Глава 12

Мир затаился. Даже озеро в окнах лежало без движения — тёмное, сжавшееся, как кожа на спящем звере. Вода тускло мерцала зеленоватым светом, будто отталкивая рассвет обратно в небо. Холодный полумрак вползал в гостиную слизерина, как затяжной запах сырости. Пламя в камине давно умерло. Остался только пепел, и в воздухе — пыльный привкус перегара и гари. Астер открыл глаза. Снова. Не вдруг — будто возвращался не из сна, а из глубины, куда его затянуло с головой. В теле — глухая боль, будто он провёл ночь не в кресле, а будто его всю ночь мял тролль. Губы сухие, веки тяжёлые. Снова уснуть не получалось. И под ребром — жар. Не боль, не резь — тупое, но упрямое. Он пошевелился. Мешочек. Полный. Ткань словно впилась в кожу, как метка. Как будто держал в руках не мешочек, а свою чёртову жизнь, скатанную в узел. Он медленно сел, провёл рукой по лицу. Пальцы прохладные, будто не его. Утро уже началось — сонное и пасмурное, как преподаватель спросонья. Сны остались за спиной, как чужие письма, прочитанные наугад. Он не надел мантию. Не взял палочку. Просто вышел в оксфордах на босу ногу, как призрак, по холодному камню. Каждый шаг отзывался глухим стуком — не эхо, а память. Школа, будто с похмелья, дышала медленно, тяжело, сквозь серые стены. Портреты все еще спали. Он шёл в совятню. Запах — всё тот же: пыль, перья, кислый помёт. Туман вился по полу, как забытая мантия. Совы не ухали, не шевелились — только старая сипуха повернула голову и уставилась на него, с тяжёлым, почти человеческим выражением. Он усмехнулся ей в ответ. — Привыкай, — пробормотал. — Я тут надолго. Письмо — короткое, злое. Ни капли вежливости. На клочке пергамента, коряво, как нацарапанное заклятие: МЕТЛА. «Адская Шпора» 4.2. Кожаное седло. Обивка — под драконий бок. Он отсчитал нужную сумму, быстро, точно, с той сосредоточенностью, с какой аврор проверяет артефакт перед дуэлью. Остальное положил в карман. Монеты приятно позвякивали. Прикрепил письмо с мешочком к лапе. Сова молча позволила. И взмыла — быстро, резко, будто бежала не с посланием, а с криком. Астер смотрел, как она растворяется в светлом небе. Туман тянулся следом, как серая вуаль. Солнце где-то боролось — но пока безуспешно. Серое утро отказывалось отдать своё. Он вышел наружу. Остановился на пороге. Воздух ударил по коже — влажный, с запахом плесени, мокрых листьев и чего-то чуть сладкого — как если бы кто-то спрятал труп под листьям. Осень. Конец сентября. Уже почти октябрь. Ветер тронул ворот его рубашки, прошелестел в складках — и исчез. В голове мелькнуло, что пожалуй все же стоило надеть мантию. Он надел кольцо на палец и попытался наколдовать согревающие чары. Их хватило на минуту, а потом они развеялись. Он лишь пожал плечами, смирившись. Два часа сна – ничтожно мало; разум, затуманенный усталостью, не мог и не хотел ворошить причины неудачи. Он пошёл вдоль замка, по узкой тропе, утопающей в росе. Камень под ногами был холодным, как лезвие. Никого вокруг. Даже птицы молчали, как заговорщики после провала. Он дошёл до озера. Застыл. Тьма в воде отражала его — размыто, как будто сопротивлялась показать. Но он узнал себя: взгляд чуть темнее, чем был. Губы не дрожат. Спина прямая. Он улыбнулся. Чуть-чуть. Как улыбаются не от счастья, а от понимания: ты тут, и этого уже достаточно. Он посмотрел в сторону замка. Хогвартс возвышался над озером, как кладбищенский склеп для великих, где стены помнят всё, что лучше забыть. Но — его. Он взял своё место, вырвал зубами. Рука легла в карман и он с наслаждением перебирал пальцами монеты. Теперь выигрыш не был тяжёлым. Он был — ключом. К скоростям. К плану. К бегству. К началу. Астер чуть прикрыл глаза. Вдохнул. — Летим, — сказал он. Не громко. Не для кого-то. Просто — как факт. И пошёл обратно. Без мантии. Без палочки. Без страха. Не оглядываясь. Ноги несли его вперед, а в голове крутилась одна простая мысль: эти места он знает из рук вон плохо. Пора перестать быть гостем. Пора стать охотником. Гостиная Слизерина встретила его с той же хмурой миной, что и обычно — мрачная, сырая, под водой, с тухлым дыханием водорослей. Ни одного живого звука, кроме капающей с потолка воды. Как старая тётка, которую разбудили в пять утра без чая и тапок — она всё ещё дремала, но уже злилась. Портрет у лестницы ожил, едва он прошёл мимо. Некто в мантии и с носом, напоминающим крючок для мяса, проводил Астера взглядом, в котором сквозило всё: от укоризны до подозрения. Знаю, где был. Знаю, с кем. — Угадал бы ты, старик, — пробормотал Астер сквозь зубы и прошёл мимо. В спальню он не пошёл. Не хотелось рисковать столкновением с Мальсибером — особенно в его текущем состоянии. Два часа сна, мантии нет, рубашка в пятнах чего-то — возможно, огневиски, возможно, его слюны, и общее ощущение, будто его проглотили и выплюнули обратно. Нет, пока что — душ. Путь до душевых занял меньше минуты, но этого хватило, чтобы снова почувствовать, как продрог. Без мантии, в одних бархатных брюках и рубашке, он ощутил всю шотландскую сентябрьскую свежесть — вонючую, колючую и абсолютно бодрую. В душевых, к его облегчению, было пусто. Ни носков, ни душающего аромата чьего-то мыла, ни очередных гениальных комментариев вроде: «Ты это что, не будешь мыться?». Он скинул одежду и шагнул под ледяную струю. Вода ударила по телу, как проклятие — чужая, колючая, без предупреждения, будто хотела смыть с него не грязь, а вину. Он зажмурился, выдохнул сквозь зубы и постоял, позволяя ей бить по плечам. Сон окончательно сбежал, захлопнув за собой дверь. Зато что-то другое проснулось — под кожей, где-то в рёбрах. Щекотливое, пульсирующее, как капля на раскалённой сковородке. Вода почти не задерживалась на коже — испарялась с лёгким шипением, словно стыдилась прикасаться. Зеркало запотеть не успело — пар таял в воздухе, не касаясь стекла. Может, дело в старых чарах. А может… в нём. В этом странном внутреннем жаре, который не имел права быть. Он чувствовал, как под кожей всё ещё пульсирует — не магия, нет… что-то другое. Как будто его кости разогреты изнутри. От эмоций? От победы? Он не знал. И знать пока не хотел. Полотенце он, как обычно, забыл. Выдрал из угла какую-то занавеску, протёрся ею как воин в полевых условиях — быстро, зябко, не особенно избирательно. Вчерашняя синяя рубашка оказалась холодной, как чужая спина, и вела себя соответствующе — скользила, ерепенилась, отказывалась застёгиваться. Бархатные брюки, к счастью, всё ещё держали форму и иллюзию приличия. И тут — конечно же — галстук. Он выругался себе под нос и пошёл в спальню. На цыпочках, как вор в собственной постели. Мальсибер спал. Сопел — или скорее шипел, будто его нос забит слизью и злобой. Одеяло с него почти сползло, обнажая синюшную ступню. Макдугал храпел, как старая скрипучая дверь в отделе тайн. А Нотта… не было. Видимо, ещё гулял или валялся под кем-то. Астер достал галстук, тот вывернулся, как змея, и тут же попытался сбежать обратно. Поймал. Натянул. Завязал кое-как, будто намеренно нарушая все узлы и правила. Получилось асимметрично, но выразительно. Он вернулся в гостиную. Забрал палочку с кресла и накинул мантию — тёплую, чёрную, с пропахшими камином и собственным парфюмом складками. Почувствовал себя человеком. Ну или кем-то, кто хотя бы выглядит, как человек. Подошёл к зеркалу. Щёки красные, волосы — к чёрту, галстук перекошен, глаза чуть блестят. Усталость лезет из-под кожи, но взгляд цепкий. По-своему — красив. По-своему — опасен. И, чёрт подери, жив. Настоящий. Но такой растрепаный вид пожалуй даже добавлял некого шарма. Он хмыкнул и сказал себе в отражение: — Ну, по крайней мере, ты выглядишь лучше, чем чувствуешь. И вышел. День только начинался — а он уже успел его заслужить. Большой зал был почти пуст. Как аквариум, из которого выловили всех рыб, оставив только мутную пену и медленно тонущую в каше ложку. Поскрипывание скамеек, зевки, падающие хлопья в миску — мёртвый утренний оркестр. Кто-то дожёвывал тост у гриффиндорского стола, какие-то младшекурсники чесались за ушами, сонно роняя хлопья в мантию, — и всё. Это была не толпа. Это было эхо будущей толпы. Настоящий кайф — поймать момент до того, как стая налетит. Астер вплыл, как запах после взрыва — еле заметный, но резкий. Ни драмы, ни шума. Только мыло, усталость и воротник, предательски распахнутый. Он знал, что выглядит хорошо — в этом была своя наглость: уставший, небрежный, но живой. Не вылизанный слизеринский солдат, не мёртвый первенец из семейства будущих магглокошмаров. Просто он. А этого, казалось, хватало. Он не ел — пил. Чёрный, крепкий, как проклятие, кофе. Один глоток, и внутри стало горячо. Почти как в ту секунду, когда Мальсибер, с пульсирующей веной на шее, молчал. Молчал — потому что был раздавлен. И Астер это видел. Вкус победы оставался во рту крепче кофеина. — Доброе утро, мистер Скандал, — пропела Браун, свесившись через спинку скамьи, как кошка, потерявшая интерес к еде, но не к игре. — Опять собираешься доводить Спеллмен до истерики? — добавила Гринграсс, не поднимая глаз от румяного яблока, которое мрачно резала, как будто то в чём-то провинилось. Астер чуть склонил голову. — Если вы так о ней переживаете, могу доводить по очереди и вас. Расписание свободное. Первые сеансы — после зельеварения. Пауза. Как всегда, перед тем как публика решит — это смешно или грубо. Потом — смех. Лёгкий, сдержанный, из той категории, которую никто не считает настоящей, но все помнят. Пуффендуйки за соседним столом (две, с вечно сдвинутыми челками и руками, вечно полными книг) — уже поглядывали. Одна прикусила перо. Не ручку. Перо. Белое, с золотым ободком. На долю секунды он представил, как это перо царапает кожу — и поднял бровь. Очаровательно. Девочка покраснела, как заклинание неудавшейся трансфигурации. Мир снова вращается вокруг меня. Ну наконец-то. И тут — вход. Том. Не просто вошёл. Проскользнул, как укол во сне и сердце на миг сбилось с ритма. Не от страха. Не совсем. Скорее — как от внезапного холода: не знаешь, дрожать или наслаждаться. Он не просто пришёл — он занял пространство. Даже пустота в зале теперь принадлежала ему. Не громко, не драматично — просто оказался в зале, и в воздухе что-то щелкнуло. Плотность изменилась. Как если бы кто-то вытащил волшебную палочку из ножен и никому об этом не сказал. Рядом — Розье. Статный, изящный. Глаза у него были всегда чуть слишком пустыми, чтобы быть безопасными. И чуть слишком внимательными, чтобы не настораживать. Он не просто смотрел. Он считывал. И вот — взгляд. Розье поймал его взгляд. И кивнул. В этом кивке не было ни дружбы, ни подчинения. Только… отметка. Как если бы в иерархии сдвинули твое имя на строчку выше. Астер прищурился. Значит, Реддл уже знает? Конечно, знает. Они с Томом — как перо и чернильница. Один не делает вдох, пока второй не проверит, нет ли яда в воздухе. Знает про Мальсибера? Про покер? А вот Том — не посмотрел вообще. Прошёл мимо, будто воздух. Как король, которому нет дела до солдат и это было хуже любой угрозы. Плевок — это хотя бы контакт. А пустота? Пустота ломала. Астер вдруг ощутил, насколько отчаянно хотел, чтобы Реддл хоть что-то сказал. Взгляд. Жест. Осуждение. Оценку. Хоть удар — но не это равнодушие. Интересно, он молчит потому что не знает — или потому что знает всё? Что хуже? Астер сделал ещё один глоток. Горечь обжигала, но не беспокоила. Том не говорит просто так. Если он молчит — значит, оценил. Оценивает. Двигает фигуры. Пауза. Вход. Мальсибер. Как мрачный шлейф после бала. Как запах тухлой магии. Волосы прилизаны, лицо — маска. Прошёл мимо, даже не дёрнулся. Ни взгляда. Ни слова. Астер выдохнул — медленно, в чашку. Вот она, вишенка на утреннем пироге. Не смотрит? Потому что боится. Или потому что что-то задумал? Мальсибер был дерьмом, конечно. Но не глупым дерьмом. С таким нужно спать с палочкой под подушкой. Лучше — с двумя. И одной из них в сердце. Но всё равно — сладко. Видеть, как он съёжился. Как делает вид, что всё нормально. А внутри, наверняка, уже роется, как хорёк, выискивая момент для ответного удара. Астер знал таких. Видел в зеркале по утрам, только младше. В груди что-то хищно дёрнулось. Вот он, вкус силы. Ещё не настоящей, ещё не прочной — но уже затягивающей, как первое вино, которое не выплёвываешь, потому что хочется быть взрослым. Это и есть взросление? Когда ты смотришь на врагов и не боишься, а считаешь, сколько у них в арсенале? Он снова глотнул кофе, теперь — почти до дна. Впереди был день, возможно, ад. Спеллмен, теория чар, лаборатория по зельям, где вечно воняет яйцами тритона. Но всё это — теперь не важно. Он был в игре. И что бы ни думали Том, Розье, даже этот слизняк Мальсибер — его фигура теперь тоже на доске. Он был в игре. Не пешка. И даже не конь, прыгающий в темноте. Он — странная фигура, чьих ходов ещё никто не знает. И пока они думают, что он просто шумит — он уже подбирается к их королям. И точно не тот, кого смахивают в первом раунде. Хотя, если честно, тогда я ещё не понял, насколько это было глупо. Честно — я бы сжёг все эти лекции к Мерлину. На прошлой неделе — точно. Но в тот день что-то сдвинулось. Или во мне, или в зале, или в этой идиотской улыбке Браун. Но сегодня… ну, они зашли. Спеллмен пыталась втюхать нам инверсные чары с такой серьёзной миной, будто собиралась открыть портал в ад, а я чуть не лопнул от смеха, когда Браун шепнула, что у неё выражение лица, как у чайника, который вот-вот вскипит. И да, я ржал. Не как идиот — как тот, кто в первый раз за сто лет чувствует, что ему разрешили. Просто разрешили быть. Шутки с девчонками, фразы на грани фола, дерзкая ухмылка — всё это работало. Как хорошо смазанный алхимический механизм. И я подумал: может, я снова в игре? Не на войне. Не на чужом поле. А тут, за партой, с чернилами на пальцах и вонью подгоревших чар, но всё равно — в игре. Смешно, да? Буквально пару дней назад я думал, что мне придётся зарыть себя в южной теплице под видом удобрения. Но теперь — всё иначе. Или казалось иначе. Смеялся так, что даже спина перестала ныть. Словно пелена сползла. Как будто я вылез из костюма выжившего и снова стал кем-то нормальным. Обычным человеком с идиотской ухмылкой и пульсом — не как у загнанного зверя, а как у того, кто просто живёт. Розье сегодня на меня даже не рыкнул. Кивнул. Не как “заткнись и сдохни”, а как… ну, как будто мы оба знаем что-то, чего не знают остальные. Приятное чувство. Странное. Будто тебя внезапно взяли за шкирку и внесли в список живых. И Том… Том ничего не сказал. Просто смотрел поверх голов, как будто всех нас нарисовали не очень удачно, и он приглядывается, кого бы стереть первым. А потом был Мальсибер. Да, Мальсибер, мать его. На третьей лекции, в свете, от которого у любого нормального человека начинаются галлюцинации, он разворачивается и — не поверишь — передаёт мне перо. Не пырнул. Не опрокинул чернильницу мне в сумку. Не прошипел “сдохни” сквозь зубы. Просто протянул перо. Молча. А я будто услышал, как что-то щёлкнуло. Негромко. Как старый замок. Или как насекомое в стене. Но я его проигнорировал. Потому что — ну кому охота портить момент? И я такой — “что за…?” Может, он решил, что я не при чём? Что это просто была игра, и он проиграл? Честно, по правилам. Хотя каких к лешему правил у этих ребят? Я взял перо, как будто оно было наполнено ядом, который сработает через три дня. Но, черт, он просто кивнул. Как будто всё в порядке. И я вдруг почувствовал, как из меня, словно через подошвы, начинает выходить напряжение. Тепло так разливается, будто меня на пару минут поставили на солнечный подоконник. Глупо, правда? Но я поверил. Что всё норм. Что это конец. И это, наверное, было хуже всего. Вот это облегчение. Вот это внезапное ощущение, что можно выдохнуть. Как будто ты плывёшь через чёрное ледяное озеро, а потом вдруг — бац — дно, и ты можешь встать. А потом узнаёшь, что это не дно. Это спина чего-то, что ещё не проснулось. Мальсибер может быть просто парнем с тяжёлым взглядом и отсутствием чувства юмора. А может быть — бомбой с часовым механизмом. Тик. Тик. Тик. Но в тот момент я, идиот, подумал, что мы в порядке. Что всё порешено. Что я спасся. И, честно, мне стало весело. Как будто я сам себе одолжил свободу, под расписку. Я смотрел, как Браун сворачивает пергамент в трубочку и изображает дирижёрскую палочку, как Спеллмен закатывает глаза, как Том откидывается на спинку с видом надменного сфинкса. И я подумал — всё. Проклятие снято. И в тот же миг где-то внутри что-то тонко звякнуло. Как в тех снежных шарах с гирляндами внутри. Только я это услышал. А значит — это был не звон. Это был таймер. Всё это было тогда. До того, как таймер сработал. До того, как перо оказалось не жестом перемирия, а отметкой на спине заблудившейся овцы. А пока — Астер улыбался. Пару дней всё было тихо. Библиотека вымирала к вечеру, как старый замок после бала. Сквозняк лениво перелистывал страницы, половицы вздыхали под ногами. Даже слишком. Над головой, между сводами, сова пронеслась, словно слишком раннее воспоминание — неожиданно и немного не к месту. Астер даже не сразу понял, что это его. Сова рухнула на край стола, сбив чернильницу и пару пергаментов. Чернила растеклись, как плохое предчувствие. — Прекрасно, — буркнула библиотекарша из-за полки. — Теперь ещё и пернатые. Астер молча протянул руку. Сова смерила его взглядом, как будто проверяла: “Ты точно достоин?” — и только потом позволила снять упаковку с лапы. Коробка. Узкая, длинная, чёрная, как музыкальный футляр. На боку тиснёная надпись: «Адская шпора 4.2. Custom Order.» Он замер. Уже не в первый раз за день, но теперь — по-настоящему. Пальцы немного дрожали, когда он снимал крышку. Не от страха. От того самого ощущения, как в детстве: когда распаковываешь подарок, втайне подозревая, что это именно то, о чём ты мечтал. И вот — подтверждение. Метла лежала в футляре, как оружие из музея, — гладкая, напряжённая, будто готовая сорваться с места при одном прикосновении. Обивка под драконий бок мерцала слабым, почти наглым блеском. Рукоять — чёрное дерево, отполированное до абсурда. Слишком красива, чтобы быть просто спортивным инвентарём. Почти пошло красива. Астер провёл пальцами по гравировке. Еле заметная вибрация — будто метла дышала под кожей. Он усмехнулся. Почти по-настоящему. Скорей бы увидеть лица остальных. Как отвиснут челюсти. Как Том с прищуром «между презрением и интересом» скажет что-нибудь гадкое. Как Айвер Розье ненадолго потеряет контроль над бровями. Как Малфой… ну, Малфой не удивится. Он знал. Он всегда знает. Он аккуратно закрыл футляр, как человек, собравшийся унести не метлу, а а свой манифест. Поблагодарил сову. Та кивнула, как усталый почтальон, и улетела без лишнего пафоса. Библиотекарша подозрительно зыркнула, но ничего не сказала. Возможно, инстинктивно почувствовала, что парень вышел отсюда не с книгами, а с чем-то поопаснее. Астер прошёл по коридорам, будто был налегке. На самом деле футляр давил на руку, как ответственность. Как напоминание: теперь нельзя облажаться. Не перед бабушкой. Не перед Малфоем. Не перед дедушкой, чьё письмо всё ещё лежало в потайном кармане. «Ты не ошибся. Я оправдаю.» У подсобки у стадиона он оглянулся, как будто проверяя, не идёт ли кто-то следом. Никого. Даже привидения сегодня предпочли держаться подальше. Он поставил метлу чуть вглубь, между старыми моделями, но не слишком далеко. Так, чтобы нашёл только тот, кто очень захочет. Но сперва он сам покажет, на что она способна. На полном развороте — когда всех развернёт. Закрыл дверь. И, отходя, всё ещё ощущал пульс в пальцах. Не от страха. От удовольствия. От азарта. От власти.

***

На поле уже все было. И мяч, и травма Уилкса, и лекция от Малфоя про то, что если кто-нибудь снова уронит квоффл на первом же маневре, он предложит заменить их на старушку библиотекаршу. Атмосфера гудела — не от адреналина, нет. От злого предматчевого терпения. Все стояли, как будто уже летали час, и сейчас взорвутся. Кроме, конечно, Розье, у которого нервы вообще отсутствовали как класс. И кроме… — О, — сказал кто-то из запасных, перегнувшись через метлу, — а вот и звезда. Он не вошёл, а материализовался. Без фанфар, без пафоса — просто стал фактом. Как солнечный зайчик на доске объявлений — его не ждали, но теперь оторваться невозможно. Астер шёл по кромке поля, не торопясь. Шаги мягкие, почти танцующие. Метлу держал одной рукой, словно зонт или гитару — совершенно невинно. Но, конечно, все уже разглядели. Метла была не просто новая — она была «та самая». Из тех, что стоят дороже сов с доставкой. Лакированная до блеска, с выгнутой ручкой и гравировкой, как у тех, кого печатают на плакатах. Вокруг только ленивый бы не понял намёка: вот он, загонщик вашей мечты. Звоните, пока горячо. Капитан Малфой оторвался от своих указаний и взглянул на него с лёгкой, почти добродушной усмешкой. Абракс вообще был странный тип — одновременно ледяной и щедрый на похвалы, если ты этого заслуживал. — А вот и наш новый основной загонщик, — сказал он с таким видом, будто уже внёс его в стартовый состав и отправил копию в министерство. — Управишься с этим монстром — играешь в субботу. Астер кивнул — легко, без пафоса, будто соглашался с тем, что луна иногда бывает круглой. — Монстры мне по вкусу, — бросил он, крутанув метлу в руке и слегка подпрыгнув, как перед прыжком в воду. Айвер Розье — как всегда с лицом, будто оценивает потенциального жениха для младшей сестры, — кивнул коротко, точно ставил галочку в списке. На трибуне кто-то хмыкнул. Безил Нотт лениво смотрел сверху, рядом Том Реддл, не проявлявший ни тени реакции. Но Астер чувствовал этот взгляд. Он был как холодный ветер за шиворот — не видно, но до костей. Пуффендуйские девчонки у кромки поля, те самые, что улыбались ему за завтраком, переглянулись и чуть прыснули. Слишком громко. Но кому какое дело? Астер не глянул ни на одну. Он знал, что уже хорош. В глазах остальных — немая смесь зависти и интереса. Кто-то хотел быть им. Кто-то — иметь его. Он чувствовал это кожей. Его самодовольство светилось ярче, чем форма. — На метлы, — бросил Малфой. — Основной состав — в круг. Уилкс, ты пока на земле, раз у тебя всё ещё два глаза разного размера. Астер шагнул в круг вместе с остальными — ровно, спокойно, уверенно. Когда они поднялись, когда ветер свистнул под метлой, он дал себе чуть больше свободы, чем нужно. Не демонстративно. Просто чуть выше, чуть резче вираж, чуть глубже наклон. Метла отвечала как струна. Мир остался внизу. Он не соревновался. Ему нечего было доказывать. Он знал, что они смотрят. И что завидуют. Даже Лоркан Роквуд, который обычно реагировал на происходящее с выражением «я вообще здесь ради философии». Даже Трэверс, который явно собирался позже потрогать метлу в раздевалке, а может, и лизнуть. Даже Корвин, который вечно делал вид, что спит с открытыми глазами. Все. Астер держался в воздухе, будто небесам должен по праву рождения. Ни страха, ни напряжения — только азарт и почти хищное удовольствие от полёта на глазах у стаи. Как будто всегда знал, что этот момент наступит. Что они все соберутся тут, затаив дыхание, а он просто будет… собой. Осень ниже. Воздух выше. Метла вибрирует под ладонью — будто пульс зверя, готового к прыжку. «Вот вы и дождались, господа», — думает он. И улыбается. На земле пахло выжатой травой, кожей и ветром. Тренировка закончилась. Метлы ещё гудели в пальцах, будто оставили ток — приятный, живой. Астер спрыгнул последним, отряхнул плечо. Под ногами хрустела трава, сердце било небыстро, но мощно. Он чувствовал себя не просто частью игры — её центром. Волосы выбились из прически, глаза блестели. Он чувствовал: да, черт возьми, он сделал это. — Хорошая игра, — сказал Абракс Малфой, протягивая руку. — Ты в команде. Жду такой же игры на матче. Пожал ему руку крепко, коротко. Плечо не хлопнул — но не потому что не хотел, а потому что у Малфоя это не в стиле. Но по тону, по тому, как уголок рта чуть дёрнулся вверх, всё было ясно. — Постараюсь не разочаровать, — с улыбкой ответил Астер. И немного скосил взгляд на Розье. Тот стоял чуть в стороне, прислонившись к бортам. Лёгкая насмешка в глазах — как будто он и так всё знал с самого начала. Он кивнул, еле заметно. Это и было одобрение по-розьёвски. Немое. Как штамп на визе в ад. — Ну что, — сказал Малфой, обернувшись к остальным, — хватит нам сегодня героизма. До субботы — не падать с мётел, не ломать себе ключицы. Кто-то фыркнул. Кто-то зевнул. Кто-то уже проверял, где у него синяк. Астер задержался чуть дольше, пока остальные пошли к раздевалкам. Стоял, дышал, смотрел, как солнце сползает за башню. И чёрт подери, если это не было одно из лучших ощущений за всё время в Хогвартсе. Где-то вдалеке кто-то звал — голос тонул в закате. Он остался стоять. Ещё немного. Ещё чуть-чуть быть тем, кем он всегда хотел стать.