Глава 9

Выходные Астер провёл в библиотеке, где пыльные фолианты шептались на полках, словно старые сплетницы, а лунный свет, пробивавшийся сквозь витражи, рисовал на полу узоры, напоминающие руны забытых заклятий. Он аккуратно игнорировал взгляды и пересуды, как паутину, свисающую с потолка Зала Древней истории: невидимую, пока не наткнёшься лицом, — тогда липкие нити прилипали к коже, вызывая зуд под ребрами. Неделя началась снова — с бессонницы, где тени кошмаров плясали на стенах спальни вальс, отбивая такт маятником больших часов. Наказания подходила к экватору — и если в первый день зрители прятались за колоннами и старались хихикать тихо, то к середине недели всё пошло по накатанной. Каждый, кому не хватало драмы в школьной жизни, теперь точно знал, где её получить в прямом эфире. И если в первые дни зрители прятались за колоннами, словно гоблины за стопками золота, то теперь публика обосновалась с комфортом, достойным слизеринской гостиной. В задних рядах уже стояли табуреты и даже подушки, притянутые из других помещений — кто-то особенно находчивый соорудил себе шезлонг из лавки и двух сломанных щитов. Ученики старших курсов делали ставки, сколько раз он оговорится, как пафосно взмахнёт рукой и в каком стиле закончит речь — «греческая трагедия», «политический митинг» или «разоблачение семейных тайн». По началу Спеллман возмущалась, но потом решила, что так даже лучше. Астер, как заведённая кукла, поднимался на подиум каждый день в одно и то же время. Его движения стали выверенными до абсурда, слова — отчеканенными, интонации — словно вытащенными из справочника по актёрскому мастерству. Он шёл, неся себя как на блюде, но внутри всё сжималось — как тугая пружина, которая вот-вот даст по пальцам. Иногда ему казалось, что он не говорит, а транслирует. Его рот шевелился — а в голове звучало эхо чужих реплик, как будто он слушал запись самого себя. С каждым днём становилось всё труднее различать, где заканчивается персонаж и начинается он сам. Толпа смеялась. Толпа хлопала. Некоторые даже выкрикивали реплики из зала, будто были в театре теней, где актёр обязан отвечать на каждую глупость. Кто-то бросил бумажный журавль, кто-то — яблоко. Он поймал оба. Один сунул в карман, другое — съел, не моргнув. Сцена — место, где нельзя позволить себе слабость. Никогда. Даже если на самом деле ты сейчас бы с радостью лежал под кроватью, завернувшись в плед, как в доспех из печали. Иногда аплодисменты гремели стоя — громкие, как гроздья хлопушек в День смеха. Иногда воцарялась тишина, густая, как бузинное варенье Слизнорта. И в этом молчании было гораздо больше ужаса, чем в любом свисте.

Первая тренировка по квидичу стала для Астера глотком свежего воздуха, который обжигал лёгкие, как зелье Смелости, — резким, но живительным. Поле, затянутое пеленой предгрозовой мглы, напоминало гигантский котёл, где варились порывы ветра: то сухие, то пропитанные солёной горечью Северного моря. Облака клубились низко, словно стая дементоров, замерших в ожидании чужой радости. Типичный пятничный день в Хогвартсе — меланхолия, приправленная страхом быть сметённым с метлы, как сорная трава. Астер стоял в стороне от остального состава, обхватив метлу, как утопающий хватает обломок доски. Он сжимал древко «Гром-2» так крепко, будто это был единственный якорь в штормящем море. Его метла — реликвия времён Мерлина, с облупившимся лаком и трещиной у основания. Издавала при поворотах звук, похожий на стон запертого в шкафу привидения — была в команде самым слабым звеном. Но он летал на ней, как на старом пегасе: некрасиво, отчаянно, зато предсказуемо. Знакомый скрип, знакомый страх падения — почти уютный. Абракс Малфой вырвался в небо первым, будто сама луна спустилась на поле, облачённая в мантию с серебряным шитьём. Его движения напоминали полёт снежинки в стеклянном шаре — идеальные, бесстрастные, гипнотические. Казалось, снитч не он искал, а снитч молил о пощаде, завидев его профиль. Платиновые волосы мерцали, как иней зимой на окнах Колдовстворца, а взгляд скользил по игрокам, словно по слугам, недостойным поднять глаза. Он не командовал — он существовал в небе, и команда сама подстраивалась под его полёт. Как планеты вокруг холодной звезды. Астер поймал себя на том, что следит за каждым его движением, и тут же скривился. «Прекрати. Он — просто хорошо одетая жертва собственного генеалогического древа», — прошипел внутренний голос, но в глубине души кольнуло: зависть, острая как шип мандрагоры. Он взлетел. Он взлетел. Метла вильнула, словно недовольная кошка, но Астер вцепился в неё коленями, заставив подчиниться. Ветер ударил в лицо, подхватил мантии, раскачал — и Астер, не дожидаясь команды, влился в разминку. Пролёт, поворот, ложный крен, петля. Он чувствовал, как мышцы вспоминают. Это был не спорт — это был бег по лезвию. Он воровал моменты, как вор крадёт хлеб: быстро, отчаянно, с риском получить по шее. На другом конце поля Уилкс бросил подначку: — Эй, Фаргон! Ты метлу целуешь или приручаешь? — А я думал, ты просто радуешься, что не последний, — бросил Астер сквозь ветер, не снижая высоты. Слева от него пронёсся Айвер Розье — резкий, как удар кулаком по дереву. Его стиль был в чём-то даже безжалостен — он не играл, он охотился. Мяч, ворота, вратарь — всё было препятствием, которое нужно прошибить. Астер видел, как он бросает квофл Корвину — идеальный пас, на интуиции и на зубах. А потом — удар, так резко, что у Роквуда едва бровь дрогнула. Астер засмотрелся. Ошибка. Его метла дёрнулась, он едва не потерял равновесие. Откуда-то сверху послышался тихий смешок — Эйвори, конечно. Его смех напоминал звон разбитой фарфоровой чашки: мелодичный, но с осколками. Тот вечно смеётся, когда кто-то лажает. Но это был не издевательский смех — скорее, как будто он знал, что именно в этой лажанке и кроется сила. Мяч снова был в игре. Астер рванул за ним, перехватил, уклонился от Трэвёрса — тот попытался «случайно» задеть его плечом, как всегда. Контакт получился — через боль в ключице. Но Астер обошёл. Проброс — и… он почти добрался до ворот. И тут всё рухнуло. Метла вильнула, словно что-то в ней умерло. Древко дрогнуло, как будто оборвалась жилка, и он потерял темп. Мяч ушёл в сторону, и за ним унеслись Малфой и Розье — быстро, слаженно, как два ястреба. Два хищника, слившиеся в смертельном танце. Астер завис в воздухе, тяжело дыша, и почувствовал, как сердце проваливается в живот. Стыд заползал под кожу, как слизняк. Всё получилось бы. Почти. Он бы смог. Если бы не… «Если бы». Самое грязное слово на свете. — Фаргон, на скамью. Основной состав идёт. — Голос Малфоя прозвучал как приговор. Без злобы, без эмоции. Просто сухая констатация: ты не один из них. Пока что. И он подчинился. Сел. Смотрел. Он сидел, облокотившись на ручку своей метлы, будто бы на костыль. В руках — тренировочные перчатки, с затёртыми до глянца ладонями, в груди — свинцовая тяжесть. Ветер дёргал края мантии, как будто звал в небо. Но нет. Не сегодня. Как чужой за стеклом, наблюдающий за ужином, на который его не пригласили. Игра началась — живая, мощная, слаженная. Корвин Эйвори — призрак на ветру, двигается, будто знает будущее. Айвер Розье — рывок, столкновение, квофл уходит в сетку, Лоркан Роквуд и не шевельнулся. Уилкс — орёт что-то снизу, язвит, подначивает, но мчится к воротам так, будто сам чёрт наступает на хвост. И, конечно, Малфой — холодная серебрянная комета, рассекающая воздух без единого лишнего движения. Астер стискивает пальцы. Он знает, как нужно. Он может. Он летит быстрее, чем Уилкс. Он точнее, чем Трэверс. И он видит поле — по-настоящему. Как будто оно в нём. Но он сидит. Потому что Малфой сказал: скамья. «Они не дадут мне выйти, пока я не принесу свою игрушку», — подумал он с кривой усмешкой. Своя метла. Настоящая. Боевая. Не школьный обрубок, а такая, чтобы носилась как проклятие. Он видел, как летают на “Кобрах”, на “Ночной Буре”, на кастомных моделях, которых даже в каталогах нет. У Малфоя — точно одна из таких: тонкая, как лезвие, быстрая, как его язык. И дорогая. Как сама власть. Потому что в мире, где даже ветер слушает тех, у кого полны карманы галеонов, талант — лишь приправа к правильной фамилии. Астер сжал челюсть. Он не завидовал — нет. Зависть была для слабых. Он горел. От желания. От ярости. От этого чудовищного унижения — сидеть, когда ты готов. В нём уже кипела мысль, ясная и чёткая, как ледяной глоток воды: Хватит. Пора покупать метлу. Пора войти в состав. Пора, чёрт возьми, вылететь на поле и выцарапать своё место с мясом. Он не просил о шансе. Он собирался его взять. В небе Малфой сделал резкий вираж, будто почувствовал жар его мыслей. Их взгляды скрестились — серые льдины против синего пламени. Улыбка на губах Абракса была почти незаметной. Почти. Астер не отвел глаз. Гроза копилась не только в тучах — она пульсировала в его жилах, грозя разрядиться молнией. Он смотрел в небо. Он не видел игру. Он видел препятствие. И маршрут. Маршрут вверх.

***

На занятии по Защите от Тёмных Искусств воздух был густ от запаха ладана и пыли, осевшей на фолиантах с заклятьями времен Мерлина. Профессор Кассиус Блэк с аккуратная бородой с проседью, размахивал палочкой, демонстрируя блокирующие чары. Золотистые щиты вспыхивали в воздухе, рассыпаясь на руны, но Астер видел сквозь них — будто сквозь мутное стекло. Его взгляд упирался в окно, за которым клубились облака, словно стая нетерпеливых гиппогрифов. Вместо голоса преподавателя он слышал свист ветра в ушах, а вместо грифельных досок — призрачные контуры квидичных ворот, нарисованные трепещущими тенями на стене. «Если бы у меня была метла нормальная, а не это школьное убожество… Я бы показал. Я мог бы быть в основе. Я должен.» Мысль росла, как сорняк. Расцветала на обломках гордости. Он вспомнил, как вначале тренировки держал «Moontrimmer M1» второкурсницы Рейвенкло — полированное древко, пахнущее драконьей кожей, отзывающееся на лёгкий взмах. У тогй девчушки даже мозоли на рунах не было, зато кошельком она мог заткнуть за пояс самого Слизнорта. “Мне нужна своя. Личная. Быстрая. Я заслужил.” Но денег не хватит. Он уже пересчитывал всё, что у него есть: остатки от карманных, пара спрятанных шоколадных жаб и чужой долг из прошлой жизни, который вряд ли когда-то вернётся. Всё вместе — даже не смешно. Значит, остаётся только один выход. Элоиза. Старая карга. Хранительница семейных денег и семейного позора. Но если кто-то и может вытащить его с этой проклятой скамейки запасных — это она. В библиотеке, под сводами, напоминающими рёбра гигантского зверя, он черновил письмо. Первый вариант начался с «Уважаемая мадам» и утонул в церемонных фразах. Второй — с «Дорогая бабушка», но слово «дорогая» вызвало спазм в горле. Потом переписал. Потом снова. И в итоге письмо получилось почти нежным. Почти. “Дорогая Элоиза,” “Надеюсь, ты в добром здравии и что твои тени прошлого по-прежнему держатся от тебя на почтительном расстоянии. Признаю, старт учебного года вышел… бурным. Но, как ты всегда говорила — ‘волна не страшна тем, кто держит парус’. Сейчас мне нужна твоя помощь. Для того, чтобы по-настоящему проявить себя, мне нужна метла. Настоящая. Такая, что выжгет все сомнения. Уверен, ты поймёшь, насколько это важно.” Он скрепил письмо сургучом, накинул мантию, и пошёл к совятнику. Сова, тонкая, изящная, чёрная как вороньё перо на похоронах, молча взяла письмо. “Лети. Пожалуйста. Пусть она скажет ‘да’.” Он почти улыбнулся. Почти поверил. Сова появилась утром — угольно-чёрная, с высокомерным выражением клюва. Она с презрением постукивала когтем по подоконнику окна одного из корридоров в котором оказался Астер в то утро, словно выбивая такт похоронного марша, будто извинялась за необходимость работать с таким адресатом. Конверт пах пудровым ирисом и презрением. Астер вытащил письмо медленно. Не как послание — как приговор. Письмо было написано на пергаменте с клеймом — вензель в форме драконьей головы и датой. Он знал этот пергамент с детства. Его доставали только в случае крайней офицальных или важных. Старуха явно что-то хотела подчеркнуть. “Астер,” Начало звучало, как упрёк самому факту его существования. Дальше было хуже: “Ты опозорил фамилию. Уже в первую неделю. Не сумел держать язык за зубами, не смог затеряться — не смог быть никем. Ты просишь денег, словно забыл, что невидимость — это твоя маска и щит. Метла? Пусть тебе снится. Много хочешь — мало стоишь. Не унижай фамилию ещё раз подобными просьбами.” Подпись: Э.Ф. — выведенная с таким нажимом, будто перо царапало не пергамент, а кожу. Буквы были выведены острым почерком, царапающим пергамент, будто когти хищной птицы. Он молчал. Даже не моргнул. В коридоре было прохладно. Сквозь открытое окно пахло дождём и медовой патокой с кухни. Где-то внизу первокурсники смеялись, один запнулся — возможно, по собственной наивности. Смех прокатился эхом, словно щебет птиц на фоне грозы. Астер слушал их, как монах слушает весёлую пьянку в соседней таверне. Он перечитал письмо ещё раз. Медленно. Без эмоций, как препарируют лягушку. “Не смог быть никем.” Ах, как утончённо. Как по-семейному. Настоящая любовь по наследству. Передаётся, как старинный сервиз и аллергия на откровенность. Он выдохнул — через нос, с чуть слышным хрипом. Потом встал, взял письмо двумя пальцами и порвал. Не решительно, а, наоборот, с выверенной медлительностью. Как будто сдирал с себя что-то, что прилипло. Половинки он смял, но не выбросил. Засунул глубже в карман мантии. Пусть лежат. Пусть напоминают. “Много хочешь — мало стоишь.” Это могла бы быть эпитафия на его детстве. Или девиз на гербе семьи Фаргонов, если бы они когда-нибудь решились быть честными. Элоиза всегда умела вложить яд в минимализм. Её любовь напоминала мумию — сухую, завёрнутую в саркофаг условностей. Он вернулся в спальню где никого не было. Достал из тумбы небольшую фляжку огневиски — подарок от Нотта. Первый глоток был вязкий, тёплый. Второй — как пощёчина, если бы пощёчина была ароматизирована горечью. Он смотрел в окно на дно озера. В озере, в тольще воды, ему привиделось: метла «Серебряная Стрела» режет небо, оставляя за собой след, словна хвост кометы. На древке горели руны, запрещённые в Хогвартсе. Астер усмехнулся. — “Ну да. Пусть мне снится. Метла, слава, собственное место в небе. Бабка считает, что я должен быть тенью, ползущей вдоль стен. Плевать. Даже её проклятая сова смотрела на меня как на грязное бельё в сундуке с фамильными мантиями.” Он встал. Пошёл к зеркалу. Посмотрел на своё отражение — бледное, упрямое, с глазами, в которых, если приглядеться, всё ещё дрожала искра. Старая. Злая. Живучая. Как уголь под пеплом. — “Я всё равно найду способ. Пусть даже придётся продать душу. Или хуже — пойти попросить помощи у Малфоя.” Он усмехнулся, склонив голову, словно вел собеседование с самим дьяволом. — “Нет, лучше уж душу.” Астер снова посмотрел в окно. Метла исчезла. Но её след остался — в водной глади, в голове, под рёбрами. И он решил: он найдёт себе метлу. Любой ценой. Последние дни Астер напоминал старый школьный чайник: всё кипело, но свистеть он уже не мог. Только дымился. Молча. Сны стали редкими гостями, будто их отпугнул запах его отчаяния — кисловатый, как прокисшее зелье Смелости. Еда потеряла вкус, будто её заменили на восковые копии под заклятьем «Герметикус», шутки однокурсников звучали, как заезженная пластинка в пустой комнате. Даже Реддл, раздражающий своей безупречностью, казался теперь частью пейзажа — словно статуя в углу зала, на которую все давно махнули рукой. Теперь всё просто существовало. Как обои. Как воздух. Как хроническая тошнота от собственной никчёмности. Он больше не спал. Он дрейфовал — из пустого вечера в ещё более пустую ночь. Иногда на час, иногда на двадцать минут. Но всё чаще — просто лежал, глядя в потолок, будто ждал, что с него свалится метеорит. Или сова. С письмом, в котором написано: «Фаргон, ты принят в сборную. И да, мы даём тебе метлу. Потому что ты великолепен.» Конечно, письмо не приходило. Зато пришли кошмары. …Он собирает толпу младшекурсников в подземельях, надевает чёрную мантию и вещает: — За каждый пропущенный урок — по сиклю. За попытку пошутить надо мной — штраф. За взгляд в глаза — два. У кого нет — сдам Спелмен. Она обожает недоумков. Во сне Астер — страшен. Красивый, как бедствие, и голодный, как налоговая. Младшикурсники дрожат, а он чувствует власть — сладкую, как что-то запретное. Потом — другое. Крэб и Гойл в чулане. Он открывает дверь и шепчет с гниловатой ухмылкой: — Ой-ой. Какая пикантная сцена. Думаете, это тайна? Теперь вы мои. Я знаю про вас всё, увольни. Метла — или я сделаю листовку. С картинками!. Он просыпается, вцепившись в одеяло, которое кажется единственным якорем в море стыда. Но хуже всех — тот самый сон. Том Реддл восседает в кожаном кресле гостиной Слизерина, где пахнет кожей, огнём и унижением, и где огонь в камине рисует на стенах пляшущих демонов. Астер стоит на коленях, как проситель у трона. — Я сделаю всё. Уборка туалета, доносы, любовные письма от имени Спеллмен — всё. Только заставь их скинуться. Мне нужна эта метла. Я… Я достоин. Реддл смотрит с ленцой. Потом протягивает руку — бледную, с длинными пальцами, будто выточенными из слоновой кости. Астер целует её, и губы встречают холод, словно прикосновение дементора. Целует мягко. Как девочка. Как будто всё это не театр, а признание. Он поднимает взгляд — и видит своё отражение в зеркале: длинные светлые волосы, ресницы, изящный подбородок, синие глаза Астерии — её глаза. Она снова стал собой. Она смотрит на себя с укором. Просыпается с криком, отпрыгнув от подушки как от змеиного гнезда. Дыхание тяжёлое, спина мокрая. Дрожащие пальцы исследуют тело: плоская грудь, широкие плечи, короткие волосы. «Всё на месте. Всё не на месте», — мысли путаются, как клубок змей. Он садится на кровать. Долго молчит. Потом медленно открывает тумбочку. Там — пузырёк. Простой, с мутной жидкостью. На этикетке: “Сон без сновидений” В мыслях вспоминая: «Побочные эффекты: тошнота, потеря памяти, вечные сожаления». Он знал, что это плохо. Не настолько, как лгать преподавателю в лицо или целоваться с Реддлом, конечно, но всё равно. Очередная доза за учебный год — а ведь только середина сентября. Но… “Если я не посплю — я не выживу. Просто один раз. Чтоб забыть. Я ж говорил себе: только в крайнем случае, — шепчет он, — ну вот он, край.” Пузырёк приятно холодит ладонь. Он ещё думает, ещё притворяется, что обдумывает. Но уже знает: выпьет. Он делает глоток. Горечь, как у грубой правды. Холод — как у бабки на Рождество. Он ложится. И тьма приходит сразу. Без спроса. Без фанфар. Без лиц. Без Реддла. Без самого себя. Тьма накрывает его, как саван. Только тишина, густая, как масло в лампе алхимика. Просто чёрная, тяжёлая тьма, которая обняла его как равнодушная мать: без нежности, но зато с гарантией тишины. Просто — тишина. Как в гробу. Только удобнее. «Смерть, должно быть, похожа на это, — мелькает последняя мысль. — Только без возможности проснуться…» И он улыбается во сне. Проснулся он — как в песне, о которой не помнишь ни слов, ни мелодии, но точно знаешь: была любимой. Сладко. Тепло. С ощущением, что весь мир немного дальше, чем обычно, и можно не сразу с ним сталкиваться. Тело — живое, голова — туманная, мысли — как чай в плохой кружке: мутные, но вроде бы тёплые. Сладкая тяжесть в конечностях, будто тело налили медовым сиропом. Мир плыл за окном, словно затянутый дымкой аквамариновый шар, а звуки доносились сквозь вату. Утро проскользнуло сквозь него, как сова сквозь открытую створку: с шумом, но без следов. Он кого-то встретил. Он о чём-то пошутил. Он, кажется, поздоровался с профессором Слагхорном — или обозвал его варёной репой. Точной уверенности не было. Всё утро было… не прожито, а пропущено, как второстепенный эпизод в длинном сериале. Но после завтрака — или во время? — пришла сова. Она была старая. Потрёпанная, как подушка в поезде, но всё ещё гордая. Узнал он её сразу. Это была Октавия, дедушкина любимица. Когда-то она утащила у него шляпу и жила в ней две недели. Астер вздрогнул. Конверт — плотный, бумага с легким ароматом шалфея и табака. Почерк — скользящий, округлый, как улыбка. «Астер, Не суди строго Элоизу. Она всегда верила, что строгость делает нас сильнее. Возможно, она права. А возможно, просто не умеет иначе. Но я — умею. Ты моя звезда. Я знаю, ты прячешь себя под слоем колкостей и шуток, как дракон прячет сердце под чешуёй. И пусть это скромно, пусть это не даст тебе разогнаться, как комета — но я хочу порадовать тебя хоть немного. Будь добр к себе, моя звездочка. Даже если весь мир решил иначе.» Внутри лежал мешочек. Немного галеонов. Пару сиклей. Достаточно, чтобы добавить к общему котлу и начать мечтать. Астер смотрел на письмо. Долго. Без мыслей. Словно оно вдруг стало зеркалом, а он — не знал, кто отражается. — Он… верит в меня, — выдохнул он. В нём что-то дрогнуло. Почти физически. Будто внутри всё это время была сжата пружина, а теперь она щёлкнула — и расправилась. Любят. Его. Такого, какой он есть. Или такого, каким он притворяется быть. Или — того, кем он должен стать. Он не знал. Но точно — не случайно. И вместе с этой мыслью пришло нечто странное. Ответственность. Если меня любят — я должен… быть. Должен стать. Должен доказать. Не просто Астер. Не просто мальчик в чужом теле и зеленой мантии. Фаргон. Артист. Звезда. Он почти рассмеялся. — Вот и всё, дедушка. Подписали приговор. Теперь я просто обязан прославиться. Ради тебя. Ради успеха. Ради того, чтобы Реддл когда-нибудь захлебнулся в собственной ухмылке. Он прижал письмо к груди. Почувствовал, как в животе тёпло и щемяще разливается что-то вроде… упрямого счастья. Будто глоток Огневиски, разбавленный слезами единорога Не восторг. Не эйфория. А право на надежду. И впервые за долгое, очень долгое время, он позволил себе немного поверить в то, что — может быть — он не совсем шут. Может быть, внутри него действительно что-то есть. Хотя бы для дедушки. Получив от деда мешочек, пропахший сигарным дымом, пылью фамильного сейфа и тихим сожалением, Астер сидел на краю кровати, перекатывая монеты в ладони, будто пытался нащупать в них судьбу. Галеоны позвякивали глухо, словно подавленные собственным бессилием. Он знал, куда их потратит. Не на модные мантии с вышитыми рунами или редкие свитки из темного раздела книжного магазина. Только на метлу. Ночью, когда храп Ричи Макдугала заполнил комнату, напоминая рёв скрюченного тролля, что пугал бы мышей в подвале. Астер выскользнул из постели и стащил из-под кровати соседа заветный каталог метёл. Ричи этим каталогом дорожил, как младший брат свитком с порно-иллюминациями. Но это была война. Мётел. Устроившись в гостиной Слизерина под мерцающий зеленоватый свет камина, Астер развернул сокровище. Сердце билось так громко, что он боялся разбудить портреты предков на стенах. Сердце забилось чаще. Он листал, скользя глазами по строкам, словно выбирал себе судьбу. Или оружие. “Серебряная Стрела”. Красавица. Полированное дерево, серебряные вставки. До 70 км/ч — для 1944 года это почти как иметь личный реактивный рюкзак. На таких летали профи. На такой — летал Абракс Малфой, и это раздражало больше, чем всё остальное вместе взятое. Не из-за зависти. Из-за легкости, с которой тому всё это давалось: родился — уже в полёте. Астер хотел её. Почти чувствовал, как рука ложится на ручку, как метла рвётся вперёд… Хотя не лучший вариант для загонщика. Цена? Заоблачная. Даже не обсуждается. Он перелистнул с горечью. Почти болью. “Дубоволок-79”. Молот на палке. Танк среди метёл. Прочная, как мораль старой училки. Но летит со скоростью морской черепахи на пенсии. Хорошо если разгонится до 30 км/ч. Кажется у Годрика Трэверса была именно она. Для простого загонщика — может и подошла. Если бы Астер хотел быть вечным стражем ворот, не звездой. Он с пренебрежением скривился. Не достаточно страшная. Не достаточно быстрая. Не его. “Лунный Кабриолет М1”. Авиационный шик. Алюминий, плавность, высота. Идеальная для романтичных взлётов и безопасных зависаний. Астер посмотрел на рисунок метлы, элегантной, как сигарета в женской руке. Нет. Он не собирался парить. Он собирался взрывать воздух. “Чистолёт-7”. Вот и его реальность. Простенькая модель, с доступной ценой и выцветшими обещаниями. Пункт “гибкость и надёжность” внушал уныние. — Да у неё даже название звучит, как реклама туалетной щётки, — пробормотал он. Да, он мог её купить. И да, он будет на ней летать. И да, над ним даже не будут смеяться, наверное... Нет уж. “Swiftstick”. Астер на секунду остановился. Идея складывающейся метлы, помещающейся в плащ — это, конечно, привлекательно. Особенно если ты шпион или, скажем, сильно пьющий преподаватель Трансфигурации. Но не для него. Он был загонщиком, а не уличным гонцом. И чтобы выдержать удар, нужна была метла потолще, чем вон та модная зубочистка. “Адская Шпора” Страница будто обожгла пальцы. Он замер. Вот она. Вот она. Метла не для игрока. Для берсерка. Создана в недрах Durmstrang Dark Tech специально для чемпионатов Северной Европы, где погода, судьи и участники — все потенциальные убийцы. Дизайн? Деревянная ручка с костяными вставками покрыми рунами, будто высеченными когтями. Хвост с добавлением пепла феникса, погибшего в пламени собственного возрождения (по слухам). Средняя скорость — 60 км/ч. Но если активировать заклинание Ферро Игнис, хвост вспыхивает, и она выдает все свои 110 км/ч, прорезая воздух как крик. Пламя не обжигает пилота. Но всё остальное — да. В радиусе метра от неё — опалённые брови, паника и разорванные формации. Для загонщика? Идеал. Метла буквально делает за тебя грязную работу: давит, жжёт, сбивает ритм команды противника. Главное “но”: 10 минут на ускорении под Ферро Игнис — и всё. Она рассыпается в пепел. Как и твои шансы на второй заход. Как звезда, что сгорает на апогее славы. Он буквально облизывался. Эта метла — не просто транспорт. Это высказывание. Объект страсти, опасности и тщеславия. Он представлял, как взлетает на ней, как пылает хвост, как из-под неё вырывается дым, и весь стадион вздрагивает. Не от восторга. От страха. Вот это — Астер. Он перевернул страницу. Там, на нижнем углу, скромная пометка: “Рекомендуемая розничная цена: 1250 галлеонов. Индивидуальный заказ.” А у него в кармане — 137 галлеонов и 9 сиклей. И один злополучный кнат, которым он в поезде платил за яблоко в карамели. Грусть подступила не сразу. Сначала была злость. Он чувствовал, как под кожей начинает гудеть пульс, как будто всё внутри кричало: «Ну почему я должен быть обычным?» Он не хотел быть тем мальчиком, что сидит на простеньком Чистолёте, с выпадающей соломинкой в щетке. Он не шут. Она не второсортность. Он — тот, кто должен был лететь на Адской Шпоре, как мститель, как призрак с хвостом пламени. Он откинулся в кресле и сжал каталог. Даже он хрустнул — от отчаяния или желания — было неясно. Но вдруг — голос в голове, еле слышный, дрожащий, как в пергаментной почте: «Ты моя звезда, мой артист». И тут всё снова закрутилось. Если его любят… если её любят— по-настоящему не за оценки, не за роль, не за маску — значит, он должен стать кем-то. Чтобы дед не ошибся. Чтобы это «звезда» не было случайностью. И он понял. Больше он не будет просто «мальчиком» в чужой мантии. Он станет кем-то, ради кого и мантия, и пламя — лишь фон. Каталог тихо захлопнулся. Решение было принято. Библиотека Хогвартса следующего вечера напоминала усыпальницу для слов — пыльные фолианты дремали на полках, а свет, пробивавшийся сквозь витражи, рисовал на полу загадочные картины. Даже призрак, обычно бормочущий цитаты из запрещённых трактатов, замер у окна, словна приклеенный к стеклу. Воздух был пропитан ароматом старого пергамента, плесени и чего-то пряного — возможно, настоя Пивза, пролитого пару лет назад и так и не вычищенного до конца. Астер искал раздел с запрещёнными травами — чисто из академического интереса, разумеется, — когда краем глаза заметил знакомые силуэты. Долохов и Мальсибер. Стояли между секциями «Кредо чёрной магии» и «Магические долги: история и практика». Близко. Разговор был глухим, как звук костей под кожей, но Астер успел услышать знакомую фамилию — Эйвери — и инстинктивно остановился, прижавшись к полке, как будто ему вдруг стали чрезвычайно интересны грибы, вызывающие сны. — Если Эйвери снова выставит кольцо матери, я свалю, — сказал Долохов. У него был тот тип голоса, который невозможно спутать: будто говорил не человек, а пес, только что сорвавшийся с цепи. — Да брось, это же семейная традиция, — фыркнул Мальсибер, перелистывая книгу с таким видом, будто изучал меню в дорогом ресторане. — У них все мужчины кончают либо банкротами, либо проклятыми. Иногда — одновременно. Астер поднял одну бровь. Он не подслушивал. Он просто… изучал фауну слизеринского террариума в естественной среде. — Я серьёзно, — Долохов понизил голос. — Если Розье узнает… — Он уже знает. Только пока наблюдает. — Мальсибер щёлкнул пальцами, и свеча над ними вспыхнула ярче, осветив его ухмылку. — Помнишь, как он смотрел на последней игре? Молчание — его любимое оружие. Это хуже, чем если бы он высказался. Имена складывались в пазл, от которого неприятно заныли виски. — А Малфой? — Долохов склонил голову, будто произнёс имя древнего божества. — Ему плевать. Это для него слишком… неаристократично. Карты — удел тех, кто потерял вкус к охоте. — Мальсибер махнул рукой, и тень от его жеста поползла по стене, как гигантский паук. Кольцо матери. Карты. Ставки? Астер не пошевелился. Даже дыхание сделал чуть мельче. «Неужели Эйвери хотел промотать фамильную реликвию? — ехидничал внутренний голос. — Бьюсь об заклад, это кольцо стоит дороже, чем вся его будущая карьера». — Но Эйвери в минусе, — прошептал Мальсибер, будто делился сплетней о любовнице директора. — Если он ещё раз заложит фамильную реликвию, ему в лучшем случае переломают пальцы. В худшем — заставят жениться. — Слизеринская вендетта — женитьба. Ужас. — фыркнул Долохов. Они медленно двинулись прочь, растворяясь среди книжных теней. Астер остался — не двигаясь, не думая, просто слушая, как сердце отбивает какой-то чужой, незнакомый ритм. Кольцо. Карты. Долги. Не то чтобы он понял всё, но он знал: здесь что-то настоящее. Не подростковая бравада, не слухи. Настоящее. С запахом меди на языке и хрустом костей в подложке. Это была не детская игра в «поймай снитч» — здесь пахло кровью, старыми клятвами и галлеонами, падающими в бездонный кошельк. Он медленно отошёл, как будто листал книгу, в которой прочитал фразу, способную испортить ему ночь. Гостиная Слизерина в тот вечер напоминала аквариум с амбициями оперного театра. Зелёный свет стекал по стенам, как мох, колыхался в узорчатых витражах, а тени от витражей извивались на полу, будто подводные растения. За стеклом скользнула рыба размером с первокурсника — её чешуя переливалась, как мантия самого Салазара. Бэзил Нотт сделал ход и откинулся на спинку кресла. — Ты уверен, что это законно? — лениво осведомился Астер, глядя на доску. Фигуры шевелились нервно — ферзь его армии, кажется, только что закатила глаза. — Я уверен, что твой ферзь страдает нарциссизмом и проигнорировал моего слона. — В отличие от некоторых, я не вмешиваюсь в личную жизнь своих фигур. — Астер подвинул коня. Тот радостно захлопал копытами и боднул вражеского офицера, который свалился с доски с театральным стоном. Нотт усмехнулся, бросив взгляд в сторону окна. Стая серебристых рыб с ленивой грацией сновала за стеклом, будто следила за ними. — Ты всегда такой… язвительно-галантный или это на особые случаи? — Это мой способ просить прощения за возможное унижение. Астер подвинул коня. Тот радостно хрюкнул и боднул вражеского офицера. — Говоря о унижении. Я тут на днях слышал… довольно пикантную вещь. — сказал он, словно между прочим, склонившись к доске. Фигуры замерли, притворяясь невидимками. — Опасное занятие. Здесь даже у стен есть уши. — Двое старшекурсников в библиотеке спорили, стоит ли снова ставить кольцо матери. Один обещал “свалить”, если это повторится. Как думаешь, это метафора или реальный ход? Фигуры замерли, притворяясь невидимками. Нотт сделал вид, что изучает узор на мантии своего короля — тот изображал безразличие, но нервно теребил бороду. — Некоторые семьи воспитывают детей как инвестиции. Другие — как драму. В Слизерине часто совмещают оба подхода. Астер фыркнул, будто вдохнул пыль с полки запретной части библиотеки. — Ты говоришь загадками. Почти как гадалка на школьной ярмарке. Только платок забываешь надеть. Нотт приподнял бровь, но не отреагировал. — А ты всегда такой… наблюдательный? — Это фамильная черта. Мы, Фаргоны, веками выслеживали драконов. Замечаешь чешую на скале — значит, уже опоздал. Молчание. Рыба за стеклом прижалась к окну и уставилась прямо на них, как судья. Её жабры шевелились в такт их паузе, словна отсчитывая секунды до катастрофы. — И что твой драконий инстинкт шепчет, Фаргон? — тихо спросил Бэзил. — Что ты услышал между строк? — Что ставки… бывают разными. И, может быть, кое-где играют не только ради хвастовства. — Астер провёл пальцем по краю доски, где ладья Нотта подозрительно ёрзала. — Хм. Ну допустим. Его фигура сделала шаг — и доска вспыхнула пламенем. Конь Астера сгорел в небесно-голубом пламени. Слишком театрально для шахмат. Но Слизерин никогда не экономил на драме. Астер кивнул, будто соглашаясь с каким-то своим выводом. В его глазах мерцал не огонь поражения, а холодный блеск азарта. — Ты, случайно, не знаешь, кто у нас самый щедрый поручитель в таких… “играх”? — спросил он как бы вскользь, водя пальцем по краю доски, будто спрашивал о погоде. Нотт взглянул на него почти с уважением. — Сначала надо доказать, что ты умеешь держать лицо. И — проигрывать, не хлопая дверьми. Боюсь лишь моего обаяния для этого не хватит. — Это у меня семейное. Мы веками проигрывали с изяществом. Даже драконам. Главное — успеть улыбнуться, пока голова ещё пришита. Нотт засмеялся — сухо, как треск сломанной палочки. — Запомню. А ты — запомни: здесь ничего не говорят вслух. Особенно о кольцах. Особенно — в библиотеках. Астер кивнул. Он сделал ход, как будто поставил точку, поставив короля Нотта в позу молящегося грешника. Но настоящая игра только начиналась. В голове у него складывался новый план. Слишком гладко прошёл разговор. Значит, игра есть. И ставки — настоящие. Всё это кружилось в голове, складываясь в узор опаснее любого шахматного мата. А рыбина за окном всё ещё смотрела. Как будто что-то знала.