По пути вниз не отрастишь крылья

      Пахло растворителем для клея. — Прошу, подожди, — Кавех опередил её и распахнул окно, — оставь дверь открытой. — Дышать нечем. Аль-Хайтам не любит сквозняк и вечно закрывает двери. Да и запах тут такой, что въелся даже в мрамор.       Люмин поглядела на него с улыбкой. Он ведь часами сидит, глубоко увлечённый, неразрывный с проектом, обещающий ему что-то, как творец, как родитель, и запах — уж точно последнее, что его бы смутило или отвлекло. Хайтам дверь захлопнет несколько демонстративно — когда бумаги с его стола разлетятся в третий раз. В окне уже заря занялась, а Кавех ещё не ложился. Сколько это было раз? Сколько бессонных ночей в каждом его чертеже, в каждой картине, в каждом очерке, в котором он будущему себе набрасывает ещё не успевшую убежать мысль? — Не такой уж сильный, — качает она головой, и её кудри мягко прыгают из стороны в сторону. — Тогда проходи, будь как дома. Хочешь посмотреть на макет?       Изящный и аккуратный, крытый рынок, похожий на подкову. Люмин присмотрелась, с улыбкой отметила, что он точен и аккуратен в работе побольше неё, на что он только махнул рукой.       Она улыбнулась иначе. — Точность настолько обязательна, что за неё похвалу не примешь? — Да, думаю. Твой чудесный глаз мог бы заметить что-нибудь ещё, — посетовал он, собирая со стола графин и посуду. — А я заметила именно её, — пожала она плечами, — прости, мой творческий друг. Ты, наверное, ранимый.       Он посмеялся, и она тоже. — Да брось. — Не-а, — нахмурилась она, присев у стола так, чтоб макет остался на уровне глаз. — Воспринимай по-другому. Точность обязательна, это факт, но исключительная точность встречается слишком редко, чтоб утверждение об её обязательности стало правдивым. — Вот как? — Кавех протянул ей руку, и она взялась. — Теперь я совершенно не жалею, что позвал тебя. — Были поводы для жалости? — иронично поглядела она из-под чёлки. — Ну, знаешь ли… — он провёл её дальше, от кабинета к спальне. — Теперь я предвкушаю с тобой очень интересный разговор. Ты ведь не разочаруешь меня, правда? Я этого не вынесу.       Она присела на тахту. Потом, когда он прибрался, зажгла вместе с ним лампы. Потом он остановился перед недописанным холстом. Любопытство пересилило, Люмин подняла полог… Но там не было ничего особенного — просто бурый подмалевок из неопределённых пятен. Кавех не стал увиливать или что-то прятать. — Знаешь, красивые женщины тут часто бывают. — Аль-Хайтам бы сказал «как проходной двор». — Ох, — Кавех схватился за волосы, — он в самом деле однажды так сказал. Мучительно стыдно, никакого такта. Даже если он имел в виду положение хозяина дома, девушке совершенно не стоило этого слышать. Кому приятно, когда его выставляют легкодоступным?       Люмин напряглась, еле заметно. Посторонний бы не увидел — только влюблённый в каждый жест. — На тебе лица нет, — присел к ней Кавех. — Умоляю, не волнуйся так. Я честный человек, а честные люди никому ничего не доказывают. Это только слухи… И характер его несносный, проклятая напасть. — Просто… У меня уже была подобная история. И не один раз. — Не бери в голову. Дурные языки как помело. Ты уже была натурщицей? — Была, — нахмурилась она, вспоминая. — Тогда ещё раз спрошу, побудешь моей? И не волнуйся. К тебе аль-Хайтам такого не позволит, иначе у меня совсем пропадёт всякое уважение. К тебе он относится, во всяком случае, получше прочих незнакомых женщин.       Люмин кивнула, испытыв колючее ощущение стыда — будто об её интрижках всё всем всегда известно. К счастью, нет. К счастью ли? Иногда хотелось забыть, что такое думать о репутации — хотя бы потому что новая была бы слишком чиста.       Кавех ухаживал за ней не как любовник, что было удивительно, в какой-то степени. В нём говорили этика и уважение — кроме той протянутой руки он не коснулся её с тех пор ни разу — несмотря на то, что на столик натаскал фрукты, вино, какое-то потрясающее местное повидло, перестеленное тонкими коржами блинов-лепешек, потом предложил ей книг, раз они ей так нравятся, цветов… Потом кто-то громко постучал в двери дома, и он вышел к курьеру, расплатившись за небольшую коробку. Они вдвоём достали из неё головку сыра и долго болтали, делясь предпочтениями в еде. Люмин обещала пригласить Паймон, чтоб обсудить ещё полнее, а потом заметила, что на холсте он каким-то образом, периодически просто к нему подходя, успел набросать силуэт, похожий на неё. Потом начал подбирать краски. Поморщился, смотря на то, как плачевно выглядит тюбик белил, из которого дожали уже последние капли, да и те уже позасыхали в крошки.       Люмин подумала, что это самая меньшая проблема из возможных, и просто расшнуровала платье.       Кавех сначала головы не поднял, замерев, смотря в ящики красок — на периферии зрения платье скатилось с неё аккуратной, невесомой горкой, даже взлетело чуть, опав. Она замедлилась, ожидая, пожалуй, реакции, а потом вспомнила, что и бельё на ней белое, и чулки, и они полетели следом на платье. Невозмутимо, но неопределённо. Кавех, не поднимая взгляда выше её голых колен, кашлянул, ощущая, что будто бы её заставил или вынудил. Что что-то тут есть неправильное и несогласное. — Я бы предложил заменить жёлтым, — вздохнул он, осознав неизбежность. Придётся взглянуть. Это не так уж и легко, как уговорить очередную красавицу с рынка позировать обнажённой… Они или разбегаются от него, или соглашаются как-то безумно, бестолково просто, будто бы только таких предложений и ждали, и оттого рисовать их… Рисовать их марает его самого каким-то сторонним позором, которым он плотно окутан, и душный купол которого никогда не поднимется и не развеется. Может, аль-Хайтам был прав… Этот проходной двор не заслуживает её. Да и его искусство чернит и унижает доступностью и общественной молвой. — Да ладно, — вздохнула она, слегка расстроившись реакции. — Не вдохновляет?       Кавех вскинул голову. Его зелёное перо потрепало воздух и приковало её взгляд, а он смотрел ей глаза в глаза и никуда больше. — Нет, что ты… Боюсь, у меня не хватит мастерства на твою красоту.       Она покраснела. — Но если ты и правда не против… — Я бы хотела остаться, если позволишь. — Конечно, — он кивнул и попятился, оборачиваясь на дверь в комнату. Во входной двери завертелся ключ, и Кавех поспешил повернуть ключ в своей и укрыть Люмин от чужих глаз.

***

— Масло сохнет безобразно долго, — отложил он кисть. — Мы успеем увидеть новое зарождение мира, пока этот слой, наконец, засохнет.       Она хихикнула, уже немного пьяная, но спокойная и даже какая-то счастливая в моменте. — Можно? — Взгляни… Боюсь, мне придётся задержать тебя на три недели или же раз в неделю упрашивать прийти, чтобы закончить.       Люмин взглянула на очертания своей фигуры… Немного более расплывчатые, чем есть — догадалась, что лишние объемы он уберёт, проработав позднее фон. В остальном он как будто ей польстил, нарисовав на теле масляный блеск. — Я никому не покажу, не волнуйся. Скандалы нам не нужны. Даже если я хотел бы… признания за своё искусство. — Я бы не устраивала скандалы, — хихикнула она. — Подумаешь, голая. Мы все голые. — Думаешь? — спросил он, отхлебнув из чарки с медовухой, приставленной аккурат рядом с банкой для кисти. — Многие с тобой не согласятся. Ханжество в чистом виде. — У вас один из самых свободных регионов Тейвата, — покачала она головой. Он присел с ней, наклонил голову, слушая, пока она одевается. — Потому что вы цените простые удовольствия, не примитивные, но и не комплексные. Уж тем более не выдумываете удовольствия от непознанного, тайного знания, которое вам будто бы объяснит смысл жизни. Жизнь — вот она, прямо перед вами. Пустыня жестока, я сама видела. К вам она неразборчива, и песчинки в потоке радуются лишь такому же песку. Это не делает их хуже, как и не превращает песок во что-то ещё. — Ох, знакомые речи, — закинул он назад голову, вздыхая, иронизируя и сокрушаясь. — Для вас, вашей особенной породы непознаваемых людей, книги — высший гедонизм. Думаешь, спрошу я своего друга, истина в вине? Удовольствие в женщинах? Он повертит у виска пальцем и уставится в буквы, в эти еретические знаки, которыми однажды кто-то условился передавать истину. Да даже в искусстве еë нет, потому что как ни подпиши картину, обзови её душевным терзанием, всё равно правда только с одного конца. Усмотрят и один смысл, и другой, и все по-своему будут правы. Завидую я вам. Я, как глупец, ищу её в мечте, в порыве, в воплощении идеи, а вы… Вы получаете признание лишь за количество употреблённых истин. П-ф-ф, книги… Не тратить время на примитивные потребности, живя лишь книгой — чистейший эгоизм. Я живу с таким гордецом... И он то моральный урод, то духовный наставник.       Люмин почувствовала, как трезвеет — потому что ему жадно от неё того требовалось. Её прозрачного рассудка и суждений более честных и справедливых. — Я так мало сделал, но получил за это вовсе ничтожность. Несовершенное, незавершённое — теперь мой вечный гнёт и надгробный камень. Таким, как вы, интересны только надписи на подобных камнях. О, прекрасная, милейшая Люмин, как бы я хотел увидеть, как ты берешься за дело. Как у тебя всё ловко спорится и горит в руках… До чего же вы восхищаете, деятельные, суровые люди, одномоментно делящие свои ресурсы острым ножом, знатоки распределения собственных сил и знаний… Почему же вы никогда не притронетесь к созданию, а довольствуетесь сделанным за вас?.. Не от того ли, что вы познали давно жизнь и сознаëте, что в этом нет проку? — Кавех… — О, нет, вы не только умны, но и тщеславны. И вы хотите, чтоб горечь испытаний досталась и другим — и не отговорите никогда от абсурдных идей, столь простых для вашего храма ума и столь недостижимых для его скромных прихожан вроде нас… Потому что на ошибках учатся, считаете вы, себе выбирая в науку чужие, а своих собственных предпочитая не делать. Вы попираете всё своей критикой: и душу искусства, и искусство души, и втаптываете их в грязь, потому что возомнили свои слова и мысли чище и лучше слов и мыслей других. Безумцы своей правоты. Как велико должно быть моё страдание, чтоб оно сумело, наконец, превозмочь ту великую зависть… Я завидую, дражайшая моя, глубочайше завидую твоей жизни. Сколько всего ты можешь за неё успеть?.. — Кавех… Пойми, я… Я тоже о многом жалею. И мои знания и время мне ничуть не помогли. Разве что осознать, что я безграничная дура, да и только. — Не надо меня утешать, золото моё. Я самозванец, бездарный нищий на паперти чужой жалости, меня волнует только, достучусь ли я до сердец, когда как настоящий нищий будет рад чему угодно. Именно поэтому я выбрал искусство… Удел или нищих, или баснословно богатых, потому что наши сердца видят только крайности, как и наши глаза и души. Но годы идут, а сердец я волную всё меньше. Это неизгладимо, это щербит и печалит моё собственное сердце — оно волнуется за волнение других.       Люмин не размышляла, что ответить. Она как-то сумрачно шла по дороге во тьме чужой печали, как всегда делала, и подумала, что человек такой же печали её только отпугнёт. Что еë избраннику, разумеется, должны быть присущи душевные метания, но волноваться он должен о другом — не о том, о чём волнуется она. Что он будет её успехом окрылен, а не подавлен, что он уставится на неё и с восхищением, и с критикой, но будет личностью простой, хоть и неограненной — она хотела бы огранить её сама. Она хотела бы слышать и видеть, как её опыт в ком-то откликается, пробуждает тайное, прежде скрытое начало — и что его собственная духовная проблема должна быть или легко излечима, или неизлечима вовсе — и философская тяжесть утешения станет для неё цепочкой уроков. Ступенями, которые она выложит самым простым и примитивным материалом — книгами. А этот строитель своей жизни, решивший утопить себя в вине, смотрящий, как заживо тонет и захлёбывается в нëм собственное сердце, кажется, себя никогда не полюбит.       Она вздохнула и натянула чулок. — Очаровывать других — наука ужасно временная. Признание у тебя уже есть. Знаешь, существенен только миг настоящего. Мы ведь не сомневаемся в существовании «завтра», хотя это весьма странная химера времени — оно может и не наступить вовсе. Прошлое — сущая пакость, из которой неизбежно помнится только стыд, отражение настоящего. Настоящее в полночь по одному своему краю превращается в завтра, по другому — во вчера, но и завтра, и вчера ещё или уже не существует. Они вычеркнуты или не написаны ещё той рукой, чья небесная бюрократия выписывает билеты в наш земной цирк. В настоящем всё по-другому. На него как раз эти билеты не нужны. То есть, они привели сюда, сыграли свою роль, пригодились в прошлом — а теперь корешки контроля с них оторваны и нанизаны неровным рядом на гвоздик билетера на входе. Завтра их вовсе не будет. События, что привели к другим событиям — это просто нить, и не стоит искать в них какой-то великий смысл сверх того, как они отражают действительность. Не стоит считать сердца, которые ты взволновал в прошлом. Не стоит надеяться на очарование кого-то в будущем. Настоящий миг мы живём без надежд и ошибок. И что до меня… Я считаю, ты уже многого достиг. Ненавидеть свои достижения и восхищаться ошибками?.. Вечно у творческих людей всё шиворот-навыворот. Нет, не думай, это не про «полюби себя», я не в силах это требовать. Да и если б могла… Я бы говорила это всем и каждому, и если б мир стал от того лучше, тогда я бы, может, смогла и к себе ощутить… любовь. — Возвращайся скорее, — обнял он её на пороге. — Мы напишем ещё много всего.       Она попрощалась с ним и с упавшим сердцем услышала, как за закрытой дверью он начал о чём-то с Хайтамом спорить.