Серебро под патиной

      На небе белая тарелка молчаливой луны, среди чёрной скатерти особенно яркая. Только что облака рассеялись, их края раздуло в мягкое прозрачное перо. Местами показались звëзды. Ненужные — Сяо и так знает, куда идти — но цепляющие взгляды. Мигающие дальним, уже отгоревшим своё горе блеском, они — почти единственное, что преодолевает разрыв миров. Они, возможно, давно уже загасли, и свет от них идёт только напоминанием о прошлом: светлом, ярком… или же ослепляющим в безумии. Они обречены угаснуть — в одиночестве, среди таких же колких белых и голубых огней, как они сами. Может быть, потому они и торопятся угаснуть быстрее — пусть хоть люди запомнят и увидят, что такое их жизнь. Умереть без свидетелей — дорога к забвению. Возможно, как раз люди навязали звëздам свою логику. Те ведь холодны и мрачны — очевидно, слишком далеки от мирского. Смерть для них не конец, а переход энергии, из которой избранным — удачливым, более совершенным, более поглощающим — однажды удастся собраться снова. Только вот звëзды, уходящие умирать в одиночестве, всё равно к этой логике не примеришь.       Небесный стол сервирован только одной тарелкой.       Луна вся в трещинках, хрупкая, фарфоровая — ближайшая и самая белая из лун. Есть и другие — их много, но одни дальше, другие темнее, и свет звёзд на них совсем не выделяется на небе. Поверхность ближней же гладка, как зеркало, в которое не взглянешь.       Зеркало в кармане. Маленькое, резное — бронзовое литьë в бирюзовой патине. Сяо нашёл его в ущелье. Раскопал сапогом песок, стряхнул остатки кварца — затëртое, зацарапанное, отражающее только пыль и размытую серую тень вместо лица. Немного кислоты, немного полировки… Он занимался этим в надежде отдохнуть от рутины. От учений и ритуалов, сдерживающих оболочку. От назойливых голосов когда-то живых. От топота чужих каблуков. От шума, от лязга. От запаха кармы. Короткая передышка — удалить патину, заполнить трещинки полиролью. Протереть мягкой тканью. В царапинах, но всё ещё блестит. Достаточно, чтоб увидеть размытое лицо.       Небесный стол сервирован только одной тарелкой. Теперь рядом с ней настоящее зеркало. — Здравствуй, — обращается он к тонкой тени на земле, — Мастер.       Тень не шевелится. Она колеблется, накрытая лунными облаками, приобретает образные черты. Тень всего лишь камня — обломанного и разбитого. От времени постаревшего, поросшего мелкой плесенью-мхом, бурой в темноте. Когда-то здесь была статуя — он помнил её другой, в жизни прошлой и уже практически забытой, но всё-таки помнил.       У неё нет лица — оформленного, обозначенного, нет его определённых черт. Есть уловимое женское, округлое и гибкое, но ни цвета её глаз, ни изгиба губ он не помнит. Она состоит из воздуха, но её спина похожа на каменное изваяние. С ней говорить нельзя. Она только смотрит, и то, отвернувшись — как будто на спине между лопаток у неё есть глаз. Сяо сомневается, какой её видит — и чем больше всматривается, тем меньше её первый образ похож на второй, второй на третий и так далее. Её черты — всегда случайная комбинация иллюзий. Неизменно только одно — сковывающий холод, в клетке которого подгибаются ноги и промерзают пальцы.       Люмин, шагая ближе, собирает на себя блики лампы в густой полутьме, прождав в ожидании слишком долго. Сяо оборачивается, испытав тревогу. Ему не хотелось быть прерванным. Она заметила, задумалась, опустила фонарь, чтоб не бил ему лучом в глаза — обычно яркие, а сейчас загасшие и потухшие. — Хочешь побыть один?       Она укорила себя за вопрос — сейчас он отмахнется, сбросит с себя меланхолию и сделает вид, что ничего не случилось. Он же не сумеет отказать, как того требует душа, а потом снова стерпит изнуряющий мятеж, когда скрыл то, чем мог, но не захотел делиться. — Не отвечай, — пресекла она, опустив фонарь ещё ниже и уставившись на золотую под его светом траву. — Скажи, со стороны: что я чувствую? — отвернулся он к камню.       Люмин задумалась слишком сильно, чтобы он пожалел, что спросил. Ей необязательно было понимать и знать, что это за место и с чем оно связано. — Ты чувствуешь, что должен простить её, — предположила она. — За истязания нет прощения, разве не так? — Верно, — вздохнула она, — но с кровоточащей раной жить скверно. Пусть лучше будет шрамом. — Я ведь даже не помню этого, — покачал он головой. — Прошлого. Только редкими отрывками. — Совсем ничего? Ты так и не рассказал, как его получил, — опустила она руку на перчатку. — Глаз? Взялся сам собой. — Ты же знаешь, что их не просто так выдают, — вздохнула она, выпустив, а затем усевшись под его удивление на этот самый камень. — Что смотришь? — Не сиди здесь, — печально попросил он. — Сиди на чём-то светлом. Ты и так похожа на неё, а я не хочу вас мешать. — Так уж похожа? — горько усмехнулась она, внутри чувствуя к нему то глубокое тепло, когда точно знаешь, как вырвать кого-то из лап хандры. Достаточно улыбнуться и пошутить — и он улыбнётся в ответ. Простой, легчайший по простоте закон общения, что сокровенный, нежный сердцу человек всегда вызовет улыбку — даже если ты угрюм и хмур. Стоит попробовать, но и отнестись с уважением к его печали о чём-то необъяснимом необъяснимо важно в той же степени. — Немного, — говорит он ей, — взгляни.       Зеркало опускается ей в пальцы. — Хорошенькое. — Смотрись.       Она царапает пальцем оставшиеся пятна патины. — Не видно. И света мало.       Вздохнув, он подбирает с травы фонарь и поднимает к лицу, слегка жмурясь от света, но пристально наблюдая за Люмин. Её волосы красятся жёлтым маревом. Тьма, прежде синяя, теплеет до фиолетовой, а её глаза кажутся практически белыми, настолько золотой свет близок к ним по цвету. Тьма отступает. Разве ж похожа? В самом деле, ничем. — Что смотришь? — посмеивается она над тем, как он со стороны будто любуется, как она глядится в зеркало, надеясь, что не разворошила на душе тлеющие угли.       Опять одолевает странная, особенная тоска. Ей не хотелось оставлять Сяо наедине с собой. Личное пространство это одно, но заполнение его мыслями лишь тягостными делает его пространством исключительно этих мыслей. Они собственники побольше, чем она сама — и пальцы порой чешутся Сяо из них вырвать. Однако она не делает этого, сумрачно понимая, что именно так и станет похожа на тень, которой он когда-то служил. — Она была твоим первым учителем, — догадывается она, — а ты очень… восприимчив к кому-то, кто может тебе что-нибудь дать. Не важно, хорошее или плохое. — У меня как будто не было ничего своего, — соглашается он, — вот и забирал… всё, что мог. Пусть будет, чем нет. — Копить в себе больно. — Боль лучше пустоты. Так я хотя бы понимал, что из чего-то состою… А глаз… Глаз появился как-то сам собой. Когда пустота переполнилась чужими вложениями, и я обрёл сознание. Но с его появлением боль стала как бы настоящей. Не знаю, как сказать.       Она посмотрела на мотыльков, что бьются в стекла фонаря, вдохнула, втягивая ночь через нос, и снова уставилась на луну, обдумав, что скажет. — В этом есть смысл. Ты начал понимать, что чувствуешь. Начал делить вложения на хорошие и плохие. В конце концов, осознал, что ты — живое существо, которому боль противна и ненавистна. — Как ты разгадываешь мысли вперёд меня? — глянул Сяо с теплом. — Кое-что помню, да. Тогда проснулось и сочувствие, и неприятие. Теперь дерут с двух сторон, а глаз только тяготит. — Ты ведь знаешь, зачем он тебе. Ты и сам считаешь его инструментом, помощником на пути к… К чему? Дай подумать… Я думаю, глаз подарен был тебе для борьбы с болью. Не как защита от неё, нет, но как подтверждение, что твоя настоящая судьба — сопротивляться ей. Однако… Не быть её заложником, а побеждать. — Она говорила нечто похожее, — вдруг улыбнулся Сяо, — но считала меня всего лишь вместилищем. Сосудом — и так же считают другие Архонты или остатки их душ, как угодно. Им хочется, чтоб их боль кто-то отнял. Это невозможно. Поэтому… только утешение. — Ладно ещё я… А Гуй Чжун? — Она просто говорила загадками. Я не их любитель.       Люмин усмехнулась тому, как сухо он это произнёс. Выдал, что к ней душой вообще-то тоже прикипел, но не захотел признаться. — Да ладно тебе, — погладила она его щëку. — Она ведь не злая была. — Не злая. Просто, — он замялся, покраснев, — чужая. Не моя, понимаешь? А я хотел… что-нибудь себе. — Ну, с этим жадиной ещё поспорь, — согласилась она, вспомнив темперамент Властелина Камня и догадавшись о запретах на чужую женщину, даже если та, если по легендам судить, сама себе была хозяйкой, вовсе не собственностью. — Но она тебе нравилась? — Я не знал, что это такое. Просто… любил на неё смотреть, когда можно. Любил слушать — получалось ещё реже. Но я не был к ней привязан, как привязан к тебе. Ничего… особенного. Волнующего до… До… — Романтического?       Он кивнул, хотя это не совсем подходило. Взаимная принадлежность друг другу должна была звучать иначе. — Но ты не сравнивал её с прошлой госпожой? — Нет. — А меня почему сравниваешь? Она давно мертва и больше никогда не вернётся.       Сяо втянул губами воздух и закрыл глаза. Их подщипало немного набегающей слезой, но он сдержался, хоть и запоздало понял, что прошло уже прилично времени, а воспоминания всё ещё были полны горечи. Ему стало невыразимо больно от смутного понимания, что его прошлая жизнь оставила неизгладимый отпечаток и на нынешней. Он понимал, что может только сожалеть — и перерасти морально собственное ощущение несовершенства, когда кто-то насильно изменяет тебе восприятие настолько, что ты больше не сумеешь вести себя иначе. Гуй Чжун так не сделала, но вот Архонт снов поиздевалась от всей демонической души. Горькая и пустая ирония. Была ли у неё душа? Он бы не вынес, если б пришлось сожрать её самому и остаток жизни терпеть её незримое присутствие.       Люмин обняла, жалея, что спросила — прильнув к ней, он растерял последнюю стойкость, а её нежные руки как назло не дали отстраниться, и слëзы побежали ей в шарф. — Ты такой, какой есть, — склонила она к нему лоб. — А боль прошлого уже сумел победить. Знаешь, почему всё ещё больно? Это внутри плещется жалость к себе, которую ты прежде не мог позволить. На жалость не нужно ничьë разрешение, слышишь? — Тогда... Почему мне так плохо?       Она слушала, как хрип его шёпота рвётся где-то в шее, как почти беззвучно двигаются губы, и подумала вдруг, что демоны куда ранимее людей — от любопытства, что же людьми движет. Люди ведь не задумываются, просто живут — привилегия владеть чувствами для них не ощущается даром. Демоны же стремятся себя очеловечить, будто бы, наблюдая из тени, догадываются, что не обладают чем-то настолько великим и стоящим, как чувствительное и чувственное, и не знают меры, что пригодно душе, как пища, а к чему лучше не прикасаться вовсе. — Это смирение, мой хороший. С тем, что прежним ты никогда не будешь. Я знаю, о чём ты думаешь — каким бы был, если бы не боль. Это самая человеческая жалость на свете. Прости её. Звучит невозможно, но попробуй. Прости её жестокость. Кажется, что госпожа сделала свирепее и злее? Отняла возможность наслаждаться жизнью? Изменила настолько, что ты не сможешь ощутить настоящую радость, живя сомнением и недоверием?.. Твой разум сложился в форму сопротивления боли, и изменить его, увы, невозможно. — Тогда как?.. — Никак, — прервала она с улыбкой. — Будь собой. Прими это. Будь счастлив таким, какой ты есть. Не пытайся себя перекроить и исправить. И не жди, что я тебя научу, как это сделать. Ты просто должен полюбить себя, слышишь? Обязан. Обязан свыкнуться, что разочарование от себя самого тебе не нужно. Зачем себя истязать, раз всё равно не сломаешь столпы, на которых стоит личность? Да и личность… люблю.       Он фыркнул, не желая слушать похвалу, но всё же приник к груди ещё ближе. — Какой же ты дурак.       Она сама начала плакать, чувствуя, как дрожат и щекочут его мокрые ресницы. — Не вороши прошлое, и не будет больно. Так сложно что ли? — Сложно, — глухо возразил он, с наслаждением слушая, как её сердце медленно стучит сквозь тело. — Тогда с другой стороны… Разве плохо сложилась жизнь? А ну посмотри сюда. Как же ты любишь страдать…       Он не захотел показать ей глаза, понимая, что сердце не оставит выбора — губы улыбнутся сами. Потому просто и глупо воспользовался тем единственным, чем сейчас мог — физической силой. Стиснул её, мягко и крепко, благоговейно, ласково, с благодарностью отпуская последние горькие слезы. Те стали лёгкими и сладкими и перестали щипать веки. Она хихикнула, расстрогавшись, позволив — вынужденно — от себя закрыться. — Внутри как бескрайнее море, да? Хочешь его выразить?       Он покачал головой, как сумел. — Наоборот, удержать в себе? Не волнуйся. Чувства рвутся наружу, разбегаются — но ловить каждое сбежавшее попросту нельзя. Всех не догонишь. Пусть уходят от тебя — естественно и сами собой.       Сяо сумел вдохнуть — Люмин дала ему время на слова, понимая, что к каким-то выводам он всё же пришёл. — Всё, чего я хотел — это перестать, а потом снова возвратиться к страданиям. То, каким они меня делали, я понимал только в момент их окончания. И всё равно…       «И всё равно ты здесь и думаешь, что доберёшься сквозь боль до рваного слоя души, и заштопаешь его, и зашьëшь. И обратишься в прошлое, и сумеешь в нём плыть, направляя веслом, а не барахтаясь в мутной реке. Победить себя прежнего, превознести… Но как бы ни был хорош, высоко себя не оценишь. Не хочешь ты меня услышать. Не хочешь себя полюбить».       «Ты видишь в себе одни изъяны и другим хочешь представать таким, как у себя в голове. Но ты не такой. Ты всеобщий любимчик, — и все, кто тебя знает, тобой восхищены, а ты того стесняешься и сторонишься. Ты уникален — исключителен, и даже с недостатками совершенен, как целостный разум. И я люблю твой разум, и ни на какой другой не разменяю. Он хорош тем, как сложился воедино — из прошлого. Из трагического и жестокого, но всё-таки прошлого, которое бывает невозможно отпустить, но можно принять. Дойди до этого сам, если не хочешь слышать. А до тех пор ты ребячески юн, и ни одна твоя тысяча лет не сделает тебя мудрее. Что ж, будь взрослее, когда сам того пожелаешь. Я не вправе просить».       Она не говорила вслух, но он читал по глазам. — Любишь и таким, я знаю. — Люблю, — обняла она, — и твоя боль как моя.       Он приоткрыл веки, скользнул взглядом вниз, где на коленях у неё осталось маленькое карманное зеркало. Протянул руку, коснулся, словно трогал уже чужую вещь. Развернул к себе — всё такое же мутное. Как он вообще решил, что она в нём что-то увидит? Затëртое временем и покрытое патиной. — Откуда оно? — спросила Люмин, подцепив пальцем. — Нашёл в песке. Решил отдать тебе, если отмою, но до конца не вышло. Оно как будто ничего не отражает.       Люмин развернула обратной стороной и легонько поскребла. — Сзади снова серебром покрыть, и будет хорошо.       Дальше она молчала, полагая, что он не сказал ей правды до конца. Что на холодных развалинах величия его прошлой госпожи они сидят не просто так. Коснувшись зеркала, она догадалась, что уж слишком много скорби оно видело, но так и не пожелало быть разбитым. Обдумала, что прежде безликая, нынче Архонт снов ещё и бестелесная и говорит из зеркал, а за царапинами её не услышать и не разглядеть. Могла ли у Сяо остаться с ней связь? Его по-прежнему погасшие глаза ни о чем не рассказали. Он был честен до предела. Нет смысла подозревать. Нет смысла даже в её собственном налёте тайной какой-то ревности, когда ты для кого-то не первая, чтоб раскрывать секреты и учить, как совладать с собой. Разве можно чувствовать ревность к чему-то, к кому-то, кто истязает собой?       Люмин набралась отвращения к себе.       Сяо присел перед ней, лег в колени, прогоняя наваждение, когда этот камень был ступенью, когда вместо плоти и крови на ступени сидел призрак, натянувший на себя личину камня. Подунь — и он развеется. Вот зачем на руке глаз Бога. Люмин чуть склонилась над ним, не зная, что он только что поглотил её ревность — слишком уж яркой была её аура до и тусклой после. Пусть снова мерцает как раньше.       Её тонкие брови перестали хмуриться, а пальцы — стискивать зеркало. Никаких призраков в нём нет. — Так расстроилась, — вдруг насмешливо заглянул он в лицо, рукой отведя с щеки прядь, — нашла чему.       Она вспыхнула щеками — разгадал?       Потом он уткнулся лицом в тёплое бедро, поцеловал кожу, лишь бы дать понимание, как любима в жизни была только она. Что знание, разум, интеллект — касание интеллекта к интеллекту, как избранный им язык любви, другие так и не смогли подделать. Простой учитель не вызывал у него любви.       Любовь была лучшим учителем.       И «Люмин», и «любовь» и начинались одинаково, и значили для него одно и то же.       Он много раз смотрелся в это зеркало сам, но видел только царапины и бирюзовые пятна на бронзе. Люмин увидела совсем другое.