Часть 10 Пятнышки

Несложно догадаться, что мне плевать на любые оправдания. Которых и нет. — Понимаю. Имеешь право, — может и понимает, но вины не испытывает. — Ты так считаешь? — едко уточняю, не стесняясь показывать весь спектр своего раздражения. — Миямура, и чего топчемся без дела? — покопавшись в своём портфеле в поисках мела и уже собираясь достать, преподаватель замечает толкущуюся в проходе школьницу, которая настолько приошалела от наглости Манджжиро, что так и застыла с распахнутым ртом. — Займи место. — Да я… Он… Я… — теряется та. — Да, Остачук. Место. Не мешай, — поддакивает Сано, пренебрежительно отмахиваясь. Девчонка оскорблённо взвизгивает, собирая ноздрями весь кислород и негодующе плетётся на дальние ряды, сердито бурча. Очаровательно. Просто поразительное наплевательское отношение к людям. Хоть в зоопарке выставляй под табличкой: «козёл обыкновенный». И это проявляется у него ко всему. Встать посреди пары и молча свалить с вещами — естественный процесс. Сидеть, закинув ноги на стол в столовке — любимая поза, курение в кабинетах на перерыве — спасибо окна хоть открывает. Фиг с ним, с попытками наладить контакт с одноклассниками. Очевидно, что ему это без надобности, но я в упор не понимаю, как этот человек собирается сдавать экзамены. Преподаватели же тоже себя не на помойке нашли, глотать не будут такое хамство. Странно, что до сих пор молчат. — Пятнашка, ну я же извинился. — Правда? Я не заметила. А не, виновата. Вероятно, это его: «сорри, у меня запара», брошенное с барского плеча вчера, должно было вызвать во мне бурю сочувствия и благодарности. Типа, вспомнил же. Потрудился, выкроил свободную минутку в своём плотном графике. Герой. — Что сделать, чтобы ты перестала дуться? Блин. Все уроки мимо. Попробуй записывай под диктовку, когда тебя ежесекундно дёргают. — Замути нижний брейк. Сможешь? — Пятнашка, я серьёзно. — Молодые люди, потише, — просит учитель. Стоп. А я здесь причём? У меня звуки и так на минимуме, все претензии к Манджиро, который и не собирается громкость убавлять, мешая мне, себе и всем в ближайшем радиусе. — Серьёзно? — огрызаюсь шёпотом, потому что от меня упорно не отстают. — А если серьёзно, вы пропустили последний поезд, уважаемый. Всего хорошего. В ответ смачно матерятся, за что нам снова прилетает замечание. Уже более грубое. Но кого бы это парило, правда? — Пятнашка, хватит дурить. Гелиевая ручка втыкивается кончиком в тетрадный лист, оставляя кляксу. — Ещё раз обзовёшь меня так и я… — цежу сквозь полотно сжатую челюсть, слыша как закипает по венам раздражение. — И ты? — иронично уточняют. — И я не выдержу. Потому что больше нет сил, честно. Эта кликуха меня задрала. Тупая, нелепая, обидная и… дурацкая. Бесит. Ко мне с вызовом придвигаются как можно ближе, едва ли не впритык. — Пятнашка. Пятнашка. Пятны-ы-ышко… — насмешливо пропевают склонившись к моему уху, одаривая остаточным сигаретным шлейфом. Глумится, сволочь. Проверяет на прочность. Держусь, но терпение на исходе. Ещё немного и зубы начнут крошиться. Настолько сильно стискиваю их. — Мне так нравится когда ты злишься, — не унимается Сано. — И когда не злишься тоже. Ты мне всегда нравишься. У меня от тебя крыша еде-е-ет… — изумлённо вздрагиваю, когда мои волосы… Он их что, реально только что понюхал??? — У меня для тебя плохая новость: она ехала и до нашего знакомства, — заверяю я. — Возможно. — Лечиться не пробовал? — А лечить меня будешь ты? Обещаю, я стану самым послушным пациентом, — всё внутри сжимается, когда его ладонь ложится на мою ногу. Колготки словно насквозь прожигает, оставляя выплавляющий след на коже. — Но я реально шизею от твоего запаха. Он мне сегодня, кстати, приснился. И ещё кое-что… — его пальцы скользят выше, красноречиво сминая край юбки… Так. Это уже перебор. — Когда ж ты от меня отцепишься? — яростно отпихиваю его, но, забывшись, срываюсь на повышенный тон. На нас строго взирают исподлобья суровые преподавательские очи. — Как понимаю, вам не очень интересно меня слушать? — Конечно, нет, — отмахивается Манджиро. — Здесь важнее. — В таком случае выйдите из класса. Оба. — Простите. Это не повторится, — виновато сжимаюсь в комок. — Оба. Немедленно. Блеск. Сгорая от стыда и позора хватаю рюкзак и метеором вылетаю в коридор. Сано вперевалочку следует за мной. Весь на чилле. — Доволен?! — чуть ли не с кулаками накидываюсь на него. — Ой, да плевать. — Это тебе плевать! Тебе на всё плевать! А меня в жизни не выставляли за дверь! — Я уже говорил: не на всё. — На всё. Всё, что тебя волнует — ты сам. Уважай ты меня хоть немного, не позволял бы компрометировать. — Ты завопила сама, забыла? Я тебя не принуждал. — Да потому что ты меня задрал со своими домогательствами! В тебе остались хоть какие-то крупицы морали или границы отсутствуют напрочь? — Если бы у меня не было границ, ты бы сейчас стояла не тут, а где-нибудь в туалете. И в совсем другой позе. На коленях, например. На такое заявление у меня аж дар речи пропадает. — Ты озабоченный придурок, — передёрнувшись от омерзения, лечу к лестнице. Может, спрятаться от него в библиотеке? Хотя он ведь и там всех до белой горячки доведёт. — А что в этом дурного? — как и ожидается, мне наступают на пятки. Неугомонный. — По-моему, абсолютно естественное желание. Странно было бы, не возбуждай ты меня. Между прочим, памятуя твою неопытность, я ещё как могу стараюсь не давить. А, так это он ещё и не давит?! — Знаешь, что? — бросаю ему раздражённо через плечо. — Иди-ка ты к чёрту. Вместо того чтобы послушаться, меня хватают за локоть, разворачивая на сто восемьдесят. — Ты меня услышала — нет? — едва ли не рыкает раздосадовано Манджиро. — Если до тебя ещё не дошло, повторяю по буквам: н р а в и ш ь с я ты мне. Вырываю руку. — Зато ты мне нет. — Твой язык говорил совсем иное во время поцелуя, так что заливай сказки другим. Они ещё могут поверить. Моё лицо уже не просто пунцовеет, а пылает. Щеки горят по страшному. А кулаки стискиваются. — Тебе просто хочется так думать, — говорю, но у самой уверенности нет. И он это прекрасно чувствует. — Я это знаю. Как бы ты не ломалась, Пятнашка, но ты на крючке. Всё. Бассейн вышел из берегов. Раньше, чем успеваю подумать, заряжаю Манджиро пощёчину и тут же испуганно зажмуриваюсь, потому что на доли секунды кажется, что мне всекут в ответ. Но нет. Его вскинутая рука замирает в воздухе, лишь немного не дойдя до меня. По позвоночнику пробегают мурашки. Клянусь, я вижу в его потемневших глазах злорадно скалящихся демонов. — Прости, — шепчу, нервно сглатывая, потому что мне… страшно. — Я предупреждала. Я просила. Не надо меня обзывать. Тяжёлая мужская кисть, дрогнув, медленно опускается. —Я пошутил.— голос тоже иной.Стал более равнодушным. — Никогда больше так не делай. Иначе в следующий раз случайно поцелуй два ра-а-а-за. Понятия не имею, что ответить и делаю единственное, что в такой ситуации правильно — ухожу. На этот раз меня не останавливают и не идут следом. И через час, когда я буквально упрашиваю преподавателя вернуться ко второму уроку, больше в школе не показывается. Уехал. Что ж. Так даже лучше. Честно говоря, всю оставшуюся часть дня я в растерянности. Не понимаю, как быть дальше. Словно мы перешагнули незримый рубеж, после которого «как было» уже не оставить. Я словно ступила за ту завесу, за которую заходить посторонним было нельзя. Гадкое ощущение. Ещё и дома до конца дня остаюсь одна, не отвлечься. У нас в девяноста девяти процентах толкучка, но именно сегодня, как назло, у всех обнаружились срочные дела. Дед снова у соседей. Бабуля пошла в гости к какой-то подружке на другом конце посёлка. Мама с папой уехали за продуктами, а Йоко решила устроить большой семейный день и укатила в детский развлекательный центр с мелкими. Ичиро потом подхватит их на обратном пути. Я же кукую на кухне, варганя ужин. Как бы не должна по расписанию, но занять себя чем-то надо. А то мысли шальные покоя не дают. И так уже раз десять умудряются влезть в диалоговое окно смс, но ничего не пишу. Слава богу, на это ума хватает. Да и не знаю, что. Извиняться? Мне? В какой-то момент сквозь бурчащие голоса актёров, выясняющие отношения в телике, слышу приглушённый стук в дверь. Иду открывать прям как есть: в фартуке, с ножом и надкусанным огурцом. В таком виде и застываю в недоумении, разглядывая… Манджиро. — Так, холодное оружие сразу долой, — у меня деловито отбирают остро-колющие и любые другие продолговатые предметы, откладывая их на подоконник. — Теперь поехали. Во-первых, — мне всучивают детскую книжку. Осоловевши смотрю на название: «101 далматинец». — Это что? — Инструкция к применению. А это реквизит, — большой дутый бумажный пакет ставится возле стойки с обувью. Угадываю внутри что-то мягкое, цветастое. И шуршащее. — Реквизит для чего? — Для него, — с плеча бережно снимают шевелящийся и, по-моему, скулящий рюкзак, из которого достают… Он издевается, да? * * * Манджиро. Не особо торжественно, ну да и похрен, всучиваю щенка далматинца. — Это что? — снова непонимающе моргает Ямада, растерянно разглядывая на вытянутых руках обнюхивающую её моську. — А что, не видно? — поднимаю упавшую книженцию, откладываю её туда же, куда и огурец. — Зайчик. — Нет. В смысле… зачем? — Что значит, зачем? Для наглядности. Вот смотри — это девочка, — взлохмачиваю далматишке загривок. — Для неё Пятнашка — кликуха. А у тебя прозвище. Запатентованное мной. Им тебя больше никто не смеет называть, иначе урою. Разницу улавливаешь? — молчит. Переваривает, вероятно. — Да? Нет? Если очень сложно, кивни, — неуверенный кивок. — Вот и славно. Ну всё, развлекайтесь. На первое время хавчика и игрушек я вам купил, — закидываю заметно полегчавший рюкзак обратно за спину и спрыгиваю с крыльца. — Ты что, вот так просто уйдёшь??? — уже у забора заставляют меня обернуться. — Ну да. Меня ж никто не приглашает. — Это не смешно. — А я смеюсь? — Зачем он… она мне? Что я буду с ним… с ней делать? — Ммм… Я, конечно, не специалист, но их вроде кормят и пару раз в день гулять водят. У тебя проблем не возникнет, места полно. — Ты понимаешь, что такие подарки с бухты-барахты не дарят? — А это не подарок. Это напоминалка. — Забери его… её обратно. Он… она мне не нужна. — Ну так выкинь. Авось кто-нибудь подберёт. — С ума сошёл? — разве что не шипит. — У тебя сердца совсем нет?! — Терапевт говорит, что есть, но что он может знать, верно? Щенок в подтверждение озорно тявкает, виляя выкрашенным в черный хвостиком. Он вообще забавный попался из выводка: хвост, лапа и ухо чёрные. Вернее как попался, сам кубарем выкатился ко мне из вольера и сразу полез на руки. Типа, судьба. Я других и не стал смотреть. — Не надоело паясничать? — Когда надоест, я скажу. Ты её нормально возьми. Не бомба, не взорвётся, — насмешливо замечаю, а то Ёсик так и держит животину на расстоянии, но уже мало-мальски отходит и, внимая совету, прижимает пятнистую тушку к груди. Я бы тоже прижался к её… Тьфу. Так, тормозим. После последнего сна я и так полчаса протусил в туалете. Спуская пар. — И что я своим скажу? Мам, пап, теперь я буду жить не одна? — Ты рано или поздно всё равно так скажешь. Когда притащишь в дом мужика. — Если не соберусь съехать и жить отдельно. — Не соберёшься. — С чего такая уверенность? — Ты домашняя девочка. Плюс, из такой семьи не сваливают. Сваливать надо, когда вместо семьи вонючее болото. Уж поверь, — стоп, мы ж псину обсуждали. Когда на личности успели перейти? — Короче, знакомьтесь. Не буду мешать. — И что… и это всё? Пришёл, сбагрил и свалил? Больше ничего не хочешь сказать? О, я много чего хочу ей сказать, но та вереница слов, что без труда выстраивается в мыслях, наотрез не желает формулироваться в речевом формате, поря отсебятину. — Мне лучше рот не открывать лишний раз, ненужное дерьмо вылезает. Так что считай этого блохастика моим невербальным «прости». Несколько секунд смотрим друг на друга. Пятнашка отвлекается и отводит взгляд лишь, когда далматинец начинает лизать её запястье. — Зайти хочешь? — слышу её неуверенное. — Это ты мне или собаке? — уточняю, потому что к кому конкретно она обращается реально не особо понятно. — Вам обоим. — А стоит? Я ведь вроде тебя заколебал и только что рвотные рефлексы не вызываю. Ха, сразу губки уязвлено поджимают. Что, душа моя, не нравится когда твоими же аргументами кроют? — Предлагаю второй раз, — хмуро повторяет Ямада. — Третьего не будет. Третьего и не надо. Второй-то исключительно из вредности дожал. — Ну раз ты так настаиваешь, — возвращаюсь к ней, не скрывая довольного вида. — Ты такая неопределённая, Пятнашка, — не реагирует. — Только давай сразу уточним, новых попыток зарядить по щам не будет? — даже если будут, на этот раз я не сдержу рефлексы под контролем. Кто ж знал, что она драчунья? Но перепугал я девчонку, конечно, не на шутку. А ведь она и без этого меня боится. Правда в дом всё равно пускает. И поди пойми, что там в девчачьей голове творится. Наверное, Пятнашка и сама не знает. Потому и не отвечает. Я и не заставляю. Вместо этого принюхиваюсь к распахнутому нутру дома. — Горелым пахнет, не? — Блин! — в ужасе подпрыгивает она. Ого, как быстро переключатель сработал. — У меня же там мясо тушится!!! — это уже кричат, несясь на кухню и сбагрив мне обратно щенка. — Слышала? У неё там мясо тушится, — киваю внимательно разглядывающей меня морде. — Правда что-то мне подсказывает, оно без её ведома решило себя пожарить, — зарабатываю единодушное с моим «тяв» и, разувшись, прохожу следом на кухню. Дверь, наверное, стоит закрыть, да? Не май месяц. Пока есть время осматриваюсь и прислушиваюсь. — Чего так тихо? — очень тихо. Никто не топает, не носится, не горланит. По сравнению с прошлым разом тут как на кладбище. — Потому что никого нет. Ух, ты. Это я удачно момент подгадал. — И при этом ты всё равно пустила меня? Смело. Я же озабоченный. Не боишься, что изнасилую тебя на этом самом столе? Крышка от кастрюли с грохотом приземляется чётко на девчачий пушистый тапок. — Ай, — скача на одной ноге, кривится она. — Надеюсь, это шутка? — Конечно, нет. Это ж моя маньячная фишка. Караулить и в нужный момент подсуетиться: типа, тссс, есть кто дома? Девочка, на кису посмотреть хочешь? А на собачку? Согласен, шутейка среднего качества, больше походит на неумело прикрытую обидку, но ведь правда не очень приятно. Я не трахаю всё, что движется и её раком ни разу поставить не пытался. В воображении не считается. А потому брошенное мне с утра оскорбление задело-таки самолюбие. — Ты ждёшь моих извинений или что? — Лучше я не буду говорить, чего от тебя жду. Есть риск получить сковородкой по роже. — Вот и молчи. — Вот и молчу. — Вот и поговорили. По всей видимости, да. — Иди, разведай обстановку, — выпускаю пытающееся вырваться на свободу четвероногое. Деваха не из робкого десятка. Не жмётся и не трясётся. Без раскачки начинает обнюхивать каждый угол. Более того, лихо мчит обратно в коридор, из которого почти сразу доносится шебуршание оставленных на полу покупок. — Видала? — с уважением отмечаю. — Сразу учуяла, что там есть что пожрать. Далеко пойдёт. — Ну да. Такая же наглая, как и ты. — Скорее такая же активная и любопытная как ты. Как назовёшь питомца? Голосую за Пятнашку. Тогда точно не запутаюсь. — Вот заберёшь себе, и называй как пожелаешь. — Э, ну нет. Я живность не завожу. Да и опыта нет. У сестры был только хомяк. И то прожил неделю. — Куда делся? Сбежал, не выдержав твоего характера? — Не.Кот забежал и учуял хомяка прыгнул на клетку и упал. Вместе с ним. Кровища на обоях так и не отмылась. Ёсик с ужасом округляет глаза. — Прикалываешься? — Я любитель чёрного юмора, не отрицаю, но не до такой степени. — Это же… ужасно. — Вот и я так подумал. Поэтому больше никого не заводил. Зачем и без того короткую жизнь обрывать? Ммм, чего-то она там притихла, тебе не кажется? — ухожу на поиски щенка и возвращаюсь через пару минут с разодранным дном пакета, который приходится придерживать, чтобы всё нахрен не посыпалось. — Совет на будущее: прячьте всё, что плохо лежит. Иначе разгрызёт. — Этому нас ещё Буська приучила. — Ну тогда быстро привыкнете, — на голос мчит и пятнистое чудовище. — Что, нашкодила? Ты чего меня подставляешь, а? Кто обещал вести себя смирно? Тяв да тяв, а дальше сам думай. — Сколько ей? — спрашивает Пятнашка. — Кому? Вашей мелкой? Понятия не имею. Полгода, год? Они все одинаковые для меня. — Щенку! А, ну да. Она ж его разглядывает. — Месяца три, — пакет окончательно рвётся, так что не парюсь и тупо высыпаю содержимое на пол, куда с ревизией моментально лезет ушастая моська. — Заводчица сказала, что это стандартный возраст, когда они от сиськи мамки отваливаются и самостоятельными становятся. — И почему именно далматинец? — А вопрос нуждается в ответе? Пятнышки. — И как я не догадалась. — Да вот тоже не знаю. Ты вроде казалась умной, — не могу сдержать смеха от её реакции. Дуйся чаще, Пятнашка. Тебе идёт. Резиновые игрушки, лежанка, большая пачка сухого корма, собачьи лакомства — понятия не имею, что надо собакам, поэтому попросил продавца в зоомагазине самому сориентироваться и накидать первое необходимое. В итоге игрушки и лежанка остаются неоценёнными, а вот пакетик с желатиновыми косточками ей приглянулся. Вся извертелась пока вскрываю упаковку. Фу, ну и запашок. Пахнут эти «вкусняшки» как помойка, конечно. Зато с каким азартом острые клыки вгрызаются, у самого аппетит просыпается. Тем более что я сегодня нихрена не ел. Пацанёнком я часто просил у мамы завести кого-то, но отец был против, а та не перечила. Хомяка я тогда на улице нашёл, в обычной пятилитровой банке. Возле киоска. Помню, что это была зима и я всё же рискнул притащить его домой. Не оставлять же подыхать на холоде. Но увы, его и без того короткий век, в конечном итоге, оказался совсем недолог. Зато после я уже никого не просил. Хватило соплей и слёз. Мысль же подарить Ёси блохастика пришла спонтанно. По сути, она сама на неё и сподвигла своими предъявами из разряда: «я тебе кто, дворняга?». Нет. Не дворняга. Рыжуля не я, она особа благородная. Поэтому, собственно, и далматинец — яркий внешне и с непростым характером внутри. Ей подстать. Порода ведь с норовом, хоть мультики и уверяют, что они милашки. Развлекаюсь с пёселем пока моя «милашка» пытается реабилитировать ужин. Процесс затягивает. Почесать там брюшко, поиграть в «подпрыгни до пищащего жирафа», не дать попробовать на зубок деревянные ножки тумбочки. Непослушание пока вызывает лишь улыбку, но это по первой. Здесь нужна жёсткая рука и дрессура. Наши «безудержно забавные» игры прерывает блеснувшая вспышка, переполошившая обоих. Пятнашка смущённо откладывает фотик. Кажется, она планировала не палиться, но режим «авто» решил за неё. — Кадр просто… красивый, — краснея бормочет она, отворачиваясь, а я… А я сидеть на месте и дальше больше не могу. Опять кроет. Ирония, но обеденный стол нам реально пригождается. — Не надо, — перепугано ойкает Ямада, оказываясь на нём. Напрягается, что даже венки вздуваются на висках. Кожа у неё бледная и тонкая. Все эмоции как на ладони. — Успокойся, — касаюсь тёмных дорожек подушечками пальцев, плавно скользя вниз и приподнимая её лицо за подбородок. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Я ведь не врал, когда сказал, что моя крыша уезжает всё дальше и дальше. Просочившись в щель, новые чувства слишком быстро заполняют то свободное пространство, что долгое время было не задействовано. Это мне уже не подчиняется. Хотя, по правде говоря, я не сильно это и торможу. — Обещаешь? — Слово даю. Слово, которое чертовски тяжело сдерживать, когда на тебя вот так смотрят, облизывая пересохшие губы. — Я хочу узнать тебя, — её голос уже более уверен. Даже требователен. — Что именно? — Всё. Иначе не смогу понять. С промедлением, но всё же согласно киваю. — Узнаешь.