Металл на холод и на вкус

      За дверью, как всегда, светит свеча. Поднимаясь по лестнице, Сяо слышит — или воображает — как аккуратно, дробно стучит по доске нож. Мирно шипит сковорода, брызгая маслом куда угодно, но только не на пальцы. Мешает деревянная ложка. Тормозит, опускается в рис — Люмин пробует его, тихонько сначала подув. Нож сгребает с доски нарезку. Сыпется соль.       Скрипит дверь. — Пришёл, — льнет, счастливая, локтями хватает за шею, избегая к спине прижать жирные пальцы. — Будешь?       Он мотает головой, под свалившейся чёлкой косясь на тонкое плечо. — А сладенькое? — полушепотом спрашивает Люмин, привстав на носки, лишь бы обхватить локтями больше.       Он, трактуя по-своему, крадёт у неё поцелуй, почти не оправдываясь за его сладость. Что-то сказать ей, липкое и желанное, стыдно. Сделать куда проще. Обернув рукой, тянет на себя, тянет за дверь, наверх. — Плита, — оправдывается уже она, расцепляя руки. Стаскивает дырявый фартук, обтирает об рваный краешек жир, кидается снять с огня сковороду.       Отказать, сослаться, что надо идти, не выходит. Ждала, и ждать пришлось так долго, что у губ взялась вторая сладость. Сяо не торопится её делить — забирает сначала свою, с груди. Колючее одеяло скатывается по плечу — его колкость бессмысленно и даже как-то нелепо пытается подчеркнуть, что нежнее этой кожи под рукой не окажется. Желания скоры на расправу — в кои-то веки без слов и намёков, без издёвок и негодующих птиц, от дрожи хлипкой крыши покидающих нагретый насест.       Почти беззвучно, но не бесчувственно — ни каплей меньше, чем всегда.

***

— Помнишь наш спор? — М-м-м? — она неохотно оторвала от руки щеку, как взъерошенная, сонная ворона, пытаясь собраться в вид, менее глупый. — Какой из? — Придумал вопрос, на который ты не ответишь. — Невероятная бодрость, — удивилась она, продирая глаза, — чтоб ещё остались силы на споры… Это болтовня так сильно утомляет?       Обдумав, он мелко засмеялся в её плечо, прилип к нему, ласковый и голодный, оставил губами пятно. — Может быть. Так что? Ответишь? — М-м? — Назови мне лучшее чувство на свете. — Отлежать тебе руку. — А серьёзно?       Люмин села, потянувшись выворачивать одежду. — С такими вопросами тебе в Академию. — Не верю, что нечего сказать. — Что за спонтанная тяга к дискуссиям? — возмутилась, закатив глаза. — Обычно ты лежишь как молнией пришибленный.       Фыркнув, Сяо выдернул у неё из пальцев свою тунику, откинул не глядя и потащил Люмин обратно в кровать. Скатив вниз, обернул руками, пресекая все попытки вылезти. Получил такие же крепкие объятия. — Счастлив? — понимающе улыбнулась в плечо. — Я тоже. — Очень серьёзный вопрос. Потом отвечу. — А какой не серьёзный? — она забросила сверху ногу, на что ладонь одобрительно легла к бедру и завернула на себя дальше. — Несерьёзные — другие. Вот ты… Самое глупое, что ты делала? — Х-м-м… Прям откровенная глупость? В последнее время… Пыталась покататься на кабане, как Паймон. А ты? — Я? — он задумался, хоть и подозревал, что она спросит. — Ну… Э-э-э… — Да говори уже. — Прилипал языком к металлу. — Что? — прыснула, уже представив. — Как?! — Упал на Хребте лицом на копьё. — Все нелепости оправдывают через «упал», — не поверила она. — Захотел лизнуть и лизнул. — Да правда упал, что там оправдывать? Я тогда только учился им драться. — И как дальше? Нагрел и отклеился? — Оторвал с кровью. — Фу, — скривилась она. — Как так вышло? Почему вообще рот открыл? — Не помню, — соврал он, — что-то с губ слизывал как раз. Споткнулся. — Снега там нажрался. — Нет, — обиделся Сяо, — тогда я его уже не ел. — Как тебя Моракс отучил? — Да никак, — удивился, вспоминая, — с ним всегда было, что есть. Нормального, не снег.       Люмин заметила, что он как-то раскис от воспоминаний и теперь соображала, как их разогнать. — Шрам остался? На языке. — Нет. — А ну покажи.       Залившись краской, неловко открыл рот и с ещё большей неловкостью показал язык.       То ли зубы отразились на стеклянных зрачках, то ли её глаза заблестели слишком для них странно. Рука вцепилась в челюсть, сдавила щëку. Напуганный давлением, Сяо напряг шею, но Люмин привстала сама, не выпуская, вонзила в плечо ногти. Нежное, горячее тепло её губ затащило язык и всеми способами решило удержать. Запоздало пришлось зажмуриться, занервничать, ожидая зубов, но их всё не было и не было, а ласка затянулась, пока не растворила недоверие. Задыхаясь, оторвался, уставившись в мокрые розовые губы, закрыл глаза, прокатив во рту язык. Люмин поманила снова, пообещав, что обойдётся с ним ещё лучше. — Медленнее, — попросил, уже едва касаясь собой.       Она умела медленно. Отбросить торопливый раж, вместо него задвигавшись плавнее против… Против того, что считала медленным сама. Полная желания показать, забрала язык, наслаждаясь полным доверием. Покраснела, решив, что недостаточно с ним мягкая, а язык в сравнении как ласковая кошка, как Сяо перестал им двигать и тихо задышал. Едва слышно, замедлившись до ожидания движения. В груди зажглась пропасть, пока её гладкие губы трением и собственным стоном прошлись по языку. Вибрация вскипела на языке острым, влажным голодом. Не принимая отказов, ладонью выше развернув к себе за лицо, за челюсть, пальцем провалился в её рыхлые, мягкие губы, смутно ощущая, как они ждут именно акта голода и сумасшедшей власти, восхищённый её судорожным глотком, повторил всё, что только что сделал, не различая, кто кого дразнил сейчас больше и злее.       Отдал натëкшую влагу, наслаждаясь движением капель, утянутых её языком, смешанных с собой, вспомнил, что должен её смущаться — обязан, — приник к шее, виновато пряча губы.       Люмин остановилась, ладонью скользя по треугольнику лопатки. — Знала бы, зажала бы первой. Хватит закрываться…       Оттащила за волосы, густо красная, сбросила под себя, истратив почти все силы. Подброшенная вверх за бедра, осознала, что в этот раз всë же ведомая — и ничего не смогла сделать. Ни пока язык ласкал шею, ни когда зубы взялись перетирать соски. С пальцами, наоборот, — пока рот был нежен, своё брали без лишних ласк, но если поцелуй становился груб, принимались порхать, как бабочки. — И насколько тебя хватит? — привстала, желая прикинуть, на что рассчитывать. — На сколько потребуется. — Ага, — неверяще улыбнулись губы, — значит быстро.       Ладонь легла в излом бедра, вырвав из неё писк. Потом напомнила, что одежда уже давно снята, но пресекла движение, забралась промять кожу, продавить под каждым пальцем ямку перед тем, как опуститься целиком ради выверенного, среднего по всем меркам прикосновения: не слишком одного и не слишком другого, пока оно не закончится зудом и нетерпеливым до такого же нового, неизменно последующего, трением — мелким и без того близким к искомому.       Люмин сглотнула, нервно отпуская весёлый акт очередного эгоизма и набираясь чуть напуганного, но волнительного состояния. Нечто близкое к магии — нет, не вспышки, не пламя, а как что-то сродни танцам этих чудаков в балахонах — бессмысленное, ритуальное, но совершаемое на слепой вере в результат. Настолько этой веры много, что её не отличишь от обычного наполнения жизни — она сливается с кровью в один поток и служит сама себе, толкать по обыкновению неловкое, неуклюжее тело становиться гибким и восприимчивым. Желания тела начинают быстро преобладать над другими.       Скрипит когтями белка, снуя по черепице. Сяо отвлекается, заслышав — на одну секунду, но достаточно, чтоб больше не ощущать себя дикарём, но заметить, как те же дикарские чувства наполняют Люмин. Довольно красиво — как культистка, как служительница обрядов, где сначала что-нибудь жгут, потом пьют, а потом доказывают, что доминируют над жизнью. Чувствуя себя довольно важной частью ритуала, он даже улыбается её торопливости, точно и впрямь времени на личное удовольствие отмерено по минутам. — Медленнее, — улыбнувшись, набирается сдержанной дерзости сломать её темп. — Ещё… медленнее.       От непредсказуемых слов и действий жестоко тлеет на всех чувствительных местах разом. Язык снова надолго занимает рот — сопровождаемый ощущением, когда хочется всего и сразу. — Кусай, — издевательски пробегает по её щеке смешок.       Люмин растерянно увлекает в поцелуй, скованная отбитым сзади от бедер воображением, внутри сгораемая, снаружи глупая — вкус её барахтающихся желаний делает ему по-экзотичному приятно; других способов ощутить издевательскую, но ласковую власть жизнь ему не дала. Сяо и этой рад и доволен — редкая, проблесками, оттого не приедается. Особенная — раз делишь её с этой служительницей постели, между прочим личной и единственной, ленивой, но в этом деле самой добросовестной, то точно особенная. Забавное кровать место — и на гнездо-то весьма похожее. Алтарь одной ей понятных почестей. Хоть где-то можно побыть богом. Жаль, конечно, что не богом праведной мести или защиты — подобное нравится ему больше. Хотя…       За укус он мстит почти остервенело больно — Люмин выдирает язык, смягчает губами боль. Потом восхищение своим поражением, испуг от неожиданности, от резкой, подпрыгнувшей выше похоти силы, заставляют хрипло стонать в рот. Соль с языка Сяо собирает ещё медленнее, чем тот самый спонтанный поцелуй, которого ей захотелось. Усмехаясь её податливости, где-то в мыслях он чернеет до низменных. Её надкушенный язык в сто крат слаще, чем собственный.       Однажды он даже лизнул монету, полагая, что хоть отдалённо будет похоже. Вот уж действительно самое глупое, что приходилось делать.