Глава 13

В спальне Слизерина стояла тишина подземелий — вязкая, расползающаяся, как холод по позвоночнику, когда за окнами только мрак и чёрная глубина озера. За стеклом лениво поднялся пузырь. Потом ещё один. Потом — ничего. Ни рыб, ни ветра, ни шагов по коридору. Только храп Макдугала, как будто старая волынка застряла между двумя шкафами. Астер сидел в кровати, натянув шторы, словно театральный занавес. Из-за них мир казался камерным, почти домашним — словно он не в Хогвартсе, а в старой детской, где ещё можно спрятаться под одеяло — не от проблем, а от всего мира. В ладони почти пустой пузырёк с мутной жидкостью. Два глотка. На ночь. Как всегда. Он покрутил стекло, глядя, как тягучее зелье отражает лунный свет, просачивающийся сквозь толщу воды. Наверху, где-то в вышине, над потолком, плавали тени рыбин — ленивые, как мысли в сонном мозгу. — Опять, — сказал он шёпотом. Не то себе, не то пузырьку. Действовало. Никаких снов, никаких кошмаров — просто провал, будто кто-то щёлкнул внутри него тумблером. И пусть. Завтра всё равно важнее. Он взглянул вверх. В щель между шторами пролез слабый отблеск — не свет, а скорее светопамять. И вдруг — как вспышка заклинания — запах гари, трибуны, голос диктора над стадионом. Маленькая девочка на плечах отца, пальцы в варежках, нос красный от холода. — Бей его! Давай! — визжала она так, что потом три дня сипела. Она. Астерия. Шестилетняя. Тогда она думала, что квиддич — это самое важное в жизни. Что бить — это про бладжеры. А не про людей. Астер моргнул. Изображение распалось, как пыльца. Он открыл снадобье, вдохнул запах — горький, немного лекарственный, но уже почти родной. Как зубная паста или запах спортивной формы: раздражает, но без него чего-то не хватает. — Завтра они меня запомнят. На миг ему показалось, что сердце сжалось — не от страха, нет. От ожидания. Ядовитого, нетерпеливого, как перед дракой, где ты хочешь не победить, а сделать больно. Голос был тихим, почти ласковым. Без вызова. Без злобы. Просто факт. Как дождь в субботу. Или финал у “Слизерина”. Он проглотил зелье, морщась: мерзость, будто сладковатая слизь с мокрой доски. Лёг. Закрыл глаза. За стеклом ещё раз пробулькало озеро. И всё. Больше ничего. Сон подкрался, как усталый пес, свернулся у груди и начал дышать в такт. Завтра было уже рядом. Субботнее утро началось с тишины, натянутой как тетива — слишком тонкой, чтобы быть спокойной. Такой бывает перед грозой. Или перед боем. Перед квиддичем. В спальне было сыро, но уютно: из-под потолка лениво капал конденсат, где-то булькнул пузырь в стене, и Макдугал продолжал храпеть с тем энтузиазмом, будто в жизни больше ничего и не умел. Астер распахнул глаза мгновенно — будто внутри стоял будильник из электричества и он, чёрт возьми, зазвонил. Ни вялости. Ни мыслей. Только острое ощущение, что он прямо сейчас может оттолкнуться от пола и взлететь. Никаких следов от зелья, кроме странной ясности в голове и ощущения, что он — прямо сейчас — готов взлететь. Не фигурально. А в буквальном смысле — отпружинить с матраса, перевернуться в воздухе, приземлиться на ноги и пойти убивать. Он сел, оглядел спальню. В ногах — аккуратно сложенная форма. Серо-зелёная, тяжёлая — не просто форма. Броня. Ритуал. Символ. Надев её, он не просто игрок. Он — оружие. На тумбе — расчёска и флакончик с чем-то ароматным. Запах — как если бы кто-то вылил чай, натёр перчатки дублёной кожей и поджёг книгу. Его запах. Как сигнал. Как метка. Астер пробормотал что-то себе под нос, потянулся и встал. Минут пятнадцать спустя он шёл по коридору уже в форме, волосы аккуратно уложены — не слишком тщательно, чтобы не было подозрительно, но с тем типом беспорядка, за который платят модным салонам. И делают вид, будто он естественный. Хогвартс просыпался медленно, как огромный зверь, валявшийся всю неделю в плесени зачётных таблиц. За окнами было пасмурно, но на крыльцах и переходах уже мелькали шарфы и флаги — первые зевки толпы. Само здание слегка вибрировало, как чайник на плите: ожидание, лёгкое возбуждение, предвкушение. У него под кожей жужжало. Как будто вместо крови — крутилось колесо. Хотелось смеяться, драться и целовать кого-нибудь одновременно. Он чувствовал себя, как мяч перед ударом: напряжение — абсолютное, идеальное. И он знал: когда взлетит — будет взрыв. В Большом зале — шум, хлопки, ложки о миски. Кто-то из старшекурсников устроил перекличку болельщиков по факультетам, и с пуффендуйского конца доносились бодрые крики. Астер прошёл вдоль стола, хищно улыбаясь, и подхватил яблоко. — Звезда проснулась, — хмыкнула Летисия, прихлёбывая кофе. — Если не покажет шоу — сожжём постер, — добавила Агнесс, даже не мигая, не отрывая взгляда от Астера. Он почувствовал это. Он вообще отлично чувствовал взгляды. Особенно такие. Он улыбнулся — тонко, чуть приподняв уголок губ, и продолжил путь. У выхода с трибун его уже ждали. Команда слизерина стояла полукругом, кто-то жевал тост, кто-то подпинывал мяч. Малфой возился с перчатками, глядя вперёд, будто собирался лично вызвать дождь или остановить ветер. — Не подведи, Фаргон, — сказал он, не глядя. — Сегодня не цирк. Сегодня охота. — Особенно не сожги поле своим монстром, — добавил он после паузы, кивнув на новенькую метлу, словно выведенную из лаборатории на военные учения. — Да брось, — протянул Розье. — Он же у нас артист. Если не подпалит хотя бы одного пуффендуйца — его фанаты разочаруются. Команда засмеялась. И Астер засмеялся тоже. Он знал, что это смех с уважением. В нём был вызов, но не насмешка. Они ждали, что он выложится — и он собирался. Гул толпы начал расти. Из-за двери слышались крики, разбегающиеся вверх по ступеням стадиона. Мир завибрировал чуть сильнее — в рёбрах, в пальцах, под кожей. Астер застегнул последнюю пряжку на перчатке, коротко кивнул себе, разогнул плечи и сделал шаг. Всё гудело. Воздух дрожал. Даже стены Хогвартса, казалось, слушали. В груди — пульсация. В пальцах — лёгкая дрожь. Он был готов. Настолько, что казалось — если его сейчас не выпустят на поле, он разорвёт дверь. Выход на поле был как шаг в другую реальность. Как в театр. Только сцена была небом, а его роль — летать так, чтобы никто не мог отвести глаз. Толпа гудела. Осенняя трава впитывала шаги. Астер не смотрел на трибуны. Но краем глаза он всё же отметил знакомый силуэт. Высоко. Тот, кто наблюдал. Как всегда. Астер усмехнулся. Не глядя. Он не искал глазами. Не нужно. Он знал — он уже смотрит. А значит — всё идёт по плану. И это было именно то, что он хотел. Солнце било в глаза, как вспышка старой камеры, скользя бликами по отполированным до блеска метлам. Трибуны ревели, гудели, вибрировали в костях — как будто сам замок дрожал от надвигающегося шторма. Где-то высоко — радужные флаги факультетов, колыхающиеся на ветру. Стадион пах лопающейся под сапогами травой, сырой кожей мётел и чем-то ярким, металлическим — будто магией наэлектризовали воздух. Над этим гулом — резкий, свистящий звук: матч открыт. Метлы взмыли вверх, будто отрывались от мира. Миг — и уже не различить лиц. Только силуэты и скорости. Астер рванул вверх, как снаряд. Под ногами исчезла опора, в животе кольнуло от перегрузки, а потом — свобода. Петля, разворот — и он уже над полем, будто намеренно показывая: «Смотрите». Он описал резкий круг вдоль края поля, солнце слепило, а ветер хлестал по лицу, как ледяной кнут. Он чувствовал, как всё вокруг обостряется: мышцы в напряжении, каждая связка работает, пальцы крепче сжимают древко метлы. Никакой тягучести, никакой нерешительности — он в игре. Она снова была той девчонкой на плечах отца, с рвущимся горлом, с пальцами, вцепившимися в ткань его пальто. Только теперь — кричал не кто-то. Кричали для нее. — Фаргон, правый фланг! — крик Малфоя сверху, резко и чётко, как удар камнем. Он тут же сбил высоту и унесся вниз, прорываясь через защиту Пуффендуя. Капитан жёлто-чёрных — высокий, с улыбкой вразрез лица, почти не командовал — он просто был. Уверенный, уравновешенный, будто рождённый для этого поля. Спокоен, уверенный, но… чуть медлит. Не среагировал вовремя. Астер обошёл первого загонщика, петляя на манёвре, отбросил в сторону летящий бладжер — чисто, точно, с отрывом в полсекунды — и влетел обратно в строй, на своей позиции. Годрик грохнул кого-то по плечу — кажется, это была местная звезда защиты — и с лязгом протаранил проход слева. — Розье, на себя! — выкрикнул он, заметив, как охотник Слизерина идёт на сближение. — Я вижу, не дыши мне в шею, — отозвался тот с хриплой ухмылкой. Эйвори закрутился с мячом где-то рядом, делая один из своих ложных манёвров. Его метла вильнула, будто обманула воздух — и вот уже один из вратарей Пуффендуя дернулся в сторону, реагируя на трюк. Астер это заметил краем глаза. Он не думал. Его тело знало. Его пальцы, его спина, его левое ухо чувствовали, откуда пойдёт удар. Стадион ревел, как живое существо. Где-то в этой какофонии мелькнули знакомые голоса, шорохи, аплодисменты. Девчонки с Пуффендуя что-то выкрикивали, чьи-то шарфы мелькнули на грани сознания. Но он всё это отбрасывал — здесь и сейчас был только матч. Очередной бладжер — и снова бросок. На этот раз летел грязно, в спину. Кто-то из противников явно пытался выбить его из игры по-быстрому. Астер резко развернулся в воздухе и отбил мяч с такой силой, что тот, глухо звякнув, улетел в сторону трибун. Кто-то засвистел, кто-то захлопал. Судья промолчал. Всё по правилам. Или почти. Он почти улыбнулся. Это уже не была игра. Это было — доказательство. Тому на трибуне. Себе. Тем, кто смеялся. Тем, кто молчал. Он здесь. И его не выбить. Взрыв — и он ушёл в ускорение. Над ним — рев стадиона. Под ним — мелькающие фигуры. Внутри — чистый, ледяной огонь. Выше. Быстрее. Злее. Матч только начинался. Стадион взревел, как зверь, учуявший кровь: трибуны дрожали, воздух вибрировал, запах адреналина и мокрой травы врезался в ноздри. Метлы вспарывали воздух, будто стрелы, выпущенные из заколдованных арбалетов. Комментатор где-то наверху выкрикивал фамилии, позиции, проклинал погоду и уже хрип голосом. Астер взмыл вверх, скользя по дуге, как брошенный бумеранг, и на секунду всё стихло: небо, трибуны, даже сердце. Ветер рвал мантию, в ушах звенела тишина, прорезаемая только ритмичным стуком собственного сердца. И вдруг — вспышка движения. Ловец Пуффендуя. Жёлтая мантия, вытянутая рука, и — блеск. Снитч! Вот и момент. И почти одновременно — справа — бладжер, чёрный как сгусток ужаса, летящий по диагонали. Он не думал. Не целился. Просто увидел. Метла резко рванула вниз — и Астер врезался в траекторию бладжера, как молния в древо. Всё слилось в инстинкт: левая — на скорости, правая — вжалась в рукоять биты. Удар — не как в учебнике. Как по врагу. С силой, с яростью. Глухой хруст — как если бы ломалась рёберная кость. Бладжер взвыл, как живое существо, и ушёл в сторону, ввинчиваясь точно в висок ловца. Крик комментатора перешёл в вопль: — Его сбили! Ловец Пуффендуя — сбит! Толпа застыла. Кто-то ахнул. Несколько голосов вскрикнули, но звук будто задушили в вате. Астер смотрел вниз. Жёлтая тень падала — быстро, бесконтрольно, будто кукла, у которой обрезали нити. Голова вперёд. Руки безжизненно болтались. Земля мчалась навстречу. Он сорвался вниз — в голосе уже рвался крик, в груди — паника. Он знал это чувство. Он видел падения. Но это было другое. Это был чужой крах в его руках. Если бы не он — смерть. Его удар. Его решение. Его вина? Не время. Не он. Не так. Не должен был погибнуть. Астер уже собирался крикнуть, даже начал интуитивно читать ускоряющее заклинание, зная, что метла сгорит — к чёрту игру, нельзя, чтобы он разбился. — Помогите! Вихрь заклинания сорвался с палочки судьи, схватил ловца в последний миг. Над травой — только пыль, спасение и дрожащие пальцы. Толпа выдохнула. И в этот же миг — взрыв: — МАЛФОЙ ПОЙМАЛ СНИТЧ!!! Голос комментатора надломился, как струна. Астер не сразу понял. Мир ещё дрожал, как капля на паутине. Он поднял глаза — и увидел, как Абракс Малфой, сжал в кулаке золотой шарик с трепещущими крылышками, и с триумфальной неторопливостью снижается к центру поля. А потом — гром. Восторг, крики, рев стадиона сотрясают воздух, как взрыв. Как если бы взорвался под землёй вулкан. Ученики вскакивают. Скамеечки скрипят. Кто-то кидает вверх шарф. Кто-то уже ревёт во всё горло гимн Слизерина. Слизерин победил. Все кричали. Все радовались. Только он — глухой к этому ликующему аду. Тело дрожало. Не от радости — от выплеска. Как будто его только что вытащили из кипящей воды. Астер почти не двигается. Ловец спасён. Малфой снитч поймал. Всё правильно. Он замер. Только пальцы вонзились в биту, как когти. Суставы хрустнули. Дыхание — будто через иглы. Абракс подлетает вплотную. Его глаза сверкают, как драгоценные камни в витрине. Он тянется к Астеру, хватает его за плечо и, всё ещё тяжело дыша, кричит сквозь хохот: — На бороду Мерлина, Фаргон, ты — дикий вепрь в человеческом обличье! Смеётся. Оборачивается к трибунам и поднимает кулак. На трибунах, чуть в стороне, Безил Нотт машет шарфом. Мальсибер — просто смотрит, прищурившись, как если бы прицеливался. А наверху, над всеми, в тени флагов — Том. Он не двигается, но взгляд его прикован. Он видел этот взгляд. Не триумф. Не похвала. Что-то иное. Что-то, от чего спина холодела. Астер выдыхает. Он сделал это. Астер всё ещё вцеплялся в биту, словно та удерживала его в реальности. Стоило отпустить — и всё исчезнет: шум, слава, он сам. Земля казалась слишком твёрдой после полёта, но он стоял на ней, окружённый криками, светом и сотней рук, тянущихся к нему, будто он был не человеком, а чародейским артефактом, способным исполнять желания. — Фаргон! — донеслось будто сквозь толщу воды. — Фаргон! Фаргон! — уже в унисон, словно кто-то наложил на трибуны заклинание согласия. Комментатор, хриплый и сбившийся на пафос, будто сам не верил в то, что говорит, прохрипел над стадионом: — Кажется, в Слизерине новая звезда… и, что удивительно, она не проклинает, не заклинает, а просто сносит с метлы. Кто-то — кажется, одна из третьекурсниц — визгнул так, что у Астера зазвенело в ушах. Кто-то другой (пятый курс, судя по крику «это наш Фаргон!») швырнул вверх шарф. Младшекурсник в очках подбежал, пыхтя, и сунул ему клочок пергамента: — М-мистер Фаргон… автограф, пожалуйста! Агнесс Браун с воплем вцепилась ему в шею, прижавшись так, как будто Астер спас её от тролля, дракона и провала по Зельям одновременно. Он чуть не уронил биту. — Это было потрясающе! — взвизгнула она. — Ты… ну… ты не герой, конечно, но… — она вдруг замялась, покраснела и сунула ему шарф. Летисия Гринграсс, проходя мимо, приподняла бровь и едва заметно усмехнулась: — Умеренно впечатляюще. Не забывай, что ты всё ещё должен мне книгу по трансфигурации. Голос Гринграсс звучал, как лёд в бокале шампанского: блестит, звенит, но колет. Безил Нотт, помахивая зелёным шарфом как флагом, хлопнул его по затылку: — Ты чуть не убил этого ловца. Красиво. Почти элегантно. Как в поэме. Только с переломами. Рядом кто-то из Пуффендуя прошипел: — Дерьмовый удар, ублюдок… — …зато сработал, — добавил кто-то другой. Их спор был как соль на язык — резкий, но подтверждающий вкус победы. Из команды первым подошёл Уилкс. Молча, с уважением. Просто хлопнул по плечу и сказал: — Фаргон, ты псих. Мне нравится. Астер впервые почувствовал: его приняли. Без оговорок. Ни как шутника. Ни как подставного. Просто как одного из них. А потом появился он. Айвер Розье. С лёгкой походкой, словно и не участвовал в матче, будто сейчас просто мимо проходил, задумавшись о философии проклятий. Остановился рядом, оглядел Астера с ног до головы. — Никого не подпалил, — хмыкнул. — А всё равно зажёг. И, не дожидаясь реакции, хлопнул его по плечу. Плотно. Одобрительно. — Ну что, шутник, теперь тебе точно придётся остаться. Корвин Эйвори держался чуть поодаль. Его губы были сжаты в прямую линию, как будто он пытался не улыбнуться. Прищурился. — Не думал, что ты умеешь играть, когда не прячешься за трюками, — бросил. — Хотя, кто знает. Может, это тоже был трюк. Астер ощутил странную лёгкость. Как будто мир на миг перестал держать его за горло. Он хотел что-то ответить — но в этот момент он почувствовал на себе чужой взгляд. Ледяной. Весомый, как проклятие. Толпа смеялась, кричала, кто-то обнял его, кто-то дёрнул за шарф — но всё это вдруг стало фоном, размытым шумом. Мгновением тишины. Переходом. Как если бы за его спиной открылась дверь в иную, холодную комнату. На трибуне, где сидели старшие курсы, стоял Том. Лицо — каменное. Ни улыбки, ни гнева. Только взгляд — прямой, пронизывающий, как заклинание, от которого не поставишь щит. Потом — один, медленный, театрально-гулкий хлопок. Публичная метка. Я тебя вижу. Я тебя признаю. Но ты пока — только интересный экземпляр. Не больше. Астер не мог отвести взгляд. Это был не триумф. Это было приглашение… или вызов. Он на миг забыл, как дышать. Взгляд Тома остался с ним — как ожог под кожей. И почему-то именно сейчас, в гуще восторженной толпы, он почувствовал себя один. А потом Том отвернулся и пошёл прочь. Спокойно. Медленно. Как человек, который уже придумал, как тебя использовать — и как сломать.

***

Под сводами слизеринской гостиной воздух, казалось, впервые за весь сентябрь стал тёплым. Над головами кружились флаги с гербом факультета, кто-то наложил чары — и они вспыхивали зелёным и серебряным, сопровождая каждый смех или звон бокалов маленькой вспышкой света. Музыка лилась из пустой арфы в углу, которой, по слухам, кто-то когда-то завладел на спор у призрака Равенкло. Неподалёку, в кресле, какой-то пятый курс нестройно подпевал: — “О, проклятье на пуффендуйцев, пусть им вечно пить уксус…” — Заткнись, Сликер, — бросил кто-то, смеясь, и по нему тут же прилетел тапок. Астер сидел на широком подоконнике, ноги упёрты в прохладный камень. За спиной — стена, пахнущая ламповым теплом и старым деревом. Бокал приятно тянул руку — тяжёлый, как будто из бронзы, хотя был стеклянный. Вино внутри колыхалось лениво, как пульс. Он делал маленькие глотки — не потому что жалел, просто не хотел, чтобы всё это заканчивалось. Это принес Безил, подмигнув: — Гоблинская, с имбирём. За победителей, астроном ты наш. — Астроном? — фыркнула Агнесс Браун, вытягивая шею, как сова. — У него лицо, как у героя романа. Даже когда пьёт. Смотри, Летисия, это уже его четвёртый! — Третий, — буркнул Астер, но это было неубедительно. Он ощущал лёгкое покачивание воздуха. Будто всё вокруг — немного размыло, чуть светлее стало, чем нужно. Он был пьян, приятно и беззаботно. — Смотри, улыбается, — прошептал Нотт театрально, кивая на Астера. — Я был свидетелем. Он может улыбаться. Это не маггловская технология, это он сам. — Он ещё и говорит иногда, — поддакнула Летисия, — Только если не спит в ванне. Все рассмеялись. Астер усмехнулся, потёр щеку. Мир был лёгким. Даже рубашка казалась не такой тугой под мантией. Где-то у камина, спиной к ним, Малфой говорил с Розье, чуть наклонив голову. При взгляде Астера Малфой поднял бокал — короткий, безмолвный тост. Астер кивнул в ответ. Почти по-королевски. Почти по-своему. — Эй, — Нотт ткнул его локтем. — Если завтра выложат твоё фото в «Пророке», ты будешь держать метлу одной рукой и с бокалом в другой, как дамский фаворит? — Лучше, — хмыкнул Астер. — Я попрошу, чтобы подписали «Фаргон. Гордость слизерина. И угроза всеобщей морали». — Восхитительно, — Браун притворно закатила глаза. — Кто-то срочно должен жениться на этом нарциссе, пока он не женился на себе. Астер снова усмехнулся. Это был странный момент — лёгкий, почти чужой. Он вдруг понял, что не чувствует опасности. Не жмётся к стене, не оглядывается, не ждёт подвоха. Будто он смотрел на себя издалека: вот он — герой, бокал в руке, смех вокруг, вечер, как будто вырезанный из лучших снов. Всё было не по-настоящему. Но — до обидного приятным. Как если бы чужая мечта ненадолго стала твоей. Он почувствовал: если задержится здесь, в этом ощущении, — может привыкнуть. И это напугало его куда больше, чем игра. Смех, свет, запах вишни от Летисииных чар, бутылки, волшебные искры. Мир был как пузырёк в бокале — полон звона, лёгкости и движения. Где-то сбоку мелькнула фигура — Мальсибер, прошёл мимо с бокалом, сел в кресло. Не пил. Просто держал его, слегка наклоняя, наблюдая за огнём. Выглядел так, словно забыл, что находится в комнате. Или наоборот — помнил слишком хорошо. Кребб и Гойл толклись недалеко от него. Астер не придал значения. Просто наклонился к Безилу и пробормотал: — Это точно гоблинская? — Ага, из тех, что «немного подрезают память». Главное — не налей с утра профессору Бинсу, он снова решит, что война началась. Он не помнил, как дошёл до спальни. Кажется, снял ботинки. Кажется, нет. Рубашку точно не расстегнул — ткань немного тянула под горлом, но это даже нравилось. Он лежал лицом к прохладной стене, колени подтянуты. Рубашка давила под горлом — туго, но как-то правильно. Как защита. Одеяло сбилось, но тепло не уходило — будто его укрыли изнутри. Воздух был плотным и чуть сладким, как после вина. Где-то в голове плескалась волна — мягкая, ритмичная, почти как дыхание. Он улыбнулся, не открывая глаз. Всё было правильно. Всё было своим. Это был тот редкий миг, когда он ничего не хотел. Ни бежать, ни спорить, ни думать. Просто лежать. Просто быть. Астер улыбался. Мир был хорош. Спокойный. Свой. Безопасный. Тишина. … Резко — как будто кто-то окатил его изнутри — Астер открыл глаза. Грудь чуть сжалась. Воздух изменился. Стал неправильным. Как после грозы. Или перед заклинанием. Ни дыхания соседей. Ни храпа. Ни скрипа. Только тишина. Настоящая, звенящая. Он не знал, что его разбудило. Но знал — не просто так. Почувствовал… что? Тревогу? Нет, глубже. Будто кто-то тянул за тонкую нить внутри него. Он приподнял голову, всмотрелся в тьму. Ничего. Пустота. … Но пустота смотрела в ответ.