Глава 16

Большой зал гудел, как потревоженный рой, но шёпот был рваным, как прерывистое дыхание. Кровь и вода смешались в лужах, их запах — железо, гниль, кислая сладость — душил, как проклятье. Заколдованный потолок мигал, будто задыхался, отражая бурю, что всё ещё гудела в костях Астера Фаргона. Пол усеян осколками стекла, их блеск в свете свечей ловил тени, что метались по залу. Ученики жались к стенам, их лица — белые, как черепа, глаза то блестели ужасом, то прятались в тенях, руки дрожали, будто в ознобе. Кто-то всхлипывал в углу, чей-то плащ цеплялся за пол, шурша, как мёртвые листья. Никто не смотрел прямо. Страх сочился из их теней. Астер сидел среди обломков, колени поджаты, руки в крови — липкой, как смола, что въелась в кожу. Мантия липла к телу, мокрая, тяжёлая, как шкура, сорванная с живого. Голова гудела, мысли рвались, как нити, падая в пустоту. Кровь. Хруст. Его пальцы дрожали, но он не чувствовал их. Он жив? Я жив? Вопросы тонули в тошноте, что подкатывала к горлу, в металлическом вкусе во рту. Руки — большие, грубые — лежали на коленях, чужие, не его. Он смотрел на них, но видел только красное. Липкое. Тёплое. Я… кто? Тело дрожало, как в лихорадке, кости трещали под собственной тяжестью. Сердце колотилось, но каждый удар был пустым, как эхо в пещере. Перед глазами мелькали вспышки — хруст костей, кровь на зубах, его собственные руки, бьющие без остановки. Он зажмурился, но образы лезли под веки, как черви. Вициус Мальсибер лежал в нескольких шагах — груда плоти, лицо раздавленное, как гниющий плод, скрытое кровью и тенями. Его хрипы — скрип виселицы — резали воздух, каждый звук бил по Астеру, как молот. Он не смотрел туда. Не мог. Но булькающие вздохи лезли в голову. Я сделал это. Мысль рвалась, тонула в горечи, что жгла горло. Он давился ею, ком стоял в горле, как желчь. Тело болело, будто его били его же кулаки. Кто-то в толпе закричал, голос тонкий, как стекло. — Он зверь! — Шёпот подхватили другие, он рос, как пожар. — Псих… — Кто-то пятился, споткнувшись о стул, загремевший по полу. Толпа застыла, их дыхание сбивалось, как у людей перед лицом смерти, глаза ловили свет свечей, но не находили спасения. Их страх резал Астера, как нож, — он чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт их дрожи, но в нём была только пустота. — Фелида! В больничное крыло его, сейчас! — Голос Слизнорта врезался в зал, хриплый, как треснувший колокол. Он влетел, мантия хлопала, как крылья, лицо белое, глаза блестели от паники. — Салазар… что… — Он склонился над Мальсибером, но отшатнулся, руки дрожали, будто боялись коснуться. — Прочь! Все прочь! — Голос срывался, тон власти тонул в ужасе, как в болоте. Фелида Спелмен рухнула на колени рядом с Мальсибером, тонкая, как тростник. Палочка дрожала в её пальцах, заклинание срывалось с губ, слишком слабое, чтобы удержать кровь. — Гораций… рёбра… челюсть… — Голос её ломался, пальцы цеплялись за мантию Мальсибера, кровь текла, как чёрный дождь. Она тянула его, но тело обмякло, тяжёлое, как мешок с костями. Альбус Дамблдор стоял в дверях, высокий, как тень маяка в бурю. Его глаза — острые, холодные за стёклами очков — скользили по залу: от Мальсибера к Астеру, затем к Тому Реддлу. Он молчал, но взгляд его был тяжёлым. Астер поймал этот взгляд и отвернулся, в груди сжалось, как в тисках. Он знает. Что? Вспышки перед глазами — его кулаки, кровь, хруст. Том Реддл стоял неподалёку, мраморный, мантия без складки. Его глаза — чёрные, как колодцы — взвешивали каждый вдох Астера. Розье у стены смотрел на Астера, уголок рта дёрнулся в усмешке, но замер под взглядом Малфоя, чьи глаза выражали раздражение, будто Астер разбил их шахматную доску. Толпа шепталась, их слова — как змеи, ползущие к нему. — Монстр… — Кто-то споткнулся, загремел стул. — Он убьёт нас всех… — Шёпот рос, но Том смотрел только на Астера, как на зверя, пойманного в клетке. Астер сжался, чувствуя, как слова толпы впиваются в него, как иглы. Они правы. Я потерял себя. Слизнорт повернулся к Астеру, морщась, будто запах крови душил его. — Фаргон… ты… — Он запнулся, голос дрогнул, как струна. — В больничное крыло. Сейчас. — Он взглянул на Тома, глаза блестели от паники. — Реддл, отведи его в больничное крыло. Держи подальше от Вициуса. Мне нужно срочно все доложить директору. Том кивнул, уголок рта шевельнулся, будто он всё решил. Он шагнул к Астеру, протянув руку. — Вставай, Фаргон. — Голос резал, как сталь. — Или ты хочешь, чтобы весь замок видел, как тебя волокут? Или сохранишь последние капли достоинства и пойдешь сам? Ты закончил своё представление. Пора уходить, пока не стало хуже. Астер не ответил. Он попытался встать, но ноги подкосились, тело тяжёлое, как камень. Пальцы Тома сомкнулись на его локте — холодные, как лёд, крепкие, как кандалы. Астер шатнулся, мир качнулся, как маятник. Вспышки — кровь, хруст, его руки. Слизнорт и Спелмен леветировали Мальсибера, кровь текла за ними красным следом. Дамблдор смотрел вслед, мантия колыхнулась, как занавес перед тьмой. Зал затих, но шёпот остался — липкий, как кровь, въедающийся в кости. Коридор тянулся, узкий и холодный. Стены блестели от сырости, плесень проступала тёмными пятнами, будто шрамы на старой коже. Факелы шипели, их свет дрожал, рождая тени — когти и лица, что следили за каждым шагом, живые и голодные. Эхо шагов било в уши, отражаясь от скользких камней, холод пробирал через подошвы, вгрызался в кости, как зубы. Том шёл ровно, мантия не касалась грязного пола, будто он скользил над ним, а Астер плёлся следом, ноги цеплялись за камни, каждый шаг отдавался болью в коленях, как ржавые гвозди. Мантия тянула его вниз, тяжёлая от крови и пота, как мокрый мешок, пропитанный вонью. Дыхание рвалось, лёгкие резало, как осколками стекла, грудь давило камнем. Тело текло, как расплавленный воск, кости будто растворялись, а он всё падал внутрь себя, будто проваливался в бездонную яму. Том держал его за локоть, пальцы — жёсткие, холодные. Я… что я натворил? Мысль колотилась в голове, как пойманная птица. Дед Кассий… его взгляд убьёт меня. Элоиза… она просила быть незаметным, а я… я монстр. Горло сжалось. Я опять не смог. Опять. Камни под ногами... Холодные, скользкие. Как в доме Фаргонов, где она падала девчонкой, а старая ведьма смотрела сверху: “Вставай, Астерия. Не позорь нас. Никакой элегантности в этой девчонке.” Сердце ударило, как молот. Я провалился. Они узнают. Все узнают. Он взглянул на свои руки: большие, грубые, в пятнах крови, дрожащие, как чужие. Я бил. Это был я? Хруст челюсти Мальсибера вспыхнул в памяти — звук, почти приятный, как будто наконец разрешили. Внутри шепнуло, опасно, тихо: А может, это и есть настоящий я? Он зажмурился, но мысль впилась, как крючок. Том шагнул ближе, сжал локоть сильнее. Астер вздрогнул, будто его ударили. — Мальсибер думал, что он сильнее, Фаргон, — голос Тома скользнул, как змея по коже, гладкий, но острый. Астер дёрнул плечом, пытаясь вырваться, но ноги подкосились, и он споткнулся, едва не рухнув на камни. — Я не… не зверь, — прохрипел он, голос треснул, как сухая ветка. — Я просто… защищался. Том не отпустил, его глаза сверкнули, как сталь в полумраке. Он наклонился ближе, голос стал тише, почти интимным. — Защищался? — сказал он, уголок рта дрогнул в улыбке. — О, нет, Фаргон. Ты показал, кто ты. Астер закашлялся, горло жгло. Что он знает? Он подстроил это? Мысль тонула в тумане, но цеплялась за края сознания. Он врёт. Он использует меня. Но хруст костей, кровь на кулаках — это было… легко. А если он прав? Если это во мне всегда? В голове снова мелькнули слова карги Элоизы: «Ты Фаргон. Не позорь нас». Страх пронзил его, как игла. Я не могу быть позором. Но я… не могу остановить это. — Отпусти, — выдавил он, толкнув руку Тома, но пальцы ослабли, и он пошатнулся. — Я… сам… Том подхватил его, резко, как ястреб, поймавший добычу. — Ты едва стоишь, Фаргон, — сказал он, улыбка стала шире, но глаза были холодными. — Ты же не хочешь, чтобы они снова назвали тебя зверем, правда? Или чтобы твоя семья узнала, что ты не справился? Астер замер, слова Тома впились, как яд. Дед… Элоиза… они узнают. Он хотел ответить, но горло отказало. Рядом с Томом, который не отводил взгляд, не дрожал, было… легче. Он ненавидел себя за это. Я не должен ему верить. Но он… он не боится меня. Стены давили, портреты следили, их глаза сверлили спину, как иглы. Свет факелов мигал, будто готов был погаснуть, коридор сжимался, как ловушка, а воздух был тяжёлым, как перед грозой. — Медсестра приведёт тебя в порядок, — добавил Том, почти небрежно, но с лёгким нажимом. — Но нам нужно поговорить. Астер попытался шагнуть вперёд, но ноги подогнулись, и Том снова сжал его локоть, удерживая, как капкан. Он чувствовал себя марионеткой, нити которой тянул Том, и каждый шаг был шагом в его игру. Впереди замаячила дверь больничного крыла — тёмная, как пасть, проглатывающая свет. Том толкнул её, она скрипнула, как ржавый замок. Астер замер на пороге, сердце ударило в груди, как выстрел. Это ловушка. Но я… не могу остановиться. Том шагнул внутрь, всё ещё держа его, и дверь закрылась за ними с глухим стуком, отрезая коридор, как занавес. Больничное крыло встретило их резким запахом зелий — уксус и горькие травы, въевшиеся в воздух, как яд. Свет от высоких окон падал холодными полосами, отражаясь от белых стен, отполированных до стерильного блеска. Кровати стояли в ряд, простыни жёсткие, пахнущие крахмалом, как саван. В дальнем углу, за ширмой, раздавались хрипы Мальсибера — рваные, влажные, как скрип сырой древесины, каждый звук вгрызался в уши. Он жив. Но я… я сделал это. Фелида Спеллмен, склонилась над ним, её пальцы дрожали, сжимая палочку. Медсестра, безликая тень в серой мантии, бормотала, голос низкий, деловитый. — Его жизни ничего не угрожает, — сказала она, не поднимая глаз. — Но челюсть раздроблена, нужен колдомедик из Мунго. Она взглянула на Тома и Астера, её лицо было жестким. — Ждите там. Реддл, не отходи от него. Астер сглотнул. Он поплёлся к дальней кровати, ноги дрожали, как у новорождённого оленя, каждый шаг отдавался болью в коленях. Пальцы онемели, как чужие. Он сжал кулак — и не почувствовал боли, только липкое, тёплое месиво. Тело текло, как расплавленный воск, кости будто растворялись, а он падал внутрь себя, в бездонную яму. Я — пульс в камне. Он рухнул на кровать, матрас скрипнул, как старый сустав. Я умер в стене. И родился… этим. Том потянул за штору, и шелест ткани будто отрезал их от остального мира. Астер едва заметно вздрогнул: звук слишком напоминал о захлопнувшейся двери камеры. Снаружи ещё доносились глухие хрипы Мальсибера, но теперь они звучали далёким эхом, словно из другого измерения. А потом и вовсе исчезли, словно пространство накрыло куполом и все пропало. Тишина навалилась, тяжёлая, как свинец, давя на уши. Воздух внутри отсека сгустился, липкий, как сироп. Отлично. Заперли зверька в банке. Где крышка с дырочками, Реддл? Реддл не сел. Медленно прошёл вдоль кровати; взгляд — холодный, изучающий, но вкрадчивый, как у человека, который привык подмечать слабые места и пользоваться ими. У Астера внутри неприятно зашевелилось, будто его располосовали взглядом и оставили выворачиваться на свету. Разглядел? Доволен? Хоть табличку повесь: «Фаргон, величайший шоумен». — Знаешь, — сказал он мягко, почти доверительно, — большинство бы на твоём месте плакали или выдумывали оправдания. А ты сидишь. Тихо. Думаешь. Это редкость. Он сделал короткую паузу, словно давая вес его молчанию. — В другой школе тебя бы уже вязали авроры. А здесь… здесь у нас есть пространство для манёвра. Астер резко поднял голову. — Что, Реддл, собираешься шантажировать? Припрятал улики? Голос дрогнул — сухой, сорвавшийся, как у загнанной собаки, что всё ещё скалилась. Но искра прежней дерзости жила. Давай, улыбайся. Сделай вид, что это ты ведёшь игру. Улыбка Тома вышла лёгкой, без нажима. Почти дружеской. Будто они обсуждали чьи-то оценки на экзамене. — Улики? Мне не нужны улики. Все уже видели: твои руки, его лицо. Это невозможно забыть. Но… видишь ли, у меня нет желания превращать тебя в монстра. Мне важно понять: с кем я разговариваю? С тем, кто потерял контроль? Или с тем, кто наконец-то увидел границы и решился их переступить? Астер вцепился в простыню так, что костяшки побелели. — Я не играю в твои игры. И точно не буду твоей фишкой. Даже если стол уже перевёрнут, а карты — твои. Том шагнул ближе — не нарушая дистанцию, но заполняя собой пространство. Голос Тома стал мягче, почти интимным: — А в чьи тогда? В игры Мальсибера? Он уже проиграл. В правила Диппета? Он осудил тебя, даже если молчит. Ты это чувствуешь. Они не поймут, Астер. Они назовут это зверством, потому что всё, что не укладывается в их рамки, пугает. Он чуть склонил голову набок, словно рассматривал интересную шахматную позицию. — А я вижу другое. Не вспышку ярости. Решимость. Потенциал. Сердце ухнуло. Это звучало не как обвинение — как констатация факта. И в этом что-то было чертовски правдивое. Астер отвернулся; к горлу подступил ком. Потенциал для чего? Быть твоим «интересным случаем»? Спасибо, вывеску «монстр» сам прочитал. — Заткнись, — выдохнул он. Голос дрогнул, но не сломался. Хоть что-то здесь моё. Том не обиделся и не ответил резко. Его улыбка осталась мягкой, почти сочувственной. — Диппет будет спрашивать. Будет искать оправдания: усталость, давление, плохое влияние… Он любит такие истории. Но не поверит. Авроры даже не будут спрашивать. Им нужно закрыть дело. Удобный виновный — и всё. Слово «виновный» ударило больнее, чем любое другое. Спина напряглась, будто по ней прошёл ток. — Я не хочу, чтобы тебя записали в этот список, — тихо сказал Том. — Можно, конечно, выйти и оправдываться: стена, тьма, пытки… Они даже кивнут. На минуту пожалеют. А потом всё равно увидят только чудовище. И затем ты потянешь за собой остальных. Долго продержишься, сдав чистокровных отпрысков? Они тоже все свалят на тебя. Он наклонился чуть ближе. Запах. Он не ударил, а вполз, медленно, заглушая едкий аромат зелий. Холодный и влажный, с тяжелыми смолянистыми нотами. Не угроза, а странное спокойствие, от которого становилось только тревожнее. — А я могу сделать так, чтобы они увидели другое. Силу. Человека, с которым считаются. Силу… чужими руками, да? Сколько процентов возьмёшь, Том? Две души за цену одной? Внутри что-то болезненно дёрнулось — не из-за веры, из-за узнавания: это действительно могло сработать. Именно поэтому — опасно. Том отступил, как будто разговор ни к чему не обязывал. Поднял край шторы; полоска света чиркнула по полу. — Подумай, — сказал он мягко. Не приказ, не просьба — возможность, поданная на серебряном блюде. — Но долго не тяни. У них память короткая. А терпение — ещё короче. Он уже собирался выйти и, почти между делом, добавил: — И от тебя несёт, Фаргон. Потом, кровью… и чем-то ещё. Постарайся привести себя в порядок. Не ради них — ради себя. Щёки Астера вспыхнули. Только теперь он услышал собственный запах: пот, железо крови, едкая моча, въевшаяся в мантию. Желудок дёрнулся, и на миг показалось, что вывернет прямо здесь, на белые простыни. В памяти вспыхнула стена — тьма, теснота, собственная паника. Вот и весь твой героизм, Фаргон. Пахнешь страхом. — Я… не… — начал он, но голос сорвался на хрип. Штора опала. Снаружи снова зазвенели хрипы Мальсибера — резкие, как нож по нерву. Астер остался один. Сгорбился, вдавив ногти в ладони так, что кожа лопнула и стала скользкой. Боли почти не чувствовалось — только липкая каша и стыд. Он прав — в самом худшем. А мне выбирать между плохим и его руками. Великолепно. Просто сказка. Где там мой хэппи-энд? В тот же миг дверь больничного крыла скрипнула. Сутулая фигура Диппета возникла в проёме, его мантия колыхалась, как тень старого дуба. Рядом шагал Гораций Слизнорт, лицо бледное, глаза блестели от паники, как в Большом зале. Они остановились у кровати Мальсибера, чьё лицо, всё ещё в кровоподтёках, выглядело не так ужасающе под чарами медсестры — скорее, как восковая маска, чем гниющий плод с чуть скошеным носом и челюсью. Диппет перевёл взгляд на Астера, чье лицо все еще было в крови и грязи. Глаза директора сузились, но он промолчал, лишь кивнул Слизнорту, и они ушли, оставив за собой тяжёлую тишину. Разберутся позже, — подумал Астер, и холод сжал его грудь, как тиски. Вина, стыд, пустота и остатки злости жгли, как яд, а голос Тома всё ещё звенел в голове, обещающий спасение — и ловушку.