...а вот за флаконами для Адептов ходить нужно очень далеко

— Живая? Дышишь?       Пальцы нервно сжались за спиной. Затеребили юбку. Ленты корсета задергали — насквозь сырые. В мокром платье противно. Чулки прилипли, панталоны натëрли. По носоглотке склизко тянет водяной пылью — а ещё страшно холодно. Горные озёра — не шутка.       Люмин поморщилась, решив повременить с ответом. Она почти услышала, представив в воображении, как скрипнула на шее змеиная кожа, стоило Сяо повернуться — на самую малость — в сторону Паймон. Потом сильнее, на ещё одно слово, и… — Сама виновата, — молниеносно оправдалась Люмин, схватив в руки Паймон, чтоб не маячила сверху. И чтобы говорила потише. — Пожалуйста, — шикнула на неё, — не надо. Я сейчас умру.       Было стыдно. До ледяного холода стыдно: то ли из-за ледяных ключей, то ли из-за Шэнь Хэ, на всё взирающей с высоты своего роста как-то тоскливо-равнодушно. Можно было привлечь внимание по-другому. Можно было, в конце концов, позвать — дать понять, что ты всего-то хочешь поболтать про быт Адептов, но… — Мы ищем Адепта, — виновато призналась, когда Сяо перестал напряжённо разглядывать кусающую губы Гань Юй и перевёл взгляд на капающую юбку. Голос предал, и Сяо зыркнул уже в лицо, как всегда, кинжалами вместо зрачков. Нельзя врать. Нельзя, нельзя, нельзя. — Женщину-Адепта, — пришла на помощь Паймон, почувствав необходимость разделить вину, — не тебя.       Сяо даже вздыхать не стал. Прикрыл веки, будто хотел медленно моргнуть, но открывать не стал. Постоял с закрытыми глазами и безмятежным лицом, и Люмин снова покоробило. — Прости. Прости, прости, пожалуйста.       Он поднял ладонь, пресекая слишком личную болтовню, но всё-таки отошёл, меря землю большими шагами, и Люмин, словно поддавшись натяжению невидимой верёвки, последовала за ним под удивление проснувшейся Гань Юй и всё такое же равнодушное покачивание головы от Шэнь Хэ. — Что ж, удиви меня, — бросил он, снова недовольно оглядев её, когда почувствовал безопасное расстояние от чужих глаз и ушей. — Что спросить хотела?       Люмин сникла, поморщилась от незримого давления и потянулась неловко обнять, но он перехватил запястья, не дав дотронуться, и выжидающе посмотрел снова. — Не простишь?.. Понимаю. — Ты должна быть осторожна, но вместо этого… — Сяо вздохнул, понимая, что бессмысленно давить. — Если что-то хотела, ты знаешь: имя, и я буду. Не глупи, другое ни к чему. — Подожди, — схватилась она за исчезающую ткань, — как ты? — Я сейчас занят. Потом поговорим.       Туфли захлюпали по траве, выжимая воду. Сяо исчез — и исчезла вместе с ним какая-то её часть. Как будто умерла. Доверие не оправдала? Глупые шутки зашли слишком далеко? Как раз теперь есть время на подумать. Полно его — следующая встреча явно будет нескоро. Да и предыдущая… Теперь стало втройне стыднее. — Отчитал? — спросила Паймон, протягивая платочек. — Не реви. Это я виновата. — Да ничего, — закрылась Люмин платком, — и так не очень разошлись, а теперь ещё это. Пора бы задуматься, что я делаю.       Гань Юй тактично промолчала, но Люмин заметила, как на в кои-то веки удивлённый взгляд Шэнь Хэ она отдала взгляд полного понимания и обещания рассказать чуть позднее — и в лучшем случае наедине. Что ж, теперь сплетен будет вдвое больше. Не важно. Главное — не навредить ему. Ему и так несладко.       Платок пригодился — спрятал дрожащую губу. Слëзы и покрасневшие глаза можно было списать на воду — в конце концов, сильные девочки не плачут. Сильные девочки из пруда достают себя сами, а не ждут, что их вовремя выловят за волосы.       Люмин вытерла слëзы кулаком — и тут же выдала, что глаза не просто так промокли, и не водой из пруда. Гань Юй заволновалась — потому что заволновалась Шэнь Хэ — и аккуратно потянула ту в сторону за блестящий шёлковый рукав. — Просушись хорошенько, чтоб не заболеть. А мы пойдём, хорошо? К празднику нужно столько всего, я не успею, если задержусь. — Идите, — благодарно махнула ей Люмин и порадовалась, что на две пары глаз стало меньше. Пусть обсуждают не в лицо. Потом отошла за тот же камень, где только что стоял Сяо, и прижалась к нему спиной — в отличие от платья он был тёплым и приятно нагретым солнцем. Он был куда теплее, чем сырая одежда и резкий горный воздух. Люмин чуть не разделась, плюнув на приличия — какая разница, будто бы Адепты что-то не видели — настолько захотелось об этот камень погреться. Потом одëрнула себя — хватит неуважения на сегодня. Святое для них место лучше не порочить. И так опозорила — и опозорилась — но нос на публике заносчиво падать не хотел, а вот наедине с Паймон… Едва она села на камень, пробило на рыдания. — Неловко вышло… Ты хотя бы не наглоталась? — Всё нормально, — ответила Люмин загробным тоном и снова брызнула слезами, ведь нормально совсем не было. — Так, хватит. Соберись! С чего вообще решила, что это хорошая идея?.. — Будем считать, это я предложила как вариант, а ничего лучше не нашлось. Полегчало? — Да ну, — отмахнулась Люмин и шумно высморкалась, — ну ладно, полегчало. Но как же я, наверное, жалко смотрелась. И не отвертеться, точно успел заметить, что притворяюсь. — Выглядело довольно реалистично. И где ты научилась так сидеть на дне? Ушла вниз довольно натурально. Я бы сказала, ухнула. И пузыри подняла. — Не издевайся. Я наглоталась кошмарно. Грудь болит, вот здесь. А потом не помню, что было. — Странно. Он тебя выволок на берег, поплевался… Но ты вроде была в сознании, разве нет? — Наверное, испугалась его… Он так глянул осуждающе, что я поперхнулась воздухом, и стало не до того. Вообще не помню, что было. — Швырнул лицом вниз и по спине побил, пока вода не полилась. — Тьфу. Вот почему полный рот песка. — Промой, вон, воды полно. — Да хватит издеваться. — Прости. Ладно, я знаю, о чём думаешь. Мне тоже стыдно. Словно от нас одни проблемы. — Рта что ль не было сказать? — обозлилась Люмин на себя. — Обязательно было лезть… Он и так волнуется из-за всего. — Ты про флакон? — Флакон, — осеклась Люмин, припоминая, что оставила его в чайнике. — Теперь будет непросто уговорить. Я бы даже сказала, невозможно. — Он точно откажется. Не до этого. — Надо что-нибудь придумать. Есть идея, но спекулировать на его хорошем отношении до добра не доводит, сама убедилась. — Попроси Чжун Ли. Он тебе не откажет. — Только чтобы я осталась должной. Вот ещё! Ещё разговаривать с ним после того? Самовлюблённый кретин. — Ч-ш-ш, — замахала руками Паймон, — тут же обитель. Услышат ещё. — Да мне плевать, — резко возразила Люмин, повернувшись лицом к горам, скрывающим проход в обитель, — слышите? Слуги… Есть у вас вообще своя воля? А уважение? Не к своему божку, который, вообще-то, больше хочет походить на людей, а к себе самим? Ай, не важно. — Теперь точно донесут, — присвистнула Паймон с сожалением, — не умеешь ты язык за зубами держать. — Да ты просто… Представь себя на моём месте, вот и всё. — Ну он же не умер. Отлежался и убежал. Ещё и полквартала развалил. — И пить ничего не стал, а теперь не заставишь. Вопрос времени, когда отлетит снова. — Ладно, — посветлела Паймон в лице, — я понимаю. Ох, если честно, я рада, что никого не люблю, так и с ума сойти недолго. — Прям уж никого? — прищурилась Люмин. — Ну ладно, только тебя.       Люмин вздохнула, прощая и ей, и себе всю недавнюю глупость. Но если себя простить было легко, уговорить Сяо простить её — уже практически невозможно. Особенно, если знать всю историю.

***

      До рассвета час, и тот как кузнечными клещами откусан, тяжёл и невыносимо тягуч. Луна под облаками светит надрывно: редкий луч, разорвав чёрные клубы, крадётся по земле белым и ледяным. Болит правое плечо. Стрекотание цикад, прежде бегавшее из уха в ухо, затихло, отошло на второй план или даже на третий. Колени начали странно пружинить. В рот налило горечью. Потом под рукой оказалась трава… Трава? Сяо запомнил себя в состоянии, когда присел и зачем-то её потрогал. Умышленно ли? Может, споткнулся, и она сама… влезла в кулак? Прощекотала голый локоть… Да, наверное, так и есть. Поднимаясь, он услышал треск шёлка и понял, что разорвал рукав собственным сапогом. Как так?..       Заколыхалась по оврагам пампасная трава. Он остановился, пытаясь отдышаться. Испытывая странную тягу снова лечь к земле — она ощущалась приятно прохладной. От росы, наверное — ещё не насквозь мокро, но достаточно влажно и холодно. Ползёт предутренний туман, да таким густым, что этой травы и не видно. Луна светит поверх, и всё, что под туманом прячется, как будто утонуло в молоке. Где мыски сапог?.. Ни зги не видно.       Он всё-таки присел. Обманул себя сам — рухнул на колени, выронив копьё, и оно звякнуло, ударившись о щиток перчатки. Боль отрезвила — на миг, на короткий миг понимания, что он проигрывает себе. Немыслимо. Сколько веков он не ощущал, как выворачивается внутренней оболочкой наружу? Со времён Войны Архонтов утекло много воды. Лоб наморщился — уши внутри едва не брызнули кровью, когда к памяти пришёл драконий рëв. Гуй Чжун сыпалась в пыль — её каменное изваяние плавно крошилось и мягко разлеталось серой вуалью. В воздухе кружились крупные куски пепла — и Моракс ревел и гнал их быстрее, а они всё так же порхали медленно и плавно, словно дразня его собственной безмятежностью. Словно Гуй Чжун продолжала объяснять, что для времени и обстоятельств мы все — пешки судьбы. Сяо тогда содрогнулся, обещав себе сохранить рассудок, что бы ни случилось — и тем более не собираясь никогда любить, чтоб были причины его терять. Даже алчно подумал на минуту, что дракон сейчас от ненависти уничтожит всё и издохнет сам, и оставит после себя драгоценную свободу…       Ладонь бьёт в лицо наотмашь. — Заткнись, — шипит сам себе. — Не хочешь признавать, что тогда чувствовал? Взгляни правде в глаза. — Пусть остаётся там, откуда вылезла. Я не ублюдок находить в страданиях выгоду. — Признай, что хотел бы. Даже подумал, что было бы неплохо сожрать немного и его пепла, и пепла его женщины. Их сгоревшие потроха хороши на вкус. — Нет. — Тебя тянет на падаль, потому что ты слабак. В открытую ты бы никогда не напал. Слишком душит ярмо преданности?       Сяо поморщился, испытывая отвращение — были же мысли. Но не напасть, ни в коем случае. Просто обдумывание варианта, где хозяин больше таковым не является. Извращённое сознание развернуло его по-своему. — На мятеж трудно решиться, но легко разогнаться. — Не заставишь. — Ты слабеешь. Ты уже не слышишь свой голос, но слышишь меня. Что, страшно? Сам себя боишься?       Сяо зажмурился, царапая рукой траву. То ли пальцы, то ли когти. Он понял, что не чувствует ладоней, что руки напрочь потеряли чувство касания ниже локтей, и… — Уже сдаёшься? Так просто?       Он собрался с силами и встал, полыхая жаром. Роса скатилась по локтю и вернула ощущение руки как руки, а не сопливого без перьев крыла.       Другое я ушло за спину, заговорило другим голосом — одним из тысяч, и снова судорогой зашлись плечи. Навернулись воспоминания — как каждый Падший, становясь его нежеланной, вынужденной собственностью, становился новым я — и собственные привычки и взгляды то навязывал сам, то отбирал те, что в теле сосуда находил. Сяо помнил, как в те тяжелые годы он тянулся к светлым душам, но те шугались, сбегали, таяли от испуга — затронутые злом, что он сам насобирал на себя. Моракс тогда взревел, запретив Якшам даже коснуться пепла, и тот печально крошился в воздухе, утрачивая последние крохи созидания, которым обладала Гуй Чжун — и её душа так и осталась не поглощённой никем — но не забытой, ибо забыть её было невозможно. Сяо подумал, что и впрямь хотел бы разорить, как демон, и демон изнутри вылез, дождавшись, наконец, близкой к деструктивной мысли, голодно вцепился в свой телесный образ, взял от Сяо и внешность, и копьё, не побрезговал и одеждой, дорисовал даже детали, имевшие место и тайное значение только в сердце — и серьгу украл, и бусину из стекла. И перо — белое. — Думаешь, сумеешь запугать? — Сяо смерил глазами себя со стороны. На него отчуждённо смотрела маска. — Не поддамся, даже не надейся. Всё светлое, что она принесла, ты собой… не осквернишь. Она вычистит — всегда так делает. — Она себе обещала, что не будет никого обелять. А ты не очень-то чист, сосуд. — Никто не чист. Это не важно. Я просто выбрал грязь, чтобы другие казались чище.       Голос снова сменился: он ощущался то в ухе, то в голове, то звучал откуда-то сбоку, то сверху, то будто из груди — но всегда чужой и переменчивый. Их было много — тысячи тех, кто сейчас, наконец-то, ощутил долгожданную свободу, и каждый рвался сказать что-нибудь, чем мог бы приблизить, наконец, эту свободу. Сяо говорил с собой только по одной причине — он изо всех сил держал оболочку стабильной, тайно боясь, что одно неверное слово, и вся тысяча Падших раскусит показную храбрость. Он забыл, что такое не быть собой — страшился, что все другие голоса сейчас заглушат его, и контроль над телом уйдёт. Оно задвигается по-другому, порывисто и слишком резко. Его потянет в самые тёмные места — отдохнуть, и в самые светлые — разорить. Собственное я своими руками и своим же копьём сотрёт всё, что так долго берегло. Если каждый из тысячи ринется исполнить хоть по одной мечте, уже наберётся тысяча грехов. Камень общественного долга раскрошится так же, как крошилась Гуй Чжун.       Короткий миг сомнения всё решил — Люмин пришла своим прежним образом — осуждающая и холодная, песком зарезало глаза. Никакой жалости от неё, только презрение — и всё такое же презрение, стоит быть рядом с ней не собой, а собой. Опять противные, отвратительные картинки власти над ней — половина голосов жаждет, чтоб умылась его кровью. Другая половина хочет пустить кровь ей. Кто-то скажет, что она слепит собой. Обнажённая, бледная — такая же, как белый туман вокруг. Легко можно представить, что она здесь — она ведь часто приходит, когда и жаждешь, и одновременно желаешь убежать.       Конечно, — горько усмехается себе Сяо, — как душить, так самым дорогим. Единственной личной ценностью. Жадные ублюдки. Когда уже поймут, что лучше б жили в теле смирно — и видели бы тогда больше и её, и её качеств, и истории бы слушали самые редкие, и целовали бы сквозь его собственные губы своими призрачными очертаниями. Одержимые — как он сам, но хуже. Но их тысячи, а он один. Их власть свирепее и сильнее — и признаёт только язык силы. — Не тяни, бей, — устало говорит он.       Копьё мозолит ладонь. Поворот из стойки — прочёл себя же и ушёл в тень. В ней оставаться не вышло — накрывший вой едва не выплеснул из ушей струи. Когти вонзились в лопатку, рванули на себя. Слишком быстро. Удар — поймали на момент выхода из тени. Больно. Отвратительно больно. Сяо с ужасом понял, что больше не знает, как перехватить контроль — тело задвигалось, завозилось в траве, зацарапало, вгрызлось само в себя, и воющие твари пробили прежде неприступную стену контроля. Их горячий поток хлынул, затопил душу, начал прорывать её насквозь, протаскивать сквозь её крошечное игольное ушко миллионы чужих судеб и желаний, и она не смогла этого вынести. Сяо ощутил, что сейчас разорвётся на куски, и не на благословенный пепел, а лопнет перьями и чёрной слизью. Они закружатся, но не взлетят. Осядут на поверхность луж и начнут впитывать их вязкий смрад, пока, наконец, не утонут. От собственного я ничего не останется. Оболочку разорвёт изнутри — и Падшие освободятся, наконец, дикие в желаниях ощутить, что есть свобода посмертия, когда дух волен вечно издеваться над плотью. — Так вот, оно какое?.. Ликование?.. Не посмеете, — шепчет себе Сяо, склонившись в траве над лужей. — Ни за что. Молчать!..       Приказ больше не действует. Шея холодеет — вот и всё. Судьбу не обмануть: конец Якши неизбежен. Пора шагнуть в безвестность и разорваться, как рвутся фонарики, забравшись слишком высоко в небо. Всё потерять, когда едва обрëл. — Простите, господин.       Лёгкий ветер пошатнул в траву. Её колосья заколыхались где-то сверху, перекрыв тонкими стебельками луну. Сяо понял только, что может разве что заглушить рассудок — и забрать с собой сознание, прежде, чем тело рассыпется. Тьма накрыла до ужаса привычно — но у него уже не осталось сил. С облегчением он сдался, закрыл глаза и потерял сознание.       Судьба сжалилась над ним — из всех решений он принял самое верное, измотав себя до бессознательного. Оболочка застыла, так и не вывернувшись наружу, и голоса остались заперты внутри бездвижного тела. Досадно — им пришлось затаиться и ждать. Ничего, дождутся. Якши смертны, и их смерть можно приблизить.       Наконец, клещи времени дотянули рассвет. Трава расступилась, сырая и холодная, а он очнулся, разбивая потолок сна.       Поднялся, не сознавая, где находится. Нужно глотнуть. Флакон там, в городе. Туда нельзя. Там люди. Почему птицы не могут его привести? Придётся идти среди людей, когда сзади по земле ползёт собственная тень... или, может быть, тень собственной тени? Человек не найдёт разницы. Любой шаг, и мрак вырвется. Прирежет, как ягнят. Нельзя. Запрещено, древним законом писано, что Якша — человеку враг. И тем не менее, сапоги шагают по дорожной грязи туда, где господин хранит жидкий рассудок.

***

      В городе было труднее. Голоса звучали вкрадчивее — и каждого встречного человека описывали, как подходящую жертву. Сяо брёл всё медленнее — а ощущался себе всё легче. Будто бы тело ниже головы вообще отсутствовало. Он запоздало понял, что рассыпается — и оно давно не целостное, вот и ничего не весит. Оболочка начала разрушаться. Он начал судорожно думать, к чему это приведёт, и вспоминать похожие исходы. Во все другие разы рядом не было так много людей — он покрылся липким холодным потом, пытаясь подсчитать ущерб. Сколько пострадает? Ни одного, если дойти до господина. У него лекарство — а флакон или же копьё, решать уже ему.       В голове горячо. Шаг, ещё шаг. Каменная кладка дороги. Больно. Падшие визжат… Или это люди?..       Всё. — Пульса… нет.       Ци ци опустилась над грудью, склонилась, придержав съезжающую шапку. — Больше не больно?       Молчание.       Она перекатила его лицом вниз, забросила на щуплые плечи руку. Подлезла под грудь, едва сумев на себе удержать, не уронив, и медленно поволокла в сторону хижины Бубу. — Больше не больно, — уверенно повторила. — Не будет.

***

      Люмин влетела по ступеням, перепрыгивая по три за раз — поморщилась, заметив на них грязь и след волочения. Даже никто не помог? Как отвратительно. Даже врач?..       Сбросила с лица гнев — ладно уж, врач сам едва ноги передвигает. Бай Чжу терпеливо приложил палец к губам, но она проигнорировала призыв к тишине, метнулась к ширме. Слов не вышло — обессиленно Люмин вжалась в кровать коленями, схватила одеяло, побелев в кулаке костяшками. Бледный. Безмятежно-нейтральный. Едва ли живой. — Не трогайте, пожалуйста, — вздохнул сзади Бай Чжу, но она не стала слушать и коснулась шеи, снимая плёнку с мелких, рвущих кожу перьев. — Вы можете сделать хуже.       Она опустилась на пол, вспоминая, что уже видела его таким — и сама была этому причиной. Веки защипало — и она не стала сдерживаться, щедро брызнув на Сяо слезой. — Что можно сделать? — робко поинтересовалась Паймон, не чувствуя моральных сил, чтоб прервать её. — Если он погибнет, то завершит контракт, — спокойно отозвался Бай Чжу, листая кипу свитков в поисках хоть какой-то информации. — С этим к Богу Контрактов. Я же лишь медик, простите. Я не могу облегчить ему моральную участь, разве что физическую.       Люмин затрясло. Она ощутила, как пустота внутри заполняется отрешением к собственной судьбе. Чувство потери, только что бывшее слабо осознанным, словно утрировалось, гротескное, пренебрегающее всеми другими. В самом деле, зачем кто-то, зачем ты сама себе, если не будет его? Слëзы брызнули ему на локоть, и Люмин вытерла их пальцем, растëрла по руке и вцепилась в маленькие пёрышки запястья, намереваясь отогреть ладони. Сяо, наконец, нахмурился — его нутро впитало её скорби и ощутило себя чуть живее. Потянулось впитать ещё, но обессиленно остановилось. Заметалось — ведь внутри осталось напряжение. Сложенная вместе, тетивой натянутая пружинящая энергия жадно жаждущих свободы — и она снова причинила ему боль.       Он зашипел, не имея сил даже на стон, а Люмин вскинулась, приникла ухом к губам, желая услышать больше — хоть что-нибудь. Когти вдавились в ладонь, и она сжала в ответ — пусть хоть сломает, если так легче. Едва слышный всхлип на слух одно отчаяние. Как уже затихшая агония. — Пожалуйста, хоть что-нибудь, — прошептала она, упав сердцем. Сяо больше не издал ни звука. Он снова выглядел, как мёртвый, и мелкие капли холодного пота на щеке блестели на нём ещё мрачнее, чем раньше. Кисть расслабилась, больше не держа Люмин, и она накрыла отметины второй ладонью, запоминая касание и стараясь удержать слабые пальцы на себе. — Лекарство, — положила на лоб полотенце Ци Ци, — нужно лекарство. — У него, да? — обернулась на Бай Чжу Люмин. — Сейчас.       Она вылетела из хижины Бубу, снова перелетая через ступени. Бежала по наитию, судорожно вспоминая, где могла видеть Моракса — и в первый раз приходя к нему без заготовленных слов. Врезалась в стол — и крышка чайника звякнула, а пиала разлилась по доске. — Сяо! Вы нужны ему! Он в хижине.       Чжун Ли удивился, похлопал по карману пиджака, вспоминая, где оставил свои вещи, поднялся, подобрал из связки ключ… — Быстрее, пожалуйста, — взмолилась Люмин, пока он открывал дверь, — отдайте лекарство. — Подожди, — мягко остановил её за плечо, — что случилось? — Ци Ци нашла его без сознания. За городом. Он… перьями покрыт. Я такое уже видела. Пожалуйста… — Не волнуйся. Он сильнее, чем выглядит. Не торопи меня. Видишь, ключ опять застрял?.. В спешке что-нибудь забудем.       Люмин вскинулась, отпихнула его руку и сама отперла дверь, а потом нетерпеливо ждала, пока он найдёт флакон. — Подожди, я скажу, что ушёл… — Времени нет, — вцепилась она в рукав и упрямо поволокла за собой так быстро, как вообще могла тащить за одежду рослого мужчину. — Это правда серьёзно! Послушайте, он умирает. Он даже не кричит. Он… всё. — Хочешь сказать, как Якша? — напрягся Чжун Ли, на ходу расстëгивая пиджак, чтоб двигаться быстрее.       Она, запыхавшись, протащила его по переулкам и по лестницам, расталкивая людей. Стало тревожнее. Люди сгрудились внизу, под хижиной. Кто-то на земле. Кто-то прямо на ступенях. Только что же никого не было? Знакомый запах, прогорклый. Битое стекло, лужи… Люмин было не до того, чтоб предупреждать хоть кого-то отойти. — Пропустите! Где… Где?..       Она вытянула руку, и Паймон, заметив её с высоты, стремительно ринулась вниз. — Он убежал! Очнулся, разнёс тут всё и сбежал. — Что?! А лекарство?.. — Бай Чжу занят ранеными. Это карма? — Карма… Сяо?.. Сяо, слышишь?.. — Подожди. Он сейчас опасен для остальных. — Да что ты? — резко развернулась Люмин, оскалившись. — Может, если б ты шёл быстрее… — Это не важно. Его обязанность не допускать подобного, — сухо ответил ей Чжун Ли, с неудовольствием пытаясь удержать лицо.       Он терпеливо закрыл глаза, соображая, чем может ей помочь, но Люмин всё испортила. — Твоя… обязанность — это покровительство, — процедила она, — и над ним, и над другими, и над людьми! Ты виноват! Где флакон? — Он не взял его. Никогда не брал. — А сейчас пришёл ради него. Он не ходит в город просто так! Ты был нужен ему! — Успокойся. — Успокойся?! Как отнимать у меня, так первый.       Чжун Ли скользнул рукой в карман и стиснул флакон. — Он всë ещё моя собственность, звёздная нахалка, — угрожающе-красным заблестели его радужки, — ещё слово, и наш договор… — Так ты даже свой не соблюдаешь! — закричала она. — Тебе же наплевать. Относишься к нему, как к рабу! Как к вещи, чтоб решала проблемы. Реши хотя бы раз его. — Я лорд, а не нянька. — Да какой ты лорд. Корчишь былое величие. — Может, хватит? — попросила Паймон, отчаянно потянув её шарф. — Бездарно жил, бездарно правил. Всё, что в тебе хорошего, взялось от твоей женщины. А теперь… Без неё ты такой же никчёмный, как любой человек. Продал Гавань, и то, за тебя Адепты повпрягались. Чего ты там хотел? Завершить век Адептов? Отдать правление людям? Тогда какая он тебе собственность?! Сиди, чаи гоняй, а не строй из себя чëрт знает что. — Какая же ты хамка, — криво ухмыльнулся он. — Что ж, это к делу не относится. Иди, ищи-свищи его теперь. Хотел помочь, но раз такая умная и лучше меня всё знаешь, сама найдëшь. И где бывает, и куда пойдёт, и кто поможет, когда при смерти. — Вот видишь? Тебе всё равно! Лишь бы поучать. Лишь бы превосходство доказать. — Мы похожи, согласись. — Я хотя бы не притворяюсь немощной.       На разгромленной площади все были заняты собой и последствиями припадка Якши. Поэтому сперва никто не обратил внимания на сквернословие и крики — а Люмин, казалось, захотела продемонстрировать весь свой словарь ругательств, одна половина слов из которого у Чжун Ли вызывала усмешку, а другая — кипучую ярость. — Вы бессмысленно ссоритесь! — Паймон закрыла уши руками — так, чуть-чуть, потому что ей тоже было интересно послушать. — Даже малышка Паймон видит, как некрасиво ты себя ведëшь, — задумчиво посмотрел он под ноги. — Ничего, потом поймёшь, где была не права. С твоего позволения займусь людьми. Возьми хотя бы это.       Он протянул ей флакон, и она взяла. Серый, на ощупь неприятно холодный. Что там внутри, подумает потом.       Не прощаясь, Люмин ушла. — Старый хрыч… И как не стыдно? Бедный Сяо. — Мне кажется, не всё так просто, — пожала плечами Паймон. — Сяо, наверное, за собой сам следить должен. Только вот… — Только вот он дурак и никогда не скажет, что не справляется. А когда ты морально зрелый и имеешь в подчинении других, ты вообще-то думаешь, как поступают другие. Можно было догадаться. Кто может знать, где он?.. Гань Юй? Пойдём, спросим.

***

      Попадаться на глаза никому не хотелось. Венти нашёл его в траве — тростник шумел, треща его лёгкими шагами. Сяо позволил себе помочь и довести до Ваньшу, но к себе не пустил — хлопнул дверью, забрался повыше, под самую крышу, лишь бы физически быть дальше от людей внизу, и заснул тяжелым сном. Люмин звала его, но он слышал это совсем не так, как прежде — на какое-то время он будто утратил и слух, и зрение, и ощущал себя заново рождённым — беспомощным, ещё ничего не умеющим и запертым с другими голосами в вообще-то своём теле. Будто был обязан заново научиться и слышать, и видеть, и чуять…       Со слухом ему помог Венти. Люмин пришла в Ваньшу до него — и не увидев никого, решила, что Сяо сюда и не вернётся. Потом пришёл господин, и вместе с ним пришло унижение. Сяо тогда пожалел, что не сумеет притвориться человеком, ведь человеку простительно бывать ничтожно слабым и лежать в постели, когда ты уже сделал всё, что мог, и к тому же потерпел поражение. Но Чжун Ли особо не корил — снял перчатку и золотой рукой выгнал из головы голоса, чтоб хотя бы сумел ясно изъясниться — и Сяо попробовал, но чем больше он объяснял, тем жальче звучал для себя самого, пока ему, наконец, не осталось просто стыдливо молчать под чужое неодобрение. — Держи себя под контролем. Это значит не только следовать правилам, но и не доводить до такого. — Простите. Мне нет оправданий. — Есть, — с усмешкой вздохнул Чжун Ли, — кое-кто считает, что есть. Ты принял эссенцию? — Нет. — Нет? Обязательно прими. Я думал, Люмин её уже отнесла. — Вы отдали её ей? — С некоторыми проблемами, но да, — уклончиво ответил Чжун Ли, — её я и хотел обсудить. — А?.. — Сяо, уже предчувствуя странный разговор, напрягся и сел в постели. — Рот ей с мылом вымой.

***

      Прошла неделя. Люмин перестала звать, как звала в первые дни — но совестно за её плачущий крик ему всё ещё было. Сяо понадеялся, что Венти или кто-нибудь ещё расскажет ей, что с ним всё в порядке, потому что хуже по ощущениям быть не могло. Шум в голове не утихал, но на общем фоне даже как-то затëрся большим пятном сожаления — о том, как принёс другим одни проблемы.       Чжун Ли умолчал ведь о состоянии Гавани — как будто только подчеркнул, что всё очень плохо. Суета Адептов вокруг вообще не помогла и оставила след на душе, как будто ты жалок и неразумен. Перед Люмин было стыдно — и не столько показаться слабым — она видела его, кажется, любым, — сколько игнорировать её потерянный плач, который с каждым днём его молчания звучал всё тише и скорбнее. Но отвечать на него он без крайней необходимости не хотел — не хотелось её впутывать в историю о собственной слабости. Тем более не хотелось пить настойку, без которой вообще-то можно было обойтись. Это ведь крайняя мера — последняя перед концом.       Тут всё равно звучало между строк поражение — господин вскользь намекнул, что конец почти случился, а Сяо из-за собственного упрямства ничего не сделал. Пострадали другие — даже не те, кто уверяли, что любят и заботятся, а просто другие. Невинные. Непричастные. Простые люди.       «Проклятый праздник фонарей. Уж лучше б сошёл с ума. Лорд бы добил.»       Должно же быть что-то хорошее в нём? Наверное, радостно смотреть, как другие радуются, если косвенно ты обеспечил им возможность? Да черт его знает. Одна злость на себя.       «Сяо, — тревожно скользнуло в голове, — Сяо!»       Он рассёк тьму копьём быстрее, чем мог подумать. Не важно, что ты там думаешь, что она там думает… Лишь бы ничего не случилось.       Её светлые волосы скрылись под водой, а руки перестали барахтаться.       «Она там, ниже. Доставай. Погибнет… и снова по твоей вине. Хотел сдохнуть? Можешь с ней. Судьба сама даёт шанс. Она замёрзла до судорог. Неужели она такая глупая? Я был о ней другого мнения. Какая разница? Она просто… никчёмная. Неправда. Я скучаю по её рукам. Если ты сейчас её не выловишь, ты поплатишься. Рассудком? Разорвем его за это? Пожалуй, что так. Плыви за ней, ну же! Она должна дышать и ходить по земле. Согрей её. Шевелись!..»       Ледяная вода пруда смыла с него гнёт мыслей. Сяо выдохнул и нырнул, всматриваясь в взбаламученное дно. В воде видно только тени то напуганных, то любопытно проплывающих мимо рыб. Люмин — белое пятно. Её юбка ярко отражает свет — Сяо рад, что она всегда такая. Заметная и словно светится — её сложно потерять. За ней легко следить. Она погрузилась ниже, совсем не барахтаясь, и он поплыл быстрее, полагая, что она уже без сознания. Но едва дотронулся до неё, увидел размытое напуганное лицо. От неожиданности Люмин вдохнула — прямо в воде — и начала задыхаться по-настоящему. Он обхватил её под локти и спешно потащил вверх, то набирая в тревоге, то сбрасывая моральное состояние до спокойного. С ней всё хорошо. Она просто дурочка и снова решила на нём поездить.       Он выволок её на землю и, поливая с себя водой, выбил воду из груди. Наклонился вдохнуть ей в губы, но она, наконец, закашлялась, и он отстранился, поморщившись от мыслей, как к ней обратиться и как вообще это трактовать. Иглой в шею вонзился взгляд Шэнь Хэ, более мягкой иголочкой — сонный взгляд Гань Юй… Шли бы своей дорогой. На празднике дел полно. Хоть кто-то умеет строить, а не ломать, так шли бы туда, где пригодны. С Люмин он разберётся сам.       Она привстала, глаза затëрла от рези. Сяо тихо вздохнул, окинув её глазами — и голоса в голове зашептались тише и скромнее. К ней захотелось прижаться — хрупкая, обернутая мокрой липкой тканью… Но тут к лицу горячо хлынула обида, и он отстранился, едва приблизившись — вроде говорила, что ценит, а на деле… — В чем дело? — тихо спросил он, помогая ей подняться. — Назло создаёшь проблем, когда и так измотан?       Люмин отвернулась. Ей было противно от себя самой. С другой стороны, хотя бы увидела его сама. Венти ведь мог соврать — и какой-то долей сердца Люмин тревожилась, что с Сяо не всё так хорошо, как ей сказали. Жив? Жив. Мучается? Как всегда. Но флакон оставался у неё, и ни единого шага к нему Сяо не сделал, а её саму и вовсе избегал. План-то сработал — посмотрела на него, и Паймон спасибо, что покричала и вид сыграла убедительный, только вот Сяо не захотел понимать этот жест как заботу о нём и сверлил её глазами с болью и усталостью от внутренней боли. Она обхватила колени и согласилась, что он во всём справедлив.       Что ж, придётся придумать что-то ещё… А ещё доказать, что вообще-то она — не источник одних тревог. Звучит как план — собраться с силами и окунуть его в любовь. Знать бы, как. Как бы оторвать его от этого праздника?.. Пусть его работой займутся другие. Впереди ужин, там и договорится. Пора бы кое-кому отдохнуть — по-настоящему, а не на словах.