Глава 10

На Слизерине жизнь шла по своим особым законам: древним, капризным, временами смердящим болотной водой, но неизменно действенным. И Астер начал прекрасно это понимал. Свет из высоких окон, затянутых паутиной водяных узоров, падал на страницы книги мертвенным сиянием, словно сама Смерть заглядывала через плечо. Сидя у окна, склонившись над якобы важной книгой, он с ленивым видом перебирал в уме кандидатов. «Долохова и Мальсибера сразу отметаем», — подумал он с внутренним вздохом. — «Первый не договорится даже с самим собой, а второй — так смотрит на меня, будто я съел его любимую жабу.» Малфой? Астер скривился. Имя витало в воздухе, тяжелое, как парча на гробу. Абракс, чей профиль мог бы украсить монету времен Мерлина, чьи пальцы сжимались лишь вокруг реликвий да пергаментов с гербами. Как он уже услышал, Абракс Малфой проявлял к карточным забавам интерес не больше, чем к грязной обуви. Предложить ему стать поручителем в азартных играх — все равно что надеть кружевные манжеты на горгулью. Благородство, ах да… Оно здесь измерялось толщиной слоя пыли на фамильных портретах. В любви к блогородству он мог бы посоревноваться пожалуй с Элоизой, но без ее скандального нутра. Для него всё должно было быть с родословной в триста лет, желательно. «Остаётся Эйвери и Розье.» Астер закусил губу, делая вид, что вчитывается в страницу, пытаясь выжать из мысли каплю истины. С Эйвери он едва обменялся парой дежурных фраз за всё время в школе — не лучший старт для просьбы о поручительстве. Их диалоги напоминали перекличку сов в тумане — короткие, бессмысленные, потерянные к рассвету. «Значит, Розье.» Любимчик Тома. Питомец. Зубастый и опасный, как дракончик в золотом ошейнике. Астер представил его улыбку — узкую, как лезвие бритвы, готовую обнажить клыки при малейшей оплошности. «То ещё удовольствие.» Но если быть честным… Розье относился к нему, если не тепло, то, по крайней мере, без явной враждебности. В мире Слизерина это уже почти признание в любви. «Что я могу ему предложить за право на вход?.. Ладно. Главное — заинтересовать. Он не дурак, а остальное — дело техники.» Он закрыл глаза, вдыхая запах воска и сырости. Следующие сутки Астер Фаргон провел, словно тень, вырезанная из слизеринских сумерек. Он двигался меж каменных стен с тихой настойчивостью подземного ключа, выискивающего трещину в граните. Шпион? Нет, скорее архивариус чужих слабостей — профессия, чей престиж здесь ценился куда выше, чем дуэльное мастерство. Розье стал его навязчивым исследовательским трудом, томом с ядовито-зеленым обрезом, который Астер листал с осторожностью алхимика, разбирающего рецепт взрывчатого зелья. Если профессор Бинс копался в маггловских войнах, словно скучающий стервятник над давним скелетом, то Астер выискивал мелочи: как Розье поправлял манжеты, прежде чем сесть (дважды, всегда двумя пальцами), как замирал уголок его рта, натыкаясь на упоминание о Томе в разговорах (микроскопическая судорога, будто проглотил осу). Кажется, что Айвер появлялся в гостиной почти каждый вечер — чуть позже ужина. Обычно один, редко в компании. И там, в самом дальнем углу, где стекла окон сливались с ночью в единую бездну, Айвер Розье раскидывался, как молодой властелин на троне из собственной мантии. Книги его были не чтением, а аксессуарами — переплеты с тиснением из настоящего золота, страницы, пахнущие деньгами и безразличием. «Расписание совы, — язвительно отметил про себя Астер, прикидываясь увлеченным языками огня в камине. — Являться ровно на закате, демонстративно зевать над пятой страницей, игнорировать всех, кроме собственного отражения в стекле. Боже, да ты поэт нарциссизма.» Но именно в эти часы гостиная становилась идеальной ловушкой. Тепло от огня делало даже слизеринцев рассеянными, а шелест страниц Розье напоминал убаюкивающий шепот — идеальный фон для нечаянной беседы. Оставалось дождаться момента, когда скука смягчит бдительность, а спесь заставит снизойти до диалога. Завтра. Астер наблюдал, как Розье в сотый раз откидывает со лба прядь волос (левой рукой, всегда левой), и ловил себя на мысли, что даже его ненависть к банальностям обретает странную нежность. В конце концов, разве не прекрасно — найти живой учебник по анатомии высокомерия? Каждая его поза была мастер-классом, каждый взгляд — цитатой из негласного манифеста «Как презирать незаметно». «Интересно, кто кому дает уроки мастерства? Реддл Розье или наоборот?» - мелькнуло в мыслях. Астер прикинул время. Настроение. И в нужный вечер — устроил спектакль. В тот вечер гостиная Слизерина напоминала театр теней, где роль зрителей исполняли сами стены — холодные, любопытные, пропитанные столетиями интриг. Зелёные огни лизали каменную кладку, словно призрачные змеи, а дым от камина вился вверх, образуя кольца, похожие на заклинания, забытые в воздухе. Даже дубовые поленья трещали с претензией на драматизм, будто актёры, переигрывающие в третьесортной пьесе. Где-то в углу кто-то спорил о формулах трансфигурации, кто-то тихо смеялся, а кто-то писал эссе, то и дело окуная перо в чернильницу с видом обречённого. Астер сидел на старом, не очень удобном кресле у камина, как будто случайно забредший сюда котёнок. В руках у него была колода карт — затёртых, с потемневшими краями. Он тасовал их лениво, с тем безразличием, что появляется у артистов, когда публика ещё слишком мала, чтобы стараться. На самом деле, всё было тщательно рассчитано. Он щёлкнул картами так, что те взметнулись из одной ладони в другую, как серебристые рыбки. — Ух ты! — пискнул кто-то из первогодок, с восторгом наблюдая за трюком. Астер поднял глаза. Улыбнулся. Легко. Беззаботно. Как мальчишка, которому скучно. Потом, небрежно, швырнул карту через гостиную — она кувыркнулась в воздухе и мягко плюхнулась в пустую чайную чашку на дальнем столике, как сова в мышиную нору. В толпе раздались смешки, приглушённые восхищением. “Что ж, клоуны — любимцы публики,” — лениво подумал он. “Утроим шоу.” К огню потянулись младшекурсники — стайка змеек, жаждущих блеска. Через двадцать минут у камина толпилась добрая половина младшекурсников. Старшие же наблюдали из теней, их взгляды кололи спины Астера острее игл дикобраза. Слизеринская публика обожала талант… но ненавидела, когда он был у кого-то другого. Астер будто бы этого не замечал. Он бросал карты, словно лениво кормил ручных драконов: то в подставленную кружку, то в карман какому-то неудачнику, который осмелился моргнуть в самый неподходящий момент. Каждый бросок — микродрама, где расчёт прятался за маской беспечности. И вот… Он появился. Айвер Розье. Идеальный слизеринец — надменный, грациозный, как кот в новом костюме. Его плащ скользил по полу, словно чёрная лужа, растущая из ниоткуда. Вошёл в гостиную, скользнул взглядом по комнате и… замер. Не встал, не подошёл, нет. Просто остановился. Словно мимоходом. Словно случайно. Астер поймал его взгляд краем глаза. И знал — первый шаг сделан. Он подбросил карту, шлёпнул её об колено и поймал другой рукой. Жест почти небрежный, почти случайный — но в нём было столько тонкой демонстрации, что любой эстет невольно бы замер. Розье подошёл. Молча. Постоял. Запах полыни и чего-то сладковатого (кажется мёд) от его мантии мешался с ароматом тлеющих поленьев в камине. Он наклонился чуть ближе, как бы разглядывая карты, и произнёс: — Вульгарщина. — Тон был лёгкий, почти ленивый. — Карты — игрушка скучающих магглов. Астер сделал вид, что вздрагивает, как мальчишка, пойманный за шалостью. — Простите, сэр. Просто… чтобы убить время. — Глаза его сияли наивностью, которой позавидовал бы ангел на рождественской открытке. — Иногда даже в колдовстве важна ловкость рук. Розье медленно улыбнулся. Лицо его оставалось холодным, но в глазах появился живой, почти весёлый интерес. — Ты просишь о чём-то, не сказав ни слова. Очаровательно. — Он чуть склонил голову набок, как хищная птица, разглядывающая забавную мышь. — Но в следующий раз… сделай покер-фейс получше. Он развернулся так легко, что его чёрная мантия взметнулась за ним волной. Астер провожал его взглядом. Наблюдая как силуэт растворяется в коридоре, и мысленно рассмеялся. “Ну что ж,” — подумал он с ленивой усмешкой. “Первую дверь я открыл. Осталось не запутаться в ковре на пороге.” Он щёлкнул колодой, и карты сложились в башню на столе — хрупкую, идеальную, готовую рухнуть от дуновения. Как и всё в Слизерине. Гостиная Слизерина поздним вечером казалась опустевшим зверинцем — даже тени у камина замерли, уставшие от собственной театральности. Пламя потрескивало с преувеличенной громкостью, словно пыталось заполнить тишину, оставшуюся после ухода последних зрителей. Астер всё ещё сидел у своего места, упрямо оттягивая неизбежное: ночь. Он не хотел снова скрючиться в ледяной кровати, снова ворочаться под колючими простынями, слушая, как в голове роятся мысли, одна глупее другой. Ночь снова растянулась бы в безрадостную, серую полосу без сна. Астер сидел, как заблудившийся призрак, прикованный к креслу с продавленными пружинами. Его пальцы водили по картам, будто по клавишам расстроенного пианино, извлекая шорохи, похожие на шипение змей в террариуме. Он медленно тасовал их, лениво перебрасывая их из руки в руку, так, будто сам воздух в гостиной был густым, вязким — как старый мед. И именно в этот момент — когда одиночество стало почти уютным, почти выносимым — пол мягко скрипнул, и кто-то вошёл. Айвер Розье. Его походка — неспешная, выверенная — выдавала в нём прирождённого эстета. Он двигался, как человек, который всегда точно знает, где находится центр тяжести комнаты и как сделать так, чтобы он сместился к нему. Астер не поднял глаз. Он только чуть замедлил движение карт, давая понять, что услышал. Айвер подошёл. Помолчал. Скользнул взглядом по ленивым трюкам, и уголки его рта дрогнули, будто от едва уловимой насмешки. — Ты хорошо жонглируешь, — заметил он, голосом, в котором лениво плескалась лёгкая насмешка. — Интересно, столь же ловко ты справляешься с… другими задачами? Астер позволил карте соскользнуть с кончиков пальц — она упала на стол, открыв короля пик. «Ирония, — подумал он, — король без королевства». Астер, не отрывая взгляда от своих карт, лениво вскинул бровь. — От природы или по заказу? Вопрос прозвучал почти вежливо. Почти. Розье усмехнулся, на этот раз почти искренне — тонкой, короткой улыбкой, которая казалась слишком редкой гостьей на его лице, чтобы принимать её за обычное проявление дружелюбия. — Мне нужен один редкий ингредиент, — сказал он, понизив голос так, что слова, казалось, не произносились, а скользили по воздуху. — Из шкафа Слизнорта. Думаю, ты найдёшь к нему путь… если твои пальцы действительно так же проворны, как твои карты. Астер позволил себе медленно щёлкнуть одной картой по краю стола, словно обдумывал предложение. На самом деле, решение было принято уже в ту секунду, когда Розье подошёл — но хорошая игра требовала хорошей выдержки. Астер прищурился, без особой спешки. “Интересно. Почему не сделать это самому? Слишком занят? Или просто не хочет светиться? Розье из тех, кто пачкать руки, даже в перчатках, не любит…” Мысль, крутнувшись в голове, осталась там, как затаённый крючок. — И что я получу за спектакль? — спросил он, нарочито лениво, хотя сердце сдавило короткой волной азарта. Айвер наклонился ближе. Его запах — мёд, фиалка и сандал — всё слишком изысканно, чтобы быть случайным. — коснулся лица Астера. — Пока — моё поручительство, — произнёс он. — А если справишься… быть может, я предложу тебе кое-что действительно стоящее. Слова обожгли, как спирт на ране. В уголках его глаз мелькнула хитрая, почти озорная искорка. Астер позволил себе тонкую полуулыбку — не соглашающуюся, но и не отвергающую. В конце концов, в его положении даже зыбкое “быть может” стоило дороже золота. Астер кивнул едва заметно. Ответ был ожидаемым, но в его положении даже тонкая ниточка — уже верёвка. “Пара дней,” — добавил Розье, будто между делом. — “У тебя есть время подумать.” Карты в его руках сверкнули серебристым веером. “Что ж,” — подумал он, глядя, как Розье разворачивается и уходит, — “в худшем случае меня выгонят. В лучшем — я наконец перестану быть в этой школе никем.” И, возможно, впервые за много дней, мысль о предстоящей ночи перестала казаться такой уж безнадёжной. Он закурил. Розье снабдил его инструкциями, сухими и точными, как анатомический атлас: расписание Слизнорта, схема хранилища, пароль к замку, напоминавший скороговорку из детской страшилки. Астер почти ожидал, что в конце он скажет: «Удачи, глупец. Надеюсь, тебя вырвет ядом прежде, чем ты всё испортишь». Но нет — лишь аккуратные и четкие фразы, будто Розье составлял рецепт изысканного чая. Последующие дни Астер играл роль идеального слизеринца так старательно, что даже заподозрил бы себя в лицемерии, если бы не знал, что лицемерие здесь — вторая кожа. Он жевал пудинг в столовой, смеялся над шутками о гриффиндорской бестолковости и даже слушал нудные лекции Бинса, делая вид, что конспектирует. А краем глаза, как паук, следил за нитями: за тем, как Розье похаживал мимо хранилища с невинным видом коллекционера бабочек, как Слизнорт, похрюкивая, тащился в лабораторию ровно в полдень, оставляя за собой след из конфетных обёрток. Всё сходилось — слишком идеально, словно спектакль, где актёры забыли, что играют. И всё выглядело… чисто. Слишком чисто. Подозрительно чисто. Но факты оставались фактами: каждый день в определённые часы Слизнорт действительно сидел в общей лаборатории. Хранилище оставалось без присмотра. У него оставалось меньше суток до срока. И он больше не мог ждать. В ночь перед вылазкой Астер почти не спал. Лежал на боку, уставившись в темноту спальни, и в который раз перебирал в уме план. Палочка — проверена. Отзывалась на лёгкий взмах, будто хищник, привыкший к голоду. Простые заклинания — отщёлкивались почти без слов. Плащ — подкладка, укреплённая чарами, ждала добычу, как рот ловушки Венериной мухоловки. Если что — баночка не брякнет, не выскользнет. Надежнее не придумаешь. Маршрут — семь поворотов, три лестницы, факел у третьей арки, который всегда гаснет в одно время. Потом он поднялся — босиком, чтобы не шуметь, — и несколько раз прошёл маршрут до склада в уме. Сколько поворотов, где факелы, где могут быть засады. Отступление: если что-то пойдёт не так, если его заметят — первое заклинание, которое он использует, будет ослепляющее. Потом бежать к запасному ходу у старой кладовой. И снова: палочка, плащ, маршрут. Он заучил их до судорог. “Если меня поймают — всё,” — думал Астер, перебирая пальцами край кровати. — “Выключат из игры. И Розье первым сдаст меня.” Это было рискованно. Глупо, по-хорошему. Но выбора у него не было. Он лёг обратно и долго ещё смотрел в потолок, пока тяжесть страха не перешла в холодное, цепкое спокойствие. Поздним вечером Астер долго стоял в тени за поворотом коридора, вслушиваясь в вязкую тишину подземелий. Там, за массивной деревянной дверью, прятался шкаф Слизнорта — целая пещера сокровищ, если верить плану Айвера. И уж он-то врал не в ту сторону: информация совпадала. “Только бы не подстава…” — мелькнуло у него. Он поправил плащ, убедился, что палочка под рукой, и тихо пробормотал заклинание-щекотку на старый замок. Щёлк. Вздрогнув от собственного успеха, Астер замер, сердце колотилось в горле. Никаких криков. Никаких сирен. Пока всё шло по плану. Он медленно толкнул дверь. Та поддалась с ленивым щелчком. Ему в лицо пахнуло затхлым деревом, пылью и сладковатым запахом прелых трав. Слабый свет факелов за спиной с трудом цеплялся за тяжёлый, сыро-пропитанный воздух комнаты. Будто Слизнорт хранил здесь не ингредиенты, а трупы прошлых неудачников Тени на стенах шевелились, будто сама темнота подземелий наблюдала за ним. В дальнем углу стоял шкаф. Массивный. Дубовый. С латунными накладками, которые тускло поблёскивали в полумраке. Огромный, как гробница фараона. Каждый шаг к нему был как шаг на эшафот. Астер прислушивался к каждому скрипу под ногами, к каждому всполоху света. В любой момент кто-то мог выйти из-за угла. В любой момент мог заспать факел. В любой момент — конец. Шкаф встретил его тяжелым, недобрым скрипом. Замок оказался старым — стёртая медь, потрескавшийся механизм. Пара простейших чар и пароль. Пыльная, ленивая защита, которая едва держалась. Астер снял их почти машинально. Замок, покрытый зеленоватой патиной, скрипнул под заклинанием, словно обидевшись на беспокойство. Он тут же снова замер, сердце стучало где-то в ушах. Он знал: времени у него минуты, не больше. Шкаф распахнулся. И там… Там был настоящий клад. Полки, забитые флаконами и банками. Пыльные бутылки, замысловатые склянки, свёртки в потускневшем воске. Метки на латинском, на старофранцузском, на забытых рунических языках. Мир алхимии — не учебной, а настоящей. Опасной. Запретной. “Как много сокровищ просто валяются на виду…” — с изумлением подумал Астер. — “Настоящий клад для того, кто готов рискнуть.” И подумал ещё: если когда-нибудь всё пойдёт к чертям, он вернётся сюда. И возьмёт всё, что сможет унести. Астер мысленно усмехнулся, отыскивая флакон с пепельной эссенцией тенелиста. Серебристый осадок на дне переливался, словно содержал в себе звёздную пыль. Он сунул добычу в плащ, и в тот же миг где-то в коридоре грохнула дверь. Сердце Астера замерло, затем застучало так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Он затаил дыхание, представив, как Розье где-то хихикает, наблюдая за этим фарсом через хрустальный шар. Но шаги прошли мимо, слившись с рокотом водопровода. Обратный путь он преодолел, как воришка в собственном сне. Тени цеплялись за плащ, факелы мигали, словно подмигивая: «Знаем, знаем...». Не бежал, нет — медленно, очень медленно двигался по коридору, едва дыша. Каждый звук казался ему смертельным. Каждый поворот — ловушкой. Факелы бросали пляшущие тени на стены, и в каждой тени он видел руку, хватающую его за плечо. Когда он выбрался в общую зону подземелий, когда за его спиной осталась заветная дверь, он только тогда позволил себе выдохнуть. И, даже поднявшись в гостиную, не сразу смог расслабиться: казалось, что вся его кожа ещё слышит, как шорохи тьмы идут за ним по пятам. Но внутри, где-то глубоко, на самом дне страха, тлела тёплая искра удовлетворения. Он сделал это. Игра началась. Теперь твой ход, Розье. Следующим утром после кражи Астер поймал Розье. Тёмный коридор, куда даже слизеринские привидения заглядывали лишь по ошибке, напоминал промокший подземный ход в царство мёртвых. Факелы здесь давно превратились в ржавые скобы на стенах, а полутьма лежала густым слоем, словно сажа на дне котла. Астер шёл, прижимая к груди свёрток, будто это было его собственное сердце, вырванное для демонстрации на уроке зельеварения. Где-то вдали, за толщей камня, грохотали голоса — смешки, споры, жизнь, которой здесь, в этой промозглой щели, не существовало. Розье ждал, прислонившись к стене с изяществом вампира, застрявшего между кормлениями. Его мантия сливалась с тенями, оставляя видимым лишь бледный овал лица — как луну в пасмурную ночь. Глаза блестели, словно два лезвия, заточенных на тоске Астера. — Ну? — спросил он, растягивая слово, будто это была петля, а не вопрос. Астер протянул свёрток. Движение вышло нарочито небрежным, будто он передавал не украденный редкий игридиент, а записку с домашним заданием. Розье схватил его пальцами, которые казались слишком длинными, слишком острыми для человека. Пузырёк исчез в складках мантии беззвучно, как монета в колодце. На его лице появилась та самая довольная, лениво-насмешливая улыбка, от которой хотелось ударить. — Быстро и чисто, — произнёс Розье, и в его голосе заплясали нотки, напоминающие гипнотизирующее шипение змеи перед укусом. — Лучше, чем я ожидал. Он наклонился ближе, и Астер уловил запах — не резкий, но цепляющий: пряная прохлада белого перца, сладковатая свежесть бергамота и тонкий шлейф фиалки, едва различимый, но почему-то вызывающий ассоциации с засушенными письмами, хранящими чужие обещания. И ещё… что-то металлическое, как привкус крови на кончике языка. Розье говорил мягко, с непрошенной близостью: — Подойди ко мне сегодня на второй этаж за час до отбоя. Он сделал паузу, точно взвешивал, сколько веса придаст следующей фразе. Достаточно, чтобы почувствовалось давление, но не угроза. Пока что. — Есть кое-что, что стоит твоего времени. Исчез он так же, как появлялся — не шагами, а растворением, будто тень, испуганная внезапным лучом света. Астер остался стоять, ощущая, как холодок между лопаток превращается в ледяную иглу. «"Кое-что" у Розье, — подумал он, — это как "немного боли" у дементора: технически правда, но сути не передаёт». Но где-то в глубине, под грудой страхов и сомнений, тлела искорка — крошечная, наглая, неукротимая. Она шептала, что теперь он не просто Фаргон. Теперь он пешка, которая только что подобралась к ферзю. И теперь, после первой сделки, он в игре по-настоящему. Астер остался один. Тени в коридоре зашевелились, словно стая нетопырей, потревоженных его присутствием. Их дрожащие контуры сливались в узоры, напоминающие насмешливые гримасы. Холод, поднимавшийся от каменного пола, обвивал лодыжки цепкими щупальцами, а сырость пробиралась под мантию, будто пытаясь выведать секреты, спрятанные в складках ткани. И тут он заметил движение. Из трещины меж плит, черной как пропасть в старом гобелене, выскользнула крыса. Шерсть её отливала грязноватым серебром, словно её выкупали в золе из котлов подземелья. Глаза — две бусины обсидиана — уставились на Астера без тени страха. Казалось, это не животное, а крошечный лазутчик, посланный самими стенами Хогвартса. Она сделала шаг, затем ещё один, осторожно, будто проверяя прочность тишины между ними. И замерла. Не шелохнулась. И смотрела. Просто смотрела. Астер хмыкнул. “Не ты ли та самая крыса, что меня тогда подкараулила меня в другой части коридоров?” — с кислой усмешкой подумал он. Рука медленно полезла в карман. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и крошащееся — засохший крекер, позабытый ещё со времён завтрака, когда он отвлекался на перешёптывания Браун и Гринграсс. — Еда в карманах… — пробормотал он, ощущая, как уголки губ дёргаются в сардонической улыбке. — Великолепно. Во что я превращаюсь? Мама бы гордилась. Астер аккуратно бросил крекер на пол. Крыса метнулась вперёд — резко, точно отточенная пружина. Её зубы схватили добычу с таким торжеством, словно это был не кусок муки, а золотая гинея. Через мгновение она исчезла в трещине, оставив за собой лишь шелест когтей по камню — звук, похожий на стрекот цикад. Астер ещё секунду постоял, глядя в пустоту, затем развернулся и пошёл прочь, шаги эхом отдавались в длинных коридорах. Закуренная сигарета оставляла дымный шлейф. Темнота снова закрылась за ним, как тяжелая, вечно голодная пасть. Вечером Астер пришёл за час до отбоя, как было велено. Второй этаж дышал тишиной: длинный коридор с глухо блестящими окнами напоминал пустой аквариум, где вместо воды застоялась тьма. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, рисовал на полу призрачные узоры, словно кто-то рассыпал кости древнего кельтского алфавита. Где-то за стенами выл ветер — протяжно, одиноко, будто оплакивая собственную ненужность в этом каменном чреве замка. Розье появился беззвучно, как будто его вырезали из воздуха. Ни слова. Только короткий, ленивый взгляд в сторону маленькой лестницы. Астер кивнул и пошёл за ним, цепляясь мыслями за каждый скрип пола — потому что если здесь было что-то постоянное, кроме паутины под потолком, то именно предательские, вечно стонущие доски. Они вошли в кабинет, забытый временем, как старый учебник по алхимии. Комната была тесной, словно шкатулка для проклятых безделушек: стол с трещиной, похожей на шрам, два кресла, обтянутых кожей, потёршейся до цвета гнилого персика, и портрет незнакомца в позолоченной раме. Джентльмен на холсте спал с выражением крайнего разочарования жизнью. Розье извлёк из кармана маленький предмет — овальное зеркальце, не больше пуговицы, обрамлённое серебром, почерневшим от времени. — Это не ради праздного любопытства, — произнёс он, вертя безделужку в пальцах. Зеркальная поверхность вспыхнула голубоватым отблеском, словно в ней застыл кусочек северного сияния. — Один из наших уважаемых преподавателей, кажется, слишком увлекается… воспитательной работой. Астер прищурился. — Ты хочешь, чтобы я что, подсунул ему это? Розье снисходительно улыбнулся, как взрослый, объясняющий элементарную истину упрямому ребёнку: — Не прямо в постель. Но в его кабинет — вполне. Он снова перевернул брошь, и в зеркальной глади на миг промелькнула вспышка цвета — зелёная, как весенний мох. — Эссенция, что ты принёс, активирует зеркало. Ты и сам увидишь, кто он такой, — добавил Розье, глядя Астеру в глаза. — На следующей неделе я покажу тебе запись. (Пауза.) — Интересуешься властью, Фаргон? Вот как она выглядит — в миниатюре. Комната сжалась, будто старые стены решили подслушать. Даже спящий на портрете джентльмен приоткрыл один глаз. Астер медленно скрестил руки на груди. — Мы договаривались лишь о добыче ингредиента, — напомнил он, делая голос чуть ленивым, как будто его всё это забавляло, а не оставляло внутри вязкий осадок. Он прекрасно понимал цену информации в этом замке. Как и то, что если потянешь за правильную ниточку, можно вытрясти весь свитер. Розье склонил голову, будто кланяясь перед дуэлью: — Ты прав. И я выполню свою часть сделки. — Он чуть улыбнулся уголком рта. — Буду твоим вторым поручителем в клубе. На мгновение между ними повисло молчание, густое и вязкое, как сироп. — Но если сделаешь это… я буду тебе благодарен. Астер склонил голову набок, как бы размышляя. — Благодарность в карман не положишь, — заметил он холодно. Розье беззаботно вскинул брови: — А во имя дружбы? Астер усмехнулся: — Так значит, мы друзья? Он специально вложил в голос ровно столько иронии, чтобы было непонятно, смеётся он или всерьёз. — Ну… что-то вроде, — легко ответил Розье. — В любом случае с дураками дела не веду, я буду должен тебе услугу. И, поверь, ты сам получишь полезную информацию. (Пауза.) — Иногда знать чужие слабости… — он провёл пальцем по зеркалу, — дороже золота. Астер молча принял брошь, спрятав её во внутренний карман плаща, где она прижалась к рёбрам, как ледышка. В ту же секунду портрет на стене слегка зашевелился, словно проснулся — и уставился на него пустыми глазами. “Прекрасно”, — подумал Астер с холодной насмешкой. — “Теперь у меня есть шпионский пуговичный жетон и сомнительный новый друг. Ещё пара вечеров — и я начну носить в шляпе секретные шифры.” — Кто именно? — спросил Астер. Розье облокотился на спинку кресла, его взгляд скользил по потолочной трещине с видом знатока, оценивающего музейный экспонат. — Профессор Равнскрайб, — произнёс он наконец, растягивая имя, как конфету. — Древние руны. Имя скользнуло по памяти Астера, словно перо по пыльной полке. Эдмунд Равнскрайб. Невысокий, жилистый, всегда с охапкой пергаментов под мышкой, будто боялся, что рукописи вот-вот побегут без него по коридорам. На его занятиях половина класса засыпала через десять минут, другая — тщетно пыталась угадать, на каком именно мёртвом языке он сейчас вещает. Английский он вспоминал редко и с заметной тоской. Астер криво усмехнулся. “Не тот тип, на кого смотришь и думаешь: ‘Вот бы шпионить за ним ночью.’ Скорее — вот бы подложить ему подушку под голову, пока он бормочет на древнеликийском что-то о грамматических падежах. Это всё равно что подслушивать улей во время зимней спячки” На уроках профессор казался чем-то вроде мебели — неудобной, но привычной. Не думаешь о нём как о мужчине. Скорее — как о чём-то удобном, нейтральном присутствии: не особенно красивом, но и не отталкивающем. Приятном, как старая книга без особого сюжета, зато с мягкими страницами. “Красавцем его не назовёшь,” — отметил Астер про себя, изучая краем глаза отблеск свечи на кромке зеркала. — “Но, возможно, в других обстоятельствах… мог бы казаться интересным.” Что-то было в нём такое — в манере держать голову, в лёгкой усталости плеч — что не укладывалось в скучные лекции о рунических системах. Как будто под всей этой пылью и шуршанием свитков прятался кто-то другой. Кто-то, кто когда-то давно говорил громко, смеялся открыто и смотрел на мир с жадностью… пока не забыл, как это делается. Астер медленно поднял взгляд на Розье. — Хорошо, — сказал он. Слово упало в тишину кабинета, как монета в колодец. С глухим, тяжёлым звуком. Розье кивнул, чуть улыбнувшись, будто отмечая про себя: галочку в невидимом списке. Астер развернулся и вышел, не удостоив прощания взглядом. Сквозняк подхватил его, как осенний ветер опавший лист, и понёс вниз по лестнице. За спиной медленно скрипнула дверь, возвращая мир в привычное русло: тени, шорохи, ощущение чьего-то незримого взгляда. И тонкий блеск зеркала, скрытый в складках его одежды, теперь тоже был частью этой игры. Оно казалось тяжелее, чем должно. Власть, размышлял Астер, шагая мимо портретов сонных волшебников, пахнет пахнет не золотом и не благовониями. Она пахнет пылью старых кабинетов, сальными следами на стенах и вечной, утомительной необходимостью держать спину прямо. И только полный дурак решит, что власть вообще может пахнуть приятно. Утро воскресенья застало Астера бодрствующим — глаза горели, как после трёх чашек крепчайшего чая, а мысли метались в черепной коробке, словно летучие мыши в ловушке. Ночь он провёл, ворочаясь под одеялом, которое внезапно стало колючем, как мешок с совиными когтями. Когда первые лучи солнца прокрались сквозь окна спальни, он плюнул на попытки уснуть и поднялся, решив, что лучшего момента для завершения дела не найти: замок спал, храпя каменным сном, даже призраки дремали в своих портретах. Коридор, по которому он шёл, казался вытянутым в бесконечность — будто само время замедлилось от скуки воскресного утра. Свечи в подсвечниках догорали, их треск напоминал ворчание старых домовиков, недовольных ранним пробуждением. Тени на стенах плясали лениво, без энтузиазма, словно понимали, что в такой час даже тьма должна соблюдать приличия. Воздух пахнул воском, пылью и тишиной — густой, как бульон из снов тех, кто ещё не проснулся. Астер, идя, стиснул в кармане брошь-зеркальце. Каждый шаг отдавался эхом, слишком громким для спящего замка, но он знал: те, кому положено слышать, уже давно научились не замечать лишнего. Астер шёл неторопливо, как бы рассеянно разглядывая потрескавшуюся штукатурку, но в каждом его шаге чувствовалась сосредоточенность кота, решившего обчистить кладовку. Иронично. Кабинет Равнскрайба прятался в конце коридора за дверью с латунной табличкой. На ней красовались руны, понятные лишь избранным (или тем, кто хотя бы пролистал учебник в поисках подсказок для домашней работы). Астер замер, прислушиваясь. Тишина — только собственное дыхание и шелест мыслей, похожий на перелистывание страниц в пустой библиотеке. Он вытянул из внутреннего кармана брошь — маленькое овальное зеркальце, переливавшееся бледными всполохами в полутьме. Быстро, одной ловкой уловкой, проверил защёлку двери. Заперто. “Конечно,” — усмехнулся он про себя. — “Даже древние руны не спасут от банального замка.” Тонкое движение палочки, почти невидимое глазу — и запор щёлкнул. Астер бесшумно скользнул внутрь. Кабинет пах старой кожей, заплесневелыми свитками и какой-то странной, солоноватой тяжестью — как берег после отлива. На столе громоздилась стопка пергаментов, будто миниатюрная башня, угрожающая обрушиться от одного неловкого вздоха. По углам тускло мерцали стеклянные колбы, наполненные засохшими травами. Астер знал: времени у него немного. Он подошёл к шкафу в углу — тот, куда Равнскрайб видимо скидывал личные вещи — и, не теряя ни секунды, ловко подцепил брошь за внутреннюю складку ткани старого плаща, висевшего там. Всё. Работа сделана. Он уже собирался развернуться — как вдруг… Дверь скрипнула. — Кто здесь? Голос Равнскрайба был усталым, но в нём звучала угроза. Не крик — нет. Скорее раздражённое, опасное недоумение человека, которому слишком часто врывались в одиночество. Астер обернулся, не спеша, изобразив виноватую улыбку новичка, пойманного за рисованием каракуль на парте. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Профессор стоял в дверях, зажав под мышкой охапку свитков. Его взгляд — острый, сканировал комнату, как сова высматривает мышь в траве. Астер кашлянул, отвёл взгляд в сторону. — Профессор! Простите, что без стука… (Пауза. Сделать вид, что смущён. Слегка потупить глаза.) — Просто… у меня остались вопросы после лекции. По третьему падежу у Валарийцев. Равнскрайб медленно вошёл, оставив дверь приоткрытой. Он не спускал с него глаз, как ястреб с молодой крысы. — Вопросы, — протянул он и прищурился, словно пытался разглядеть подвох сквозь слои ученического притворства. — После лекции, которая закончилась два дня назад? Воскресным утром? Астер изобразил кривую, почти виноватую улыбку и развёл руками, изображая беспомощность. — Понимаете… сначала я думал, что понял. Но чем больше читал конспекты, тем меньше понимал. (С лёгкой самоиронией.) Сначала я видел структуру предложения. Теперь — только крошки. Профессор приподнял бровь. И, к удивлению Астера, угол его губ чуть дрогнул — будто он боролся с желанием усмехнуться. — Крошки, говоришь? — Да, сэр. Настоящая руническая каша. Без соли и смысла. Пауза повисла, как паук на паутине. Наконец Равнскрайб вздохнул, тяжело, как человек, которому в пятницу вечером снова напоминают о бюрократии. — Хорошо, мистер…? — Фаргон, сэр, — поспешно подсказал Астер, добавляя в голос нотку почтительной готовности. — Мистер Фаргон, — повторил профессор, словно проверяя вкус имени на языке. — Я подумаю, как упростить материал. А теперь — идите займитесь своими делами. Его голос был безразличным, но не злым. Астер склонил голову, с видимостью самой глубокой благодарности, и выскользнул в коридор, стараясь не показать, как под мантией у него бешено стучит сердце, будто пыталось вырваться из грудной клетки и умчаться в безопасные подземелья Слизерина. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии, он позволил себе расслабить плечи. “Ну что ж,” — подумал он с ироничной усталостью, спускаясь по лестнице. — “Ещё один день, ещё одна удачно проданная ложь.” И где-то глубоко внутри него уже тлела сухая, острая радость: пуговичный шпионский жетон был на месте. Игра продолжалась. Обратный путь через подземелья Хогвартса напоминал прогулку по кишкам древнего дракона — сыро, тесно, и каждая стена будто липла к спине упрёком. Даже утренний свет, робко пробивавшийся через решётки окон, не спасал: он лишь подчёркивал, как плесень на камнях отливает зеленоватым сарказмом. «Знаете, мистер Фаргон, что вы украли?» — будто шептали камни, пока Астер шагал мимо, стараясь не смотреть на трещины, похожие на усмехающиеся рты. На лестнице, где ступени внезапно взмывали вверх, будто сбегая от собственной кривизны, он замер. Розье стоял, облокотившись на перила с таким видом, словно украсил собой это уродливое место. Его мантия струилась по ступеням, как пролитое чернило, а в руке он вертел палочку — небрежно, будто зубочистку. Будто ждал именно его. Они обменялись короткими взглядами. Астер кивнул. Слегка. Без слов. Розье улыбнулся — самодовольно, лениво, как будто только что выиграл нечто большее, чем он мог себе позволить. — Я с первой встречи понял, что с тобой будет интересно., — сказал он, выпрямляясь. Голос звучал тихо, почти лениво, но в нём была сталь. — Было сразу ясно — ты не пустышка. Первая игра сегодня. Девять вечера. Шестой этаж, у статуи старого друида с отрубленной рукой. Не заблудишься. Я тебя проведу. Он повернулся, и его тень, удлиняясь по ступеням, накрыла Астера, будто плащом. — А если я предпочту заблудиться? — не удержался Астер, зная, что это глупо, но не в силах устоять перед соблазном язвительности. Розье оглянулся, улыбнувшись так, будто только что услышал лучший анекдот в своей жизни. — Тогда, дорогой друг, — сказал он, растягивая слова, как карамель, — ты станешь очень… забавным примером для младшекурсников. И прежде чем Астер успел ответить, Розье уже шагал вверх по лестнице, легко и почти беззвучно, словно тень с фамильным гербом. Исчез он так же внезапно, как появлялся, оставив за собой лишь лёгкий, островато-сладкий шлейф меда и белого перца и намёк на обещание, которое пахло не опасностью, а скукой. Астер посмотрел на ступеньку, где секунду назад стоял Розье, и заметил, что даже пыль здесь лежала аккуратнее, чем в других углах замка. «Настоящий принц подземелий. Жаль, корона у него, похоже, из крысиных костей. Если бы не Реддл, он бы мог претендовать на роль короля». Шестой этаж, статуя друида… Он вздохнул, представляя, как будет карабкаться по лестницам, избегая глаз факультетских призраков. «Игра». В Слизерине это слово значило всё и ничего. Как поцелуй в щёку от дементора — вроде бы контакт, но душа после него точно не заболит. Получив время и место игры, Астер не спешил в гостиную Слизерина. Вместо этого он позволил себе роскошь замедлить шаг — редкую в Хогвартсе, где даже стены, казалось, подталкивали к вечной спешке. Подземелья, обычно дышащие холодным расчетом, сейчас напоминали музей забытых тайн: своды потрескивали, будто старые кости, а капли воды сочились по стенам, словно слёзы замка, уставшего от собственного величия. Медленно брёл по подземельям, словно сквозь полузатопленный сон: тяжёлые своды висели над головой, как уставшие плечи древних фамилий, мокрые стены блестели в отблесках факелов, а воздух пах плесенью, ржавчиной и чем-то… старинным. Словно недовольством давно умершего портного, которого не устроил крой школьной мантии. Из-за угла, словно по расписанию, высунула морду та самая крыса — с ободранным ухом. С ободранным ухом и выражением морды, подозрительно напоминающим узнавание. «Похоже, ты снова. Моя крыса. Верная, бессмысленная, почти как все здесь», — подумал он и чуть склонил голову, как при встрече с кем-то знакомым, но неприятным, вроде троюродной тёти из Архива гобблинских заметок. Он сунул руку в карман — и нащупал там кекс. Кекс. Почему, спрашивается? «Это уже третий раз. Я снова таскаю с собой еду, как какой-то полевой алхимик с припасами впрок. Кекс, крекер… теперь снова — кекс. У меня скоро мантия начнёт хрустеть, если так пойдёт дальше. К чему я, чёрт побери, готовлюсь? К возможному побегу? Шёлковые рубашки, бархатные брюки и кекс в школьной мантии — настоящий образ выживальщика. Эстетика гибели с присыпкой из сахарной пудры. Или всё же дело в ней… Может, после первого раза я надеялся снова встретить эту крысу? Что ж, прекрасно. Я теперь не просто ученик. Я — поставщик гуманитарной помощи подземному грызуну. Хотя, если подумать, она — единственная здесь, кто не врёт, не строит планов и не интересуется, на чьей я стороне. Не требуешь поручительства, не спрашиваешь о планах… Может, я иду по подземелью вовсе не просто так, а на свидание. Просто оно — с крысой. И ей, по крайней мере, плевать, что я таскаю еду в кармане. Главное, чтобы это был кекс». Он бросил кекс крысе. Та, как всегда, сначала отпрянула, будто соблюдала приличия, а потом неспешно подошла и, как ни в чём не бывало, принялась грызть, деловито, с лёгким причмокиванием. Совсем как старые преподаватели за обедом — скромно, но с достоинством. — Ну да. Конечно, Кексик. Назову тебя Кексик. Полная недооценённая соучастница, — пробормотал он, опускаясь на пол у стены. Камень под спиной был холодным и негостеприимным, как кресло ректора, но в этом была своя прелесть. Будто бы он прислонился к воспоминанию, которое когда-то грело. Он откинул голову и выдохнул. Долго, устало. Он щелкнул своей зажигалкой и поджег сигарету. Крыса, закончив трапезу, уселась на задние лапки, уставившись на него. Её взгляд говорил: «Ну, и что дальше, гений?». — Не смотри на меня так, — проворчал Астер. — Ты думаешь, я не понимаю абсурдности? Подбрасываю шпионские безделушки профессорам, кормлю грызунов, а вечером буду играть в покер с наследниками древних родов… Это не жизнь. Это плохой роман, который даже в библиотеке моей бабки сочли бы слишком клишированным. Крыса чихнула, словно соглашаясь. — Да, спасибо, — язвительно кивнул он. — Ты всегда поддерживаешь. Как мешок с песком на уроках защиты от тёмных искусств. «Вот и я тут. Соучастник. Соучастник в чём-то, что не до конца понимаю. Это вроде как шутка. Лёгкая шалость. Или нет? Розье улыбнулся мне, как будто между нами установилось соглашение. Нечто молчаливое, скользкое и очень чёткое. Как если бы я сдал не только артефакт — но и себя. Свой ответ в игре, в которой даже правила ещё не написаны». Кексик хрустнула. Слишком громко для такого крошечного существа. Астер посмотрел на неё, и уголок его рта чуть дрогнул. Улыбка без удовольствия — но лучше, чем ничего. Астер сидел — или, скорее, прятался — за поворотом, разглядывая свои руки. Они слегка дрожали, но не от страха, а от предвкушения. Сегодня был большой вечер. И если он сыграет правильно, то получит всё, о чём мечтал: метлу, место в основном составе и, самое главное, доказательство. Что он не просто клоун. Что он звезда. Как говорил дедушка. Он перебирал карты в уме, затушив сигарету, как вдруг не услышал шаги. Тихие, уверенные. Шаркающие шаги Эйвери — с чуть волочащейся походкой (видимо отца), навсегда застрявшего в эпохе дуэлей на белых перчатках. Второй голос появился как шелест бархатной ленты — тонкий, выверенный, с лёгкой хрипотцой, от которой даже преподаватели начинали поправлять мантию. Том Реддл. — …Ты же сам жаждешь вернуть фамилии блеск, не так ли? — Моё имя и так известно, — буркнул Эйвери, будто укусив себя за язык. — Безусловно, — мягко согласился Том. — Среди игроков-должников и реликвий проигранных матерей. Астер замер. Это было изящно. Как удар стилетом под рёбра — быстрый, точный, с улыбкой. — Ты поставишь кольцо — и либо поднимешься, либо станешь историей. Сейчас ты шут. У тебя есть шанс стать легендой. — И если проиграю? — Тогда все будут говорить, что ты играл по-крупному. А ты ведь не хочешь быть трусом, правда? Том сделал паузу. Астер почти слышал, как Эйвери сглатывает. Даже угли в дальнем канделябре потрескивали тише. — И потом… никто не говорил, что ты не можешь забрать его обратно. — Последняя фраза прозвучала как ласковый удар по щеке. — Если, конечно, сможешь. — Ты хочешь, чтобы я выглядел глупо? — Я хочу, чтобы ты выглядел достойно, — сказал Том. Почти с нежностью, от которой, если прислушаться, пахло могильной землёй. Пауза. Треск факела. Затем шаги — Реддл уходит, оставляя Эйвери в одиночестве переваривать своё унижение, завернутое в шелковую упаковку. Астер не шевелился. Лишь отпустил край мантии, который бессознательно сжал в кулак. Вот так он это делает, — подумал он. — Ни палочки, ни крика, ни шантажа. Просто слова. И человек уже несёт собственную голову, ещё и благодарит за представившуюся возможность. Он косо улыбнулся в темноте, как старый ворон, нашедший блестяшку. Эти аристократы так боятся выглядеть слабыми, что готовы вывернуть себя наизнанку ради пары фраз, произнесённых с правильной интонацией. Как бабка Элоиза — вся в кружевах, позолоте, с фамильной брошью в виде пылающего дракона, который давно сдох, но ещё пугает кроликов. Её фамилия — Фрагон, охотники на драконов. А по сути — коллекционеры чучел. Он провёл пальцем по полу оставляя тонкую пыльную дорожку. Как след на скатерти после званого ужина. А Том не пугает. Он… зовёт. Зовёт быть частью чего-то большого, опасного, неприлично амбициозного. И что самое неприятное — в этом есть вкус. Как у вина, которое пьёшь и плюёшься, но рука тянется за второй бокал. Впереди была игра. И он внезапно понял: он не единственный жулик за этим столом. Просто остальные предпочитали скрывать карты не в рукаве, а в словах. И теперь мне дали приглашение за стол. Стол, где ставят фамильные кольца. А у меня — крекеры и крысы. Он посмотрел на Кексика. Крыса поглядывала на него с холодной, наглой уверенностью. И вдруг стало очень тихо. А может, ты — единственная честная тварь в этих подземельях? Астер встал, отряхнулся и направился к комнате отдыха. — Не скучай, Кексик, — сказал он, и шаги его прозвучали в пустоте, как мягкие удары барабана перед представлением. — Папочка идёт играть в богов. По пути поймал себя на мысли, что кексы в карманах — не такая уж плохая идея. «Хотя бы голодным не умрёшь. Или не станешь ужином для кого-то голодного».