, которое ему явно понравилось, — а знаешь, ты почти права. Я не ошибся, когда посчитал тебя слишком впечатлительной. — Но для меня… — шепчет она, сдерживая всхлип, — он был таким же, как и мы. Мы с ним… могли часами разговаривать, Артур. О Пустошах, о городах, даже о Братстве. И он всегда… Мэксон раздражённо качает головой и прижимается к ней, сбивая неуверенную речь. Жар его дыхания пробегает по шее девушки, пуская рой мурашек на худые плечи. Руки могли бы взметнуться и упереться ему в грудь, но Ханна не решается — тут либо стоять смирно, либо сразу примирительно класть ладони ему на плечи. Из комбинации «бей или беги» Ханна выбирает замереть — самую беспомощную часть эволюционного принципа, о которой люди предпочитают не вспоминать. — Зря, — его голос не обвиняет, но Ханна и без этого чувствует, что виновата. Для него она — вероотступница, которую он намерен вернуть на прежний путь. Он касается губами её лба, и этот жест красноречивее слов. Он даёт ей шанс исправиться, взять свои слова назад, или, как минимум, больше никогда их не произносить. У него ещё есть терпение, но оно на исходе. — Глупая девочка, — шепчет он, и снова прикладывается губами к мокрому лбу, так мягко и даже заботливо, что она млеет и почти закатывает глаза. — Ты ничего не знаешь о мире снаружи. Но, быть может, это и правильно, Ханна. Твоё место не там. — Тогда где оно, Артур? — Рядом со мной, — звучит одновременно и как награда, и как приговор. Стыд колючим потоком падает с самой макушки сначала на лоб Ханны, потом — на плечи, с них — на руки, заставляя их безвольно висеть вдоль тела, и, наконец, закипает где-то в самом низу живота. Впервые она почувствовала это, когда нашла тайник оруженосцев в Лост-Хиллз — в библиотеке, между полками с учебниками по военному делу и медицинскими справочниками. Типографская краска уже побледнела, но испарина на коже рисованной девушки казалась по-настоящему глянцевой. Ханна не понимала, почему образ связанной блондинки на обложке бросил её в жар. Нет, не просто девушки — жертвы, над которой нависал дикарь. И её вздымающаяся грудь, её круглые от волнения глаза так ярко передавали неизбежность какого-то по-особому желанного насилия. Мэксон заводит руки ей за спину, тянет на себя, и она снова ощущает жар его тела после холода бетонной стены. Его руки — личная Цитадель Ханны и место, в котором её не существует больше ни для кого. — Ты даже не понимаешь, что твоё сочувствие никому снаружи не нужно, Ханна. Им просто воспользуются, а потом пустят тебе пулю в лоб. После этих слов он слегка отстраняется и смотрит на её белоснежное лицо, как будто примеряя, куда конкретно могла бы войти пуля. Может, лучше и не в этот сморщенный от волнения лоб? Взглядом он целится в её приоткрытый рот. — Он не был ни в чём виноват, — говорит она и стискивает зубы. Мэксон опускает взгляд и качает головой, показывая ей: он устал, чертовски устал от этого оплакивания. — Мне плевать, что было у него в голове. Такие как он опасны для человечества. Ханна несколько дней подряд пыталась примирить себя с тем, что Артур может быть прав, но от этого на душе становилось ещё поганее. Мэксон убил её друга. Человека, который на предательство, кажется, не был способен в принципе. Улыбчивого, в меру строгого, такого простого. В памяти с болью всплыли моменты, когда он пускал камни «блинчиком» по воде или рассказывал армейские байки. Смеялся он не часто, в основном со своих же шуток, но это был самый живой смех из всех, что Ханна когда-либо слышала. — Артур, но человека делают человеком его мысли! — слова вдруг начинают литься сами, когда Ханна вырывается из рук Мэксона. — Ты цинично прожёг лазером того, кто даже не собирался в тебя стрелять! Сделал из этого показательную казнь, сделал… Его ладонь за мгновение превращается в кулак и впечатывается в стену. Ханна дёргается, будто в дюйме от лица воздух рассекают раскалённые стволы минигана. Мэксон хватает девушку за рукав, тянет на себя и снова заводит руки ей за спину. Никуда. Он уже столько раз дал ей понять, что она не убежит от него никуда. — Это, — проговаривает он по слогам, чтобы звучало ещё поучительнее и даже унизительнее, — Был. Не. Человек. Просто отродье, прибившееся к людям, к таким же сострадающим и наивным, как ты! Вдруг приходит осознание: он ревновал. Он. Ревновал. Внутри у Ханны всё рушится. Выходит, она была мушкой на стволе — указывала на того, кого Артур мог безнаказанно… убить? Думать об этом долго он ей не позволяет — приближается своим лицом к её лицу и продолжает говорить, словно заговаривает, словно хочет отпечатать идеи Братства на её губах. — Забудь о нём. Я больше не хочу слышать твоих сомнений. Никто в Братстве не должен их слышать. — Но… — Почему? Скажи мне? Самая умная девочка Цитадели так меня расстраивает? Думает о ком угодно, но не о себе. Ханна? Почему? Она размыкает губы, чтобы ответить, но напарывается на поцелуй — властный и неизбежный, но далеко не первый. И такие поцелуи были сродни тому, что кто-то пытал свою жертву, опуская голову в горячую воду и держал за волосы, зная, что та не может дышать. Зато делает выводы, учится молчать, когда не спрашивают и любить руку, которая её топит. За спиной была дверь, а за дверью наверняка сидел тише воды дядя Ротшильд, который не стал бы возражать Мэксону, даже если бы тот тянул Ханну за руку против её воли. «Не совершай глупостей, девочка. Иногда есть всего два выбора, и один из них неправильный». Руки сами тянутся к плечам Артура, и он одобрительно хмыкает, заводя ладони под чёрную водолазку девушки — туда, где уже давно остыл липкий пот. А может быть весь этот страх… есть только на расстоянии? Ведь рядом с Мэксоном Ханна словно бы и не боялась… Не было страха, только стыдливое желание, которое мгновенно отключало голову. В Лост-Хиллз было не до романов с послушниками. Сначала мешали ежовые рукавицы родителей, потом — траур по ним же, ведь даже с их суровостью они оставались единственными, кого Ханна любила. И тут — здравствуйте, дядя Реджинальд. Да, конечно, в Цитадель, так в Цитадель. — Ханна, чего тебе не хватает? — шепчет Мэксон, взяв паузу после поцелуя. Она собирается ответить, но где-то в стороне хлопает дверь, и тяжёлые шаги с каждой секундой становятся все громче. — Ad Victoriam! — два волевых голоса почти сливаются в один. Мэксон огибает Ханну, будто укрывая её плечом от офицера. Она беспокоится только о том, что солдат всё поймёт. Ханна до сих пор тяжёло дышит, опухшие губы блестят в скудном свете коридора, а волосы взъерошены. Но офицер не тратит время на то, чтобы разглядывать её — его вниманием полностью завладел Мэксон. — Паладин! Вы допросили доктора Зиммера? — Доктор Зиммер отказывается от сотрудничества после ликвидации своего андроида, старейшина. Мужчина, который выше Артура почти на голову, говорит с точностью диктора, и после шёпота Мэксона его голос кажется громом в этом холодном коридоре. Мэксон задумчиво опускает голову, убирает руки за спину и какое-то время молчит. Офицер же напряжён как струна и готов ловить каждое слово старейшины — Ханна это чувствует. И отказывается понимать, почему все они словно под гипнозом с тех пор, как на арену вышел Артур. — Он понимает, что его ждёт? — Так точно. Понимает. Но поклялся молчать из принципа. У него красивый голос. Волевой, бархатистый, но это всё равно голос идеального исполнителя, блестящей и исправной шестерёнки. Мэксон делает пару шагов по коридору, будто это должно помочь ему быстрее найти нужную мысль. Судя по всему, безуспешно. — Тебе есть что добавить по этой ситуации, Данс? Может быть, какие-то выводы? Солдат нахмурился — видимо, у него не часто спрашивают, о чём он думает. — То, что мы оставили тело в реке, неправильно с точки зрения наших научных задач, старейшина. Труп андроида нужно было доставить скрипторам. — Да, — слегка раздосадованно отвечает Артур, — я тоже думал об этом. Но уже поздно. Голодные твари в реке наверняка ничего нам не оставили. Ханна не понимает, слушать ей их разговор дальше или просто тихо уйти. Она делает шаг назад, но Артур боковым зрением замечает это. Он оборачивается через плечо и одним только взглядом прибивает стопы Ханны к полу. Скриптор покорно замирает. Ждать. Да, она будет ждать. — Так или иначе, все следы ведут в Бостон, потому что Зиммер пришёл оттуда, — говорит офицер, снова отвлекая Мэксона на себя. — Там уже пропадали наши разведчики. Брэндис. Вархэм. Эстлин. Ещё несколько бойцов. Артур ещё какое-то время молчит, иногда поглядывая вглубь коридора, куда-то мимо Ханны, как если бы там прятались ответы на его вопросы. — Это не совпадение, паладин. — Согласен. Конечно, а как ты можешь быть не согласен? Ты, как и все остальные, будешь стоять болванчиком и кивать, кивать, бесконечно кивать, пока он говорит. — Собери высших офицеров, — не сводя взгляда с холодной темноты приказывает Мэксон. — Нам нужно решить проблему с Бостоном раз и навсегда. Ступай, Данс. А ты… Он переводит взгляд на Ханну, и внутри у девушки всё сжимается, а пальцы ослабевших рук сплетаются друг с другом, будто пытаются возвести хоть какую-то оборону. — С тобой я основательно поговорю вечером.