Не все книги желают быть прочтëнными

— Впечатляющая коллекция… Раньше было меньше. — К твоим услугам.       Люмин шагнула к шкафу. Порядок не самый строгий: пёстрые корешки книг где-то приходилось переворачивать глазами, чтоб прочитать. Некоторых языков она не знала вовсе. К паре самых пыльных рука потянулась, но замерла в нерешительности. — А есть что-нибудь… — она замялась, растерянная, не зная, как её поймут, — о лингвистике? — Может, и есть. Ты же не думаешь, что я знаю всё отсюда наизусть? Посмотри сама.       Она отвернулась, нахмурившись. Хайтам на неё даже не взглянул. Он продолжал читать. Ей стала неприятна мысль порыться в чужом шкафу, даже если книги были самой большой её страстью. — Передумала?       Люмин, заломив руки, стремительно вышла без единой книги в руке. Хайтам усмехнулся, позволив себе этот манипулятивный порыв. Давно это было… Одна из их встреч содержала в себе те же вопросы и те же ответы. Люмин её помнила — и на издëвку среагировала колко и нервно. Скрылась, пожелав избежать повторения или лишних подробностей. Застыдилась, наверное — то ли себя самой, то ли его, в голосе таком же и будто желающем тот опыт повторить.       Ей показалось. Он покачал головой, сам с собой в мыслях складывая, что вообще-то не хотел бы испытывать вину за… За то, как оставил, кажется, о себе несколько интимные воспоминания, и теперь она то ли избегает, то ли надеется на его здравый смысл. Молится втайне, что на один некрасивый секрет больше миру известно не станет. Что ж, если она думает, что он расскажет… Видимо, она слишком низкого мнения о нём. Может, о мужчинах в целом? Может и так. Но будто и нет. С Кавехом она доверчивее… Как будто их не связало то же, что и их?       У него язык хорошо подвешен. Он душевный, не отнять и не прибавить — Хайтам слышал их тихие разговоры за стенами. У Кавеха вечно лампы светят — и на потолке от них даже чуть закоптилась сажа. Она лежала, прикрывалась подушкой… Кавех пошуршал покрывалом, скрипнул дверцей — выпустил канарейку и уговаривал её не чирикать так громко. Люмин смеялась — ей было щекотно от мелких лапок, бегающих по рёбрам. Птица не захотела сидеть на теле и спряталась под тканевым пологом. Люмин махнула на неё рукой, легла иначе, и её нагота от ближайшей лампы заиграла блеском, напоминающим масло. Кавех, замедлив собственную жизнь, поглядел с минуту, она вдруг засмущалась, привстала, но он замахал руками, убеждая, что всё прекрасно и лучше быть не может, а канарейку, если ему так хочется, он нарисует отдельно — не так уж это и сложно. Главное — запечатлеть настроение…       Потом они заговорили о жизни и её жестокости. Иногда было слышно, как тихо стучит по столу бокал, иногда — как в него подливается вино, иногда их шутки, иногда — фатальное какое-то остывшее безразличие, когда кому-то вздумывалось заговорить о прошлом — о том, что повлияло на личность. О том, что хотелось бы, но невозможно было стереть из памяти — и о том, что из безвозвратно утраченного хотелось бы запомнить. Её голос звучал всё тише и тоскливее. Его — всё глуше и проще.       Аль-Хайтам тогда подумал, что не такой уж Кавех и безнадёжный. Может, и пить бросит, если мозги на месте. Не пристаёт к ней? Видимо, нет… Было странно их слышать. Ещё страннее было осознавать, что Люмин сидит с ним за стеной совершенно голая и делится чем-то сокровенным — как будто бы и эта нагота, и обстоятельства, и сохнущая краска на холсте, и вино, и канарейка, прыгающая по полу — крылья-то подрезаны — тут совершенно лишние, да и вообще, всего лишь условия этой встречи, на которой она общается с человеком — конкретно с Кавехом — в той форме, что ему близка. И нет в том ничего похабного или неприличного — да и Хайтам не думал называть работу натурщиц неприличной, но их он не знал, а Люмин хотел узнать ближе… И за тот раз, когда она точно так же спросила про книги о языках, себя стыдился сам.       Он не догадался её спросить о жизни — он полагал, что она не захочет искать её смысл, пока стаскивает с себя нижнее бельё. Потом подумал, что Кавех, видимо, не в её вкусе, раз… Не важно. Кавех с женщинами куда обходительнее. Может, ей нужно другое?       Он смотрел, как она терпит под ним боль от неудобно согнутых колен. Он вжимал её в те же покрывала, на которых Кавех её потом рисовал — одним из них была завешана клетка. Колени жались к груди, касались её, толкали вверх, сминали, создавая наплыв — Хайтам смотрел, завороженный, потом смотрел в лицо… Она закрывала глаза. Она не хотела, чтоб он о чём-то пытался прочесть её тело — но он понимал только, что ей слегка больно, и что она терпит — иначе бы сказала, что не надо. Он наклонился поцеловать — Люмин тяжело дышала, свистела чуть носом, потому как приоткрытые губы надышаться не давали, ощутила, как чужая грудь становится ближе, и осторожно, но неловко с себя лицо скатила, не дав коснуться губами. Хайтам уставился в шею, потом ощутил, как она жмёт к себе руками, фиксирует именно так — и только сейчас понимал, что поцелуя ей тогда не хотелось. Она всего лишь избежала его — странно ли, что не избежала общения тел, но… Тогда он решил, что ей слишком больно. Поцеловал угол челюсти и ямочку, где та переходит в ухо, навис над ним, с трудом держа на руке вес. — Не больно? — Терпимо, — отозвалась она устало и снова оборванно заскулила от прижатия бёдер. — Так не пойдёт.       Движения сменились. Обстановка тоже. Язык на себе она тоже как будто терпела, и он начал задумываться, что недостаточно хорош. Что было бы более честным друг к другу не думать сейчас вовсе. Ей, кажется, интереснее потолок, чем он. Зачем тогда… — Тебе нравится? — спросил он, подняв глаза.       Люмин глянула вниз, заметила сперва свои рёбра, потом — как светлая, как будто пыльная прядь сыпется ей на впалый живот, и не стала отвечать. Она тихонько мычала, чуть не плача — и снова скоро ощутила лёгкую боль и невозможность расслабиться до конца. Нет, он вовсе не был плох или груб. Он вытер с неё испарину — потом и собственные ожидания от неё вытер. Пользоваться библиотекой можно было и без этой нелепой интрижки.       Давно — так давно, что пора бы забыть.       Люмин вышла, даже выскочила, поджав губы. Ей захотелось исчезнуть. Ей захотелось содрать с себя кожу, помнящую чужую кожу. Она знала, что Хайтам не станет никому говорить об их близости, но какая-то доля омерзения и к своей доступности, и к его… как будто тайному превосходству над другими за этот спонтанный и неосознанный с её стороны жест, никуда уходить не хотела.       Напоминаний о других не хотелось. Она вдруг почувствовала свою гордость уязвлëнной — за этот кратковременный стыд, как будто бы этот дотошный мужчина, ко всем относящийся так, будто покровительство — утомляющая обязанность, но он снисходит каждый раз до её исполнения, мог её действительно пристыдить за то, что ей не в новинку делиться телом. За то, как она имела право выбирать, с кем — за то, как чей-то опыт мог понравиться ей больше.       За то, какая она на самом деле свободная от слишком душащих верёвок-устоев.       Но мужчины и женщины разные, когда дело доходит до осмысления своих тел. Ему казалось, что ей просто хотелось увидеть, как катаются под гладкой кожей мышцы, и немного побыть слабой и безвольной. Ей мечталось, чтоб его интеллект действительно был настолько высок, как говорят — и что публично он никому не заявит ненужных и лишних подробностей.       Хайтам ощутил, что она оскорблена — но не тем, как предполагал. Разумеется, он знал, как важна репутация — и не собирался её чернить. Их секрет оставался таким навсегда. Он всё же думал, что не так уж для неё хорош, а Люмин на самом деле испытывала то яростное желание обнулить весь свой опыт со всеми, кроме своей пары. Ей откровенно было неловко снова столкнуться и снова получить непристойный намёк, когда она уже не «перебирала варианты», а однозначно определилась в жизни.       К Кавеху, причём, она негатива не ощутила, но даже его проплывшая мимо глаз улыбка ей тепла не прибавила, и Люмин шла сейчас подальше, не разбирая дороги.       Через полчаса она уже, слегка опьяневшая, смеялась и злилась в мыслях на то, как Сяо мямлил и тянул, не решаясь даже ладонь опустить выше или ниже положенного. Как одежда на нём хрустела, как будто не из ткани, а из бумаги… И как его медленные, прохладные и безгранично учтивые пальцы легли ей на колено и аккуратно подвинули.       «Больно?» — испуганно расширился его зрачок.       Он подался было назад. Люмин, собрав от нетерпения все силы, потащила за спину обратно. Потом примяла к себе, привстав, ощутив, как напрягается слишком расслабленная поясница и как мышцы живота толкают тело вверх. Сяо свалился на неё сверху, затравленно дыша в ухо. Чувствуя необходимость, Люмин загладила спину, подвернув ногти, чтоб вместо лёгкой щекотки не зарылись случайно в кожу, поцеловала его в щеку, заметила, что он словно пытается её избежать, отвернуться, вцепилась кистью в волосы и добилась, наконец, неловкого мутного взгляда. Пожалела его. Чуть не расстроилась, что страшно ему куда больше, чем приятно. Замедлив вдох, поцеловала — медленно и деликатно. Смирившись, сознанием ушла от желаний, вновь пожалела его, приласкала, нарочно задумываясь, пытаясь задуматься, что чувствуют сейчас его губы, как бы коснуться их мягче и легче, как бы раздразнить их, добиться ответной слабости. Получилось — он смирился, покорный, позволяющий себя есть, потом ответил точно так же плавно и ласково. Отдал язык, тревожный, задышавший мельче — Люмин не кусала, даже если привыкла. Задвигалась под ним, напомнив, что расстояния между ними давно нет, поймала губами прерывистый воздух, выпустила, чувствуя, как его разгоряченное тело отлипло от груди, выгнулась и забросила ногу на плечо, сгорая от нетерпения. Ну конечно, морщится — надеется, что от сменившихся ощущений, а не отвращения… Сяо забрасывает на себя вторую ногу, целует ей колено… Скулит, потому что Люмин сумела двинуться и так. Не осознаёт, что она ждёт от него движений, но желание губ осознаёт инстинктивно. Приникает к ним, не менее жадным и откровенным, доверчивым сверх меры — осторожничает, не спеша.       «Да не больно мне! — злится она на незаданный вопрос прямо в губы. Потом он пугается её первого стона. Язык пленяет собой, нежный и сладковатый, стон меняется на глубокий и густой. — М-м-н-н-х»…       Ну, наконец-то, первое хищнически зовущее движение. Проснувшееся тело. Люмин не даёт отлипнуть, с удовольствием прижимая к спине ноги.       «Бери, до чего дотянешься», — хамски блестят её глаза. Он их смущается, не может стерпеть, но клетка её ног, а затем и рук не даёт уйти.       Потом она посмеётся, громко — Сяо покажется, что над ним, но она всего-то лишний раз восхитится его скромности, а потом опрокинет сама, нависнет сверху, целуя, держась на локтях, лишь бы не давить, и, наконец, с торжеством ощутит, как локти прогнутся, а рука на спине придавит к себе ниже. К животу опять прилипнет восхитительное, напряжённое тело, вдавит снизу мышцами, а Люмин сожмет собой в ответ, поглощённая меняющимся лицом.       Он провалится в темноту без мыслей, и перед глазами станет чернее и гуще. Темнота дойдёт до него медленно, стеснит, придушит, потом выпустит и заставит хватать ртом воздух, а глаза прятать от белых пятен и полос.       О, нет, в один ряд с ним Люмин никого не поставит. Сравнивать — вещь бесполезная, когда в одном случае не было любви, а в другом пришлось умолять любовь подвинуться, чтоб хоть краешек места отдала страсти.