Овечья шкура

— Если б это был не ты, Ваньшу б уже трясло от моих криков.       Сяо ухмыльнулся, прижав спиной дверь. В поясницу воткнулся металл ключа, и он понял, что Люмин заперлась изнутри, а ключ, чтоб не подглядывали, оставила в скважине. Глянул под ноги — щель под дверью предусмотрительно заткнула тряпкой. Из спортивного интереса он однажды попробовал — не поверил, что сработает, но вытолкнутый вилкой ключ в самом деле упал на просунутую снизу бумажку, и её получилось вытянуть вместе с ним. Тогда он стал относиться к её тревогам куда серьёзнее — тайное подозрение с её лица никуда не уходило. «Люди разные бывают», — сумрачно говорила она. Сяо соглашался, слегка загрустив. Долголетие показало наглядно — и самые гнусные вещи, и самые добрые совершали именно люди. Он злился — естественно, не считал правильным, но злился, хоть и подавлял любые проявления зла. Им повезло быть людьми. Им повезло родиться существами, которых ему выпало беречь — но часть их всё равно умышленно предпочитала не совершать добра, которое, казалось, по умолчанию должно быть естественной чертой. Со временем он разочаровался в людях — как и не очень понял, почему бережёт их в целом, всех, а не только тех, кого посчитал бы достойным — но у людей были свои способы определять, кто прав. Чаще всего через суд. Мнение созданий со стороны их не волновало — особенно созданий другой природы, к людям никаким боком не причастных. Раз человеческий суд только для людей, они сами придумали правила, по которым измеряли благодетели — и здесь Сяо тоже не понимал иногда, при чем тут тогда он. Раз сами хотят принимать решения, пусть и берегут себя сами.       Иногда откровенно претило.       Иногда он ощущал себя над ними кем-то другим, смотрителем стойл или пастухом — и хоть и всегда любил пастухов, коротающих время на склонах, пока стадо поест и полуденно подремлет, понимал и принимал свою роль расстраивающе-бессмысленной: беречь лишь от волков, а если уж захочется стаду переломать друг другу шеи… Смысл добра был где-то утрачен: неравнодушного добра. Однако, всегда и вопреки всему, лучшее, что можно сделать — то, что должен. Он и делал. Иногда замечал, что человечество не так и безнадёжно, и тогда силы брались не на рутину, а на то бескорыстное добро, которое хотелось видеть чаще.       За ширмой впереди светило от фонаря. Тень Люмин дробилась на тонкие полосы, которые недоклееная до краёв реек бумага пропускала плавно ползать по стенам и быстро стелиться по доскам. От деревянной ванны поднимался пар — никуда не торопясь, Люмин сложилась в ней уютным комочком, поджала ноги, на торчащие из воды колени пристроила книгу и позволяла себе больно бьющий по карману, редкий и от того неимоверно приятный отдых. На колченогой табуретке рядом валялось жёлтое полотенце, о краешек которого она вытирала руку, чтоб перевернуть страницу. На самом полотенце стояла тарелка с нарезанным вишнёвым пирогом.       Вообще, откровенно говоря, Сяо всегда презирал лень — поэтому появление Люмин в жизни кое-что сильно в нём попрало без возможности вернуть, как было. Пока он без устали носился по крышам и долинам мокрый, грязный, обледеневший, люди обычно занимались этим вот, как она — грели пузо на солнышке, что-нибудь жарили и складывали в рот, плясали у костров — и он им завидовал самой человеческой завистью из возможных. Не из обиды и обделённости вниманием, раз никто отдохнуть не предложит, а потому что отдыхать и не полагалось. Как будто нельзя приблизиться к ним через схожие желания — раз занят целью гораздо выше, чем досуг людей. А чем они вообще заняты? Почитанием Архонта? Воспитанием благодетелей? Да нет же… Каждый раз, когда он видел, как люди грабят людей или и того хуже, он отворачивался, воспоминая, что всего лишь пастух — и никакой бараньей голове пастуший голос не разумен и не понятен. Разберутся сами. В этом смысле они были, наоборот, выше — их законы были выше, в то время как их дела не стоили внимания… И Люмин, взявшаяся из ниоткуда, с её собственными делами и законами, в этой системе не учтёнными, никак не обозначенными, не оформленными так, чтоб сделать выводы, сбила с толку. Со всем она разбиралась сама. Привлекала иногда помощь тех, кого, казалось бы, в пользе превосходила. Работала — в основном на других. Но отдыхать… Если хотела, дела всегда ждали. Обязаны были ждать, пока ей не заблагорассудится к ним вернуться. Это не обсуждалось.       Ей Сяо завидовал ещё больше — пусть её цель была довольно сумрачна, он понимал, что найти брата ей определённо должно быть сильно важнее всех иных дел и встреч. Однако с тем, как она откладывала, выбирала приоритеты — и, черт возьми, с тем, как она иногда просто просаживала деньги на вёдра кипятка и отдельную для ванны платную при прачечной комнату, с ширмой, с лимонным в воде маслом, с душистым полотенцем, в зависть подливались и восхищение, и очарование, и дурацкая, давно взявшаяся у него привычка умиляться её крупным пушистым колечкам, в которые скручивались светлые волосы, сейчас от влаги потемневшие, тяжёлые и почти прямые. Из всего стада она явно была любимой овцой. Ей можно было всё.       Тем более… Он смущённо уставился под ноги, не поднимая лица. Ему тоже можно было многое. В конце концов, если б это был кто-то другой, она бы подняла крик на весь Ваньшу. — Как узнала? — улыбнулся он, продолжая подпирать дверь и не заходя за ширму. — Звенишь, — отозвалась она тише, чтоб он сам услышал от себя скрип обуви и лёгкий звон всех украшений. — Уж больно знакомо. — Извини, если напугал. — Совсем немного. — Вода заплескалась, закапала вниз. Достав локти, Люмин отложила книгу, протерев полотенцем её обложку. — Хочешь утопить третью? — послышалась насмешка из-за ширмы. — Мне скучно просто так сидеть, — лениво протянула она, потянувшись к мылу. — А быстрая ванна — это не то. Будешь пирог? Ещё не остыл с концами.       Он покосился на серый контур её руки, растянутый по ширме, улыбнулся и тому, как перед её ленью уступают даже правила обращения с книгами. Даже подумал, что читать она может что-то для расслабления, а не как обычно — но таких книжек у неё ни разу не находил. Или же она их тщательно прятала, чтоб не выглядеть легкомысленной. Погладив тень глазами, Сяо решил, что она слишком умиротворяюще выглядит.       Захотелось подремать — прямо так, под звук её мерного плеска. Впрочем, он тут же осëкся, пар перед зрачками осел. Вспомнилось кое-что, и спать расхотелось. — Могу узнать, что скажешь? — Конечно, — удивилась Люмин, — что за вопросы? — Когда-нибудь я перестану считать бременем… смертных? Не самих людей, а… Даже не истреблять зло, а находиться среди них? — Мучают кошмары?       Шум воды затих, и Сяо решил, что прозвучал слишком драматически. Не так собрал мысли — пришлось попробовать снова, но она уже встревожилась, что-то вычисляет — легко представить, как по ту сторону ширмы жмурится и припоминает последние встречи… — Нет, — он аж помотал для себя головой для убедительности, и бирюзовый камешек в ухе отрезвляюще побил по щеке, — не то. Не так. Не то, что меня бы заботило. Никакой разницы адепт-смертный, если так показалось. Что-то личное. Это не кошмар. Просто… Разочарование, может быть. — В чëм? — понимающе плеснуло за ширмой.       Сяо потëр лицо, в теплом пару слегка мокрое, но так и не нашёлся со словами, как бы приблизить её к пониманию, почему именно пастушьими ему видятся отношения с людьми — и как убрать из странного сравнения всё плохое. Впрочем, он решил начать, не продумав до конца — догадается, как-никак. Любимая овечка на то и любимая, что самая смышлёная. — Однажды мне снилось, что я заснул, но проснулся человеком. И… Нет, не подумай, я был рад, но чем больше времени проходило, тем больше я понимал, что не умею им быть и не могу существовать с людьми. То есть… Я пришёл к ним, а они меня не замечали. Мне не находилось дела… И я никому и не был нужен, как оказалось. Причём… Сон не был откровенно плохим, не выставлял злодеем или как это обычно бывает — в нём никто не страдал, и даже я сам не страдал. Я просто… существовал, но не более — по тем же законам, что люди. Я уставал, от усталости засыпал, просыпался и хотел есть. Я хотел говорить. Я хотел отдыхать — и мог, но ничего, связанного с людьми, я делать не мог. Даже не обращался к ним, а они ко мне. Я блуждал среди них сам по себе — и никакой разницы не ощущал с тем, как было и как стало. Этот сон снился мне, — он замялся, подсчитывая, — трижды. Каждый раз немного другой, но всегда об одном и том же. Я же понимаю, что не изгой с концами, но четвёртый раз видеть его не хочу. Что-то подсказывает, что увижу. — Влиться в общество очень тяжело, когда не живёшь в нём долгое время. Когда с рождения обитаешь где-то извне, то практически невозможно. Некоторые вещи — это такие вот социальные конструкты, которые уяснить приходится в строго раннее время — потом они уже не имеют такого образующего влияния на личность. Поэтому все дикари, что насильно оказывались в обществе, под самодавлением разрушились — даже если общество пыталось их научить. Насильная социализация всегда во вред, даже если подразумевает благо. — А как же хиличурлы?.. — Есть одна девчушка, изучающая их культуру. Она делает наоборот — пытается внедриться к ним, а не затащить их к людям. Не знаю, каких успехов она хочет достичь, но пока хочет только самообучения, всё будет хорошо… Если она вдруг останется среди них, боюсь, всё кончится печально. Нет, её может и не тронут, но вряд ли она вольется в их круг. А дальше… Дальше хлебнет только разочарований, если этого и ждала. — Предлагаешь не мучиться? — Ты и сам сказал, что не безнадёжен, — задумчиво протянула Люмин, — и что не так уж и хочешь этого. Может, хочешь, потому что никогда не пробовал? — Всё равно не смогу понять, что такое… — Быть в центре внимания? Изначально родиться… человеком? Тем более, не просто человеком, а тем, кого предназначенные для общения черты опишут лучше всего? — Чужую шкуру не надеть, — отвернулся от тени Сяо, — даже если надеть хотелось бы. — И ты пытаешься, но осознаешь всю бессмысленность? Упрямство барану во вред, когда стираются рога. — Я пока лоб не сотру… — хмыкнул он, посмеиваясь по большей части именно выбранным ею словам, — что ж, ты права. — Махнешь рукой? Твоего смирения хватит на ближайшие минуты. Потом снова решишь, что оно тебе надо. — Ну а если надо? Если мне крайне важно знать, какими такими вещами я никогда не смогу обладать? — А что знание об этих вещах тебе даст? — скосила Люмин глаза на затишье за спиной, приготовившись спорить. — Напомню, что… Что важность любого знания мы до конца никогда не оценим. — Должно же быть что-то определённое, — не согласился он. — И я хочу понимать, нужно ли к чему-то стремиться, если у меня этого нет. — Ты знаешь, что так мыслят только скряги? — Напомню, как ты летишь открывать сундуки вперёд всех ловушек.       Она усмехнулась. — Ну, к моральным сокровищам и мерки другие, нет? — Не-а, такие же. — Вот ты… Для меня сокровище совсем другого толка. Я тебя захотела не как вещь. — Но и не как личность.       Она прищурилась, пытаясь сложить комплимент, на который он явно напрашивался. — Скорее, как… Как некоторый постулат, недоступный другим. — Ах так? И ты ещë винишь меня, что хочется недоступной мне общительности?       Люмин фыркнула. — Нет, получилось наоборот. Что мне одной ты пригоден всеми своими качествами. Не кому-то другому, только мне. А то, чего ты хочешь, наоборот, полезно и доступно всем, кроме, по иронии, тебя. Понимаешь? — Гоняюсь за бесполезностью? — Ну, может быть. В конце концов, это только моё мнение. Но всякие недосягаемые штуки не должны тебя расстраивать просто потому что. Если б все так на мир смотрели, то мы бы утонули в жадности и безморальщине. Не всё полезно, что в рот полезло, как бы сказала Паймон. — Опять всё сводишь к эгоистичному накоплению? — Жизнь такая по природе, — ровно ответила она стеклянным голосом, прежде много раз повторявшим о неопределённости истины всем, кому хватит духа спросить. — Чего-то добиваясь, мы отнимаем у других, даже если нам кажется, что нет. Мы все — вместилища своих накоплений, в какой бы форме они ни выражались. Присвоение всегда было с нами, и в конечном итоге всё заканчивается тем, как всё присвоенное спешно покидает нас. Распоряжаясь своей жизнью, ты распоряжаешься только тем, что сумел накопить — или строишь планы на что-то новое, чего вряд ли достигнешь, если на него найдётся эгоист раньше и сильнее. — Ты всегда осуждала эгоизм. — Потому что, — она улыбнулась, — показательно, как сильно он присущ мне. Не думай, что я опять поучаю — просто… Просто наслаждаюсь тем, как ты отбираешь для личного эгоизма те вещи или — конкретно здесь — черты, что кажутся тебе положительными и ценными. Кому-то ни гроша не стоит эта врождённая общительность. Однако… Мы хоть и наборы таких вот разных качеств, некоторые кусочки мозаики всё равно не от нас и в нашу рамку не уместятся. Готов разломать себя ради них? Даже если да, сперва подумай. Я лично люблю тебя таким, какой ты есть. И, Архонт тому свидетель, я тебя ни за что не пожелаю перевоспитывать. Не важно, что он там думает. — Вот как? Архонт?.. Мой? Иногда он говорит, что я хочу услышать. — Что твоё мнение как будто для меня ничего не значит? — съехидничала она. — Ага. Если подумать… Ему просто не с кем советоваться. Не в смысле… общаться не с кем, а вот как я, с тобой: чтобы с кем-то поспорить, кого любишь, и… — И что? — прошептала она, проглотив набравшуюся тревогу.       Он почувствовал, снова обернулся к тени, наклонил к плечу голову и с полминуты потратил на воображаемое сумрачное блуждание глазами в её глазах. Забыл и вопрос, и какого цвета у неё в руках полотенце, и про себя забыл — помнил, что должен что-то говорить, лишь бы она не отвернулась. — …что?       Отпустил взгляд, кашлянув. — Полагаю, он сожалеет, что утратил кого-то, точно так же близкого, как ты мне. Ты на неё очень похожа, в самом деле. Только она… Она какая-то не от мира сего была — и хочешь смейся, хочешь нет, именно ты, иномирная, иновселенная, близка как человек, как… сородич, — он кашлянул снова, пытаясь подобрать слово, — в общем, ты мне сразу показалась… Не недосягаемой настолько, что сближения не выйдет — наоборот, при всех различиях ты к себе расположила, как… Не было выбора, только пойти и заговорить с тобой. Обычно я не говорю ни с кем. А она как в облаках витала. Я всегда удивлялся, почему он в соправители выбрал кого-то, кто… Она, конечно, хоть и сделала баллисту, но я никогда не мог понять, почему он не выбрал кого-то, по силе равного и такого же амбициозного. А потом… Потом случайно — или нарочно — увидел, как он еë… Она распутала свои руки из рукавов, чего раньше никогда не делала — и умоляла его встать. Он обнимал её колени, и… Ну. Ты понимаешь. Она была всем, чего не было в нём. Я это поначалу понял как исключительно эгоизм — в конце концов, я служил ему, а не ей, и не обязан был в ней видеть госпожу. Понравилась за какие-то непонятные мне вещи. Кто я такой, чтоб судить? Потом как-то пришло само собой — раз она во всём его лучше и умнее, мне бы тоже стоило это признать… Но ты… Прости, что так издалека, я не умею слова складывать, как ты. Я не считаю тебя своим бездумным накопительством. Мне надо очень много сложить, чтобы согласиться что-нибудь присвоить… И если я, говоря об общительности, грущу, что ей не обладаю, мне и правда кажется, что упускаю существенную ценность — а твои попытки отговорить только расстраивают, что целью я выбрал что-то неважное. — Не отговариваю, — улыбнулась Люмин, — но предупреждаю, что вовсе не так уж оно и хорошо, чтоб так хотеть себя пересилить. Может, вся прелесть именно быть разными? — Это я и хотел сказать. Он её полюбил, потому что она не такая, как он. Но она его всё равно поменяла, хотя и не насильно. Но он же изменился. Я верю, что тоже смогу. — А теперь вспомни, как мне грубил в первый день, — хихикнула, всплеснув водой. — Всё уже случилось. И всё другое, о чëм, надеюсь, ты не жалеешь. — Жалею, что раньше не случилось. — Ну, это тоже так себе жалость, потому что добровольные вещи происходят тогда, когда мы к ним готовы. Лишнее время — не лишнее. Оно тоже, кстати, накопительное благо — выводы сделал? — Я всё равно не отступлюсь. — Вот упрямый баран. И почему? — Да хотя бы чтобы с тобой обсудить.       Она смущённо куснула щеку, бесмысленно сдерживая улыбку. — А что-нибудь не про перфекционизм тебе снится? — В смысле? — Быть во всём идеальным — ужасное бремя. Должны же быть вещи, что делают его легче?       Сяо прищурился, решив, что она на что-то намекает, обошёл ширму. Присел за спиной, улыбнувшись тому, как Люмин застыла от шагов и звона, откинулась назад, уверенно ощущая, где ляжет на плечо. По своим рёбрам приглашающе прошлась руками. Сяо заглянул в озорные глаза и не ошибся. Прикинул, что давно мается бездельем, и пора бы сперва пробежать по всем местам, где дрожит земля, а потом можно и свою личную овечку попасти. — Они есть. Подождëшь? — Конечно, — усмехнулась она, цитируя себя, — лишнее время — не лишнее.       Исчез, оставив вместо себя прохладу. Люмин примерила её, завернув на себя руками, поймала тающие искры, потянулась и вернулась к мытью — вода почти остыла. Понадеялась, что он вернётся раньше, чем остынет совсем.