Спонтанность торжеств

      Стон боли был никому не нужен. Сяо просто его прожевал вместе с куском щеки. Соль во рту кратковременно дала ему больше жизни, чем отпустивший момент. Спустя миг его пошатнуло, опустило вниз — теряясь, сполз на землю и взялся за нос, ощущая, как он внутри хлюпает и отдаёт в лоб резко возросшим пульсом. Глоток, и его затошнило проглоченной кровью. Перестав хорохориться, он сразу сдался боли, склонившись над травой.       Горькая слюна. Губы даже удержать не могут. Он попробовал коснуться лица, но снова ощутил только, как нос как будто вдаётся внутрь, а не наружу. Сама мысль об этом сделала ещё хуже, и он свернулся в колени, сжав лицо руками, и заскулил от боли.       Пытался не думать — каждая мысль как такой же удар. Теперь болит и челюсть. Больно. Безумно больно. Лицо раскалывается. Иногда лучше сразу умирать до конца. Тени вокруг сыпятся — порой даже жалеют, а не изводят. Противно звенят в ушах, по земле скользят бирюзовой пылью. Насыпаются на раны. Судорога давит тело где-то в центре груди. Потом снова боль — Сяо плюёт кровью под щеку, но горло першит, и из желудка поднимается холодная липкая слизь.       Боль жмёт и слëзы. Хочется позвать хоть кого-нибудь. Разве можно чем-то помочь? Слизь заливается и в нос, и он визжит, отхаркивая слюни, как раненый вепрь. Терпеть травмы вещь крайне жестокая. Иногда регенерация не начинается сама — у неё вначале нет стимула. Сложно заставить себя поверить в торжество жизни, когда тебя мажут по земле, как лопатка мажет крем по торту. Бессильный, ждёшь добивания, как справедливого конца. Отмучился своё, и хватит. Умение собраться воедино из посмертия он иногда благодарит — всё равно и долг не оплачен, и дела не закончены. Так и не смог себя пересилить. Закрываешь глаза — а под веками люди. К ним не подойдëшь. Не узнаешь лучше, кто же они такие, существа, которых обязался беречь. Настоящие люди, а не как он — пародия. Копия, срисовка — оболочка. Это слово уже стало ему противным. Не смог от людей набрать любви, но ненависти взял сполна. И боли, конечно. Смертные такие хрупкие… Почему?.. Он уже знает на своей шкуре.       Сначала противился — безумно. До чего же отвратительно быть сложенным, подобно им. С другой стороны — беспредельно полезно. На себе узнать, где они слабы, и что следует защитить. Человеческое тело нелепое. Неуклюжее. Непокорное, непослушное — контролировать его тяжело, стабильным держать ещё хуже. На боль оно реагирует слишком остро.       Аждаха тяжело бьёт хвостом, поднимая волну пыли. Вдыхать пыль вместе с рекой крови из носа скоро станет привычным. Всё временно. Тело вернёт пластику. Вернутся и рефлексы, и зрение, и слух — и тонкая вибрация чужого дыхания, шага, существования снова станет ориентиром. Рука привыкнет к копью. Плечо перестанет судорогой сводить, как сводились раньше крылья. Зуд останется — ну и пусть. Сяо обещает себе перерасти, пересилить. Перебороть свою слабость.       Моракс довольно терпелив, если сразу не прибил. Могут ли Архонты пожирать других? Воспоминания подсовывают неутешительные вещи. Думать не хочется. От каждой мысли только пульс стучит — в висках и в носу. И звон в ушах, как будто предсмертный.       Хвост гремит о каменный столб. Кость спорит с камнем, кто крепче, визжит, скрипит, шаркает. Прежде чем камень рассыпется в пыль, на нём останутся борозды.       Вибрация земли, кажется, входит в резонанс с болью — они усиляют друг друга, пока одна не сдастся другой и не уступит. К сожалению, побеждает боль.       По ветру хлопает. Сначала на взъерошенные камни опускаются ткани, потом ступни. Нутро холодеет знакомой предопределенностью. Последние мгновения жизни.       Моракс мрачно забрасывает на плечо — безвольного и, кажется, уже ничего не слышащего. Всё ещё сложно соразмерно представить, что выйдет ему по силам. Камни с вихрем секут пополам рëв — некоторые проблемы решать приходится самому.       Копьё лежит в пыли. Слишком тяжёлое? Моракс, поглядев через плечо, забирает и его. Оно почти ничего не весит, но в ладонь древко ложится так, как если бы на ней до сих пор были от него мозоли. Возникает сперва непонимание — и груз на плече, безвольный, из носа проливший по белой ткани чёрные струи, кажется ему таким удивительно хрупким. Как странным, иной совсем природы существом — даже люди тут забываются, ибо к ним уже сталась жизнь привычна, но вот он… Люди и те крепче него.       Может, его таланты раскроются в чем-то ином. Думать, предполагать как-то не хочется — внутри червь вины уже взялся превратить в дырявый огрызок уверенность, что комок перьев послушен и пригоден. Не стоило предлагать. Не стоило ничего опрометчиво дарить — он, насмотревшись поражений, уже решил, что отпустит Сяо. Терзать живое существо непригодной для него жизнью жестоко — а от жестокости в последнее время хочется отмыться.       Копьё вдруг слегка прибавляет в весе — на древко сильно выше ложится ещё ладонь. Моракс удивлённо косится на плечо, но его груз по-прежнему молчалив и бессознателен, хоть и жмёт поломанными пальцами. Их судорога не мелкая и не сильная — просто разовое, единичное сжатие, как отказ смириться и выпустить. Тем не менее, Сяо снова проваливается в тишину и бессилие, и даже насильно разжать пальцы не требуется. Кисть расслабляется сама.       Рёв сзади стихает до утробного. Лязг выдаёт, что Адждаха, по земле катаясь, выбирает оборону вместо атаки. Мораксу, впрочем, дела до него нет. Гань Юй позже соберёт чешуйки, но сейчас её рядом нет. Только пыль — густая, мелкая настолько, что её облака взлетают выше, и свет через них стелется рваным потоком.       Молчание в ответ на спасение — не всегда неблагодарность. Иногда молчание — невозможность подходящих слов.       Много позже Сяо никогда не обидится на тишину. Кроме того, если Люмин особенно молчалива, прокатившись на его шее в шаге от пропасти, он принимает и ценит бессловесность её благодарного стыда. Не лукавя перед собой, он согласен, что вызывать в других вину отчасти приятно. Отчасти от таких признаний себе же безобразно больно — примерно так же, как однажды было больно в пыли свернуться клубком.       Он никогда не ощутит себя мудрее и старше — а осознание ничтожности, крошечности собственного эго для чужих и для себя самого есть странный приговор какого-то очевидно ровного конца. Не всё заканчивается хорошо, не всё плохо — бывают и серые концы. Таким он и видит свой — и спустя много слов, и мало слов, и много дел, и бездействия тоже много, и встреч, и расставаний, и созерцаний, и действий, он продолжает ощущать, как ходит по протоптанному кругу. Впереди не один взлёт, и на землю тоже когда-то снова придётся падать — всё идёт своим чередом, и так же своим чередом приходится идти и ему. Но он не устал, нет. Он чувствует, что так и должно быть — однако сменить в душе флаг на иной цвет, кроме серого, нельзя.       Люмин выбирает идти с ним. Хочется держать её руку так крепко, чтоб в друг друга вплелись и вросли пальцы. Он всё ещё не знает, как её назвать. «Спутница» звучит так тривиально, что портит и «спутницу жизни», что вроде как среди людей название довольно значимое. Он ей не говорит, что до сих пор в поисках для неё нарицательного, чтоб стало личным, особенным и никому не доступным, но почему-то обязательно нарицательным, будто слова именные, пафосные и торжественные в момент воображения заберут на себя весь заложенный смысл, а для неё его не останется. Смысл должен весь принадлежать ей…       Фыркнув себе под нос, он улыбнётся — о чем бы тяжёлом ни думалось, всегда легче даётся задуматься о ней. И ведь молчит же — он видел, как косится, как что-то в своей святой голове варит, глупость какую-нибудь, но не говорит или не хочет признаваться, что глупость. Смешная она. Хорошенькая, и… Всегда какая-то…       Забыл слово.       Думает, что и не знал — потому что сложно её описать одним, но оно точно существует и ей подходит, как ничто другое. Как же описать, что с её плечом покой, под ладонью свет, а в душе уют?       Маловато слов. Хочется обернуться. — М-м? — удивляется Люмин, останавливаясь. — Что?       Он молчит, как будто сумеет притвориться загадочным, но её удивление милое и простое, и его хватает только выпустить руку и вместо неё схватить щеки. — Ого, — смеётся она, — и что дальше?       Смутившись, поцелует в нос. — И больше ничего?       Хихикает, обнявшись. Вжать в себя хочется крепко-крепко, перекрыть руками нежную спину. — Я тебя тоже люблю, — тихонько и благодарно раздаётся от неё, — мой хороший… Вот моё лучшее чувство. — Правда? — Правда, — кивает. — Знаю, ты надеялся услышать не такое. Что-нибудь про… — Нет, — быстро прервал он её. — Это я знаю, что ты хотела сказать. Как рада меня изменить, и так далее. Но ты… Ты сказала по-другому, и так даже лучше. Не придётся начинать мне. — Ты редко говоришь, что любишь, — согласилась она, — но не значит, что не любишь слушать сам.       Сяо сунул руку в карман. Смутился Похмурился — и так ничего и не сказал.       Атмосфера не та — неправильная. Странная. Обыденная. Ему бы хотелось иначе — чтоб Гань Юй отпустила им на шеи один венок на двоих. Белый, конечно же.       Чтоб Шень Хэ и Хранитель Облаков перебирали струны. Чтоб их цитры звучали, как шелестит вода внизу, в долине. Чтоб шею слегка тянуло непривычно тугим и одновременно свободным воротником. Чтоб смущение было так велико, чтоб не смотреть на одежды — только Люмин в лицо.       Вот так просто, по-человечески, — и чтоб Венти потом по-человечески глупо задирал, что он теперь женат.       Чтоб кольцо ей оказалось в пору. Оно ведь… чужое.       Оно не её, но для неё.

***

— Ты, можно сказать, вырос. Я и правда рад, что застал такое зрелище.       Сяо молчал, но не так, как молчал обычно, точно его отчитывают, наставляют или поучают, и всё, что остаётся — только слушать и измерять к себе справедливость сказанного. Нет, он молчал, принимая это должным — однажды это пришлось бы услышать, и в нынешнем ключе… Слышать было лучше и приятнее всего. — Я помню, как тяжело тебе давалась служба. Как насильно заставил тебя отринуть прежние связи и создать новые. Как стал тебе новой землёй.       Сяо закрыл глаза, возвращаясь в прошлое. Стыд растаял. Не осталось его кольев, наживую бьющих под голую кожу. Стыд остался там, запечатанный, прожитый и прощëнный. — Ты не сдался… Спасибо. А кое-кто вернул тебе небо. Я должен сказать спасибо и ей.       Моракс улыбнулся на еле заметное удивление. — Прости мне ностальгию. Я знаю, ты не любишь её, во всяком случае, не со мной. Не с теми связями, что мы делим и будем делить, потому что так условились вдвоём. У тебя есть особенный человек, чтобы окунуться в память. Свяжи с ней узлы как можно крепче. Я дам тебе кое-что, что люди придумали, чтоб подтверждать такие связи.       Кольцо легло в ладонь — простенькое, затертое. Гравировку Сяо читать не стал. Он и так знал, чьë оно. — Держи. Отдай ей. Как сам захочешь, так и отдай. Ты поймёшь, как это, если посмотришь на людей. — Я не могу его принять. Это ваша память, а вы дарите её, чтоб была памятью других. — Мне оно без надобности. А что до прошлой его владелицы… Люмин достойна её памяти. — Она не возьмёт, — ответил Сяо, сдержав улыбку. — Она не хочет быть похожа на других. — А ты предложи, — подмигнул ему Чжун Ли, в последний раз посмотрев на блеск кольца, — а потом гадай.

***

      Кольцо так и не покинуло кармана. Особенного момента не подвернулось, но Сяо не забыл о нём. Он иногда грел его в ладони, надеясь, что оно само подскажет, когда захочет быть подаренным, но кольцо молчало, хоть и забирало тепло, пока он окончательно не понял, что хочет сделать по-своему, а не отнимать чужое, но и бросить реликвию Гуй Чжун в пыль забвения отказывался. Оборачивался на прошлое. Наконец, осмелился спросить людей.       Переплавить? Нет. Но чистую белую жемчужину выловить с морского дна… Кажется, он решил, что с ним сделать.       Пусть нужный миг ещё не пришёл.       Целуя, Люмин спрашивала, за что его заслужила. Неужели за прошлое? — За то, что ещё не случилось.       Люмин не поняла, о чем он, но благоговейно обняла.       А далеко в горах Гань Юй сидела на камне и плела венок. Пальцы ловко цепляли ленту, как будто каждый её день уходил на торжества — а ведь ещё совсем недавно заворачивали в бумагу те ножницы, что Люмин передарила Шинобу.