Камилла

      — Языки яркого, манящего огня устремлялись в небо. Своим дымом они уносили грех человека высоко-высоко, в объятия Господа, чтобы тот даровал искупление заблудшей душе. Вместе с женским воплем из телесной оболочки бежали прочь бесы, сгораемые в священном пламени. Ведьма, приговоренная к казни, плакала. Слезы текли по ее щекам не только из-за адской боли от того, что пламя пожирало ее заживо, коптило плоть, но и потому, что ее душа будет спасена, она отправится на небо, где ей и суждено быть. Господь прощает…       — Всё, прекрати, — Камилла раздраженно выдохнула, опуская голову на сложенные на столе руки. — Кто написал этот бред? Приверженец церкви? И тебе это понравилось? Серьезно? — Девушка нетерпеливо смотрела на подругу, пытаясь уловить в глазах притворство.       — Я просто сочла описания в этом романе очень красивыми, — Элеонора пристыженно закрыла книгу и убрала ее к себе на колени, закрыв обложку ладонями — на черном фоне была изображена иллюстрация сожжения ведьмы на костре.       Книга повествовала об отношениях герцога и его троюродной сестры. Возлюбленные прошли множество испытаний, прежде чем наконец-то смогли быть вместе, но у героини была тайна: она принадлежала к древнему роду ведьм, с которыми королевство вело войну. Герцог, узнав об этом, незамедлительно предал ее, передав в руки инквизиторов. Он с одержимой улыбкой смотрел, как его любимую жгут заживо, и плакал от счастья, потому что она не попала в лапы Дьявола, вознамерившегося заполучить ее, сделать своей женой.       «Все ради мира в королевстве», — такими были его слова.       — Почему человека казнят только из-за того, что он таким родился? Если, как считает автор этого шедевра, Господь даровал ей спасение, то зачем он создал ее такой? Автор же сам описывал свою героиню как доброго, чуткого человека, который и мухи не обидит. Тогда зачем?       — Там говорится об одержимости бесами.       — Элеонора! — Камилла вскочила на ноги, ударив ладонями по столу. — Ты веришь во весь этот бред? Власти Аринтея, в том числе и церковь, оправдывают этой пропагандой свои чудовищные преступления против личности человека. Именно они — настоящие мрази, которых нужно истребить, чтобы наше королевство наконец-то начало процветать.       — Ты сейчас назвала моего отца мразью?       — Герцог Рогрид не такой, да и, если не ошибаюсь, он не столько погружен в заботы Аринтея, сколько уделяет внимание своему герцогству. И я восхищаюсь им, ты же знаешь.       — Камилла, я не говорила, что согласна с автором книги, я лишь пояснила тебе его точку зрения. И говорить что-то о церкви, а уж тем более о нашей власти, я не могу. Ты же знаешь.       — Но мне-то скажи! За всё время нашей дружбы я ни разу не услышала от тебя, что об этом всём думаешь ты. Именно ты, а не какие-то там, — Камилла небрежно выдернула из рук подруги книгу, — Ричи Грот, авторы других литературных шедевров, члены Совета и прочие люди.       — Я считаю, что у королевства есть свои причины. А правда всё или вымысел — нам не узнать. В любом случае они бы не устраивали геноцид, основываясь только на том, что у человека есть магический дар. Все, кто были осуждены, преступники.       Камилла сжала в руках подол платья и стиснула зубы. Даже сейчас она не понимала, что на самом деле происходит в голове ее подруги, чьи слова она сейчас процитировала. Девушка смотрела в большие голубые глаза и видела в них ясность ума, зрелость. Подруга мило улыбалась, светлые щеки заливал румянец. Она всегда была такой. Леди Элеонора, единственная дочь герцога Рогрид, всегда отличалась воспитанностью и сдержанностью. Девушка никогда не позволяла себе нелестных выражений в чью-либо сторону, не гневилась, разве что каждый раз мило улыбалась. И эта улыбка раздражала, бесила. Хотелось схватить скребок и стереть это наигранное выражение с ее лица. Камилла иногда даже сомневалась, точно ли Элеонора считает ее своей подругой. Нет, всё не так ужасно, как может показаться на первый взгляд. Дочь герцога не была безэмоциональной куклой — она часто смеялась, шутила, умела веселиться. И в такие моменты Элеонора была искренней, сама собой. Камилла даже знает, как выглядит настоящая улыбка подруги, а не вот это «думай, что хочешь, но я тебе своего мнения не скажу».       На самом деле Элеонора действительно верила в то, что казнят только преступников. Она была умной девушкой, но по-своему наивной. Ее отец никогда не отзывался о церкви или власти в плохом ключе. И решив, что так оно и есть, Элеонора несла эту веру в себе. Ее можно было охарактеризовать истинным патриотом своего государства.       До рокового события.       Мужской крик на улице и звук марширующих шагов привлекли внимание девушек. Камилла выглянула в окно и побледнела. Ее колени подкосились, она едва сумела устоять на ногах, ухватившись за подоконник.       — Беги, — прошептала девушка, указывая пальцем на противоположное окно. — Забери Генри у тетушки и спрячь его, прошу тебя. — Камилла лихорадочно жевала губы, неотрывно наблюдая за солдатами на улице.       В соседней комнате раздался грохот — выбили дверь. Камилла взвыла, бросаясь к подруге. Взяв девушку за руки, она устремила взгляд ей в лицо. Миндальные глаза засияли, по коже рук пробежал холод. Элеонора вздрогнула, попыталась высвободиться, но Камилла усилила хватку, прошипев сквозь зубы:       — Не двигайся!       И в то же мгновение была отброшена на пол солдатом, вбежавшим в комнату. Он намотал длинные женские волосы себе на кулак и несколько раз ударил несчастную лицом об пол, выбив ей несколько зубов. На ее шее закрепили железный ошейник, блокирующий поток магии, — Камилла стала бессильна. Из рта и расплющенного носа бежала кровь. Ведьма вырывалась, визжала, но о пощаде не молила — она знала, что это бесполезно, от нее только этого и ждут. Подняв голову, Камилла впервые в жизни увидела страх, исказивший лицо подруги. Руки Элеоноры заломили за спину, уронив ту на колени. Дочь герцога с ужасом наблюдала, как солдат достает из кобуры нож и прислоняет острие к щеке ведьмы. С одержимой улыбкой он провел им один раз, еще один и еще, оставляя на бледном лице глубокие раны. Камилла истошно вопила, пока «хирург» делал свою работу, а его напарник выкручивал ей ладони и пальцы в обратную сторону.       Элеонору крепко удерживали за волосы, не давая ее голове опуститься. Грязные пальцы солдата держали ее веки открытыми. Он хотел, чтобы девушка видела все, что они делают с ее подругой, чтобы боялась, дрожала от страха, потому что она — следующая. Элеонора молчала. Она не могла пошевелиться, голосовые связки отказывались работать. Девушка застыла в ужасе, страх парализовал ее тело. К ней медленно приходило осознание того, насколько сильно она заблуждалась. Элеонора понимала, почему отец никогда не говорил что-то против власти, а ведь он наверняка знал — просто тогда бы под удар могла попасть его семья. Уши есть везде. Несогласных с действиями вышестоящих будут безжалостно убирать с пути. А точно ли все казненные были ведьмами и колдунами? Действительно ли они все были монстрами, совершившими бесчеловечные злодеяния? Сейчас, в этой комнате, монстром была не ее подруга, а «защитники» Аринтея, которые со смехом в глазах уродовали тело Камиллы.       А что будет с Элеонорой? Наигравшись с одной, они примутся за другую. Эти люди не будут разбираться, кто прав, а кто виноват. Солдаты приговорят к казни сразу двоих, убрав свидетеля.       — А ты симпатичная, — внутри Элеоноры всё сжалось. — Ведьм нам трахать запрещено, но ты же простой человек, да? — мужчина рассмеялся, лизнув ухо девушки.       — Не надо… — слова прозвучали сдавленно. Элеонора дернула руками, но мужчина крепко держал их.       — Да ладно тебе. Перед смертью надо получить удовольствие. Ты же девственница, да? Я люблю девственниц.       Элеонора почувствовала соприкосновение холодного металла со спиной, послышался треск разрезающейся ткани. Девушка закричала. В ней наконец-то появились силы бороться. Она лихорадочно билась в руках солдата, пока он срывал с нее муслиновое платье. Сжав в руке обнаженную грудь, мужчина победоносно засмеялся, повалил Элеонору на пол и прижал своим телом, полностью обездвижив. Девушка повернула голову и посмотрела на бессознательное тело Камиллы, отброшенное в сторону. Ее веки дрожали, она все еще была жива. Солдаты, свершив половину «правосудия», решили оставить ведьму передохнуть до кульминационного момента их праздника — сожжения. Сами посудите, какой смысл играть с ней, если она перестала визжать? Пришло время для вознаграждения. Мужчины расстегивали ремни брюк, приближаясь. Элеонора зажмурилась и обратилась с мольбами к Богу. Он был ее последней надеждой. Сейчас ей поможет только чудо.       Как вдруг стало легче дышать. В комнату вбежало несколько человек из армии поместья Рогрид. Сбросив одного с Элеоноры, они обезоружили солдат и огородили свою леди от опасности. Коренастый мужчина, самый старший из них и занимавший должность баннерета, накинул на госпожу мундир.       — Вы в порядке, миледи?       — Нет, — девушка съежилась, закутываясь в плотную ткань и пряча лицо в воротнике. — Спасибо, Уинстон. Как вы узнали?       — Этот разговор не для всех, Элеонора, — в комнате появился высокий, хорошо сложенный мужчина. Прямая осанка, высоко поднятый гладко выбритый подбородок и дорогая одежда выдавали в нем аристократа. Огонь ярости, полыхавший в черных глазах, — отца. Герцог схватил за шкирку мужчину, который еще минуту назад вдавливал Элеонору в пол, и впечатал того в стену с такой силой, что в глазах мучителя все засверкало, он взвыл от боли, поразившей голову. — За нападение на семью герцога вы будете казнены.       — Мы выполняли приказания церкви! — молоденький паренек выступил вперед, гордо задрал нос и вызывающе посмотрел на герцога. — Вы не имеете права выписывать смертный приговор.       — Во-первых, вы находитесь в моем герцогстве, — мужчина разговаривал спокойно, сдержанно. Контроль эмоций Элеоноре достался от него. Но то, как он говорил, как держался, с каким выражением лица смотрел на всех присутствующих в комнате, — все это передавало его враждебность, злость, власть и статус. Обычно ему было достаточно одного взгляда или слова, чтобы люди начинали бояться или уважать его. — Во-вторых, церковь, а уж тем более король, не будут защищать прикрывающихся их именем безнравственных и жестоких нелюдей. В-третьих, каков был приказ? Измываться над бедной девушкой, которую и без того постигла огромная беда? Или, быть может, изнасиловать ни в чем неповинную леди?       Повисло молчание.       — Я так и думал.       Герцог понимал, что среди церковного войска гуляет беспредел и безнаказанность. Они работают на результат, а уж что происходит во время получения этого результата, то уже не так важно. При взгляде на дочь его сердце сжималось. Бедное дитя! Герцог не смог уберечь ее должным образом. Что она чувствовала все это время? Как ему теперь помочь своей горячо любимой дочери излечиться от этой глубокой раны? Он убьет их. Герцог был готов снести пять голов прямо на месте. Но по этому делу должен состояться суд. Мужчина дождется и свершит правосудие после вынесенного приговора. Лично.       — Уинстон, сопроводи Элеонору в поместье. Мне нужно доложить королю о случившемся. И пригласи лекаря, бедной девушке нужна помощь, — это были мимолетные движения, но Элеонора успела уловить, как герцог бросил скорбящий взгляд на Камиллу, а пальцы его дрогнули, намереваясь сжаться в кулак.       — Вы не имеете права! Она ведьма! Церковь этого вам точно не спустит с рук!       — Уинстон.       Баннерету хватило одного взгляда, чтобы понять волю его господина. Взмахом ладони он распорядился, чтобы юнца схватили за руки и уронили на колени перед герцогом. Вручив мужчине клинок, Уинстон поднял Элеонору на руки и покинул комнату.       Раздался вопль. Паренек упал на пол, трясясь в судорогах и хватаясь за быстро наполнявшийся кровью рот, за то место, где совсем недавно находился его язык.       — Я наделен многими правами, и не тебе устанавливать волю церкви. Это будет уроком для всех.

***

      Солнце неумолимо ползло к горизонту, его свет проникал сквозь высокие окна спальни, заливал комнату яркими оттенками оранжевого и красного. Эти цвета скользили по выкрашенным в нежно-голубой стенам, создавая на них замысловатые узоры и тени. Мебель, выполненная из темного дерева, отбрасывала длинные, причудливые силуэты. Легкий ветерок шевелил кружевные занавески, отвечающие ему тихим шорохом; лучи, проникающие сквозь них, ложились на пол, превращая его в озеро с плавающими золотыми лилиями.       Каждая деталь интерьера будто ожила под воздействием этого света. Он играл на зеркалах, заставляя их сверкать и переливаться, отражаться в каждом уголке комнаты. На тёмно-красном бархате покрывала кровати просвечивали золотые нити, создавая впечатление сияния изнутри. Крупицы пыли, некогда незаметные, кружились в свете, подобно крошечным бабочкам.       Элеонора долго сидела неподвижно. Застыв каменным изваянием, она не замечала, как уходил вечер. Ее мысли были далеко, где-то в мрачной бездне, где пылал костер, пожирая жизнь ее подруги.       Когда же девушка наконец подняла голову, взгляд ее наткнулся на зарево заката. Сердце сжалось от страха, стало нечем дышать. Алый отблеск на стенах показался ей адским пламенем. Пыль, взлетающая и падающая, танцующая в лучах уходящего дня, стала пеплом, разлетающимся в воздухе, вестником страшного и неизбежного, символом мучительной смерти и разрушения. В ярко пылающем шаре, уже наполовину скрывшимся, Элеонора видела Камиллу. Ей начало казаться, что роман Ричи Грота стал приговором для подруги, который она сама ей зачитала.       Дверь скрипнула и закрылась, шагов не последовало. Герцог стоял в тишине, поджав губы. Его светлая, улыбчивая девочка, чьи искренние смех и улыбка наполняли отцовское сердце гордостью за ее жизнелюбие, сейчас выглядела так, словно у нее отняли весь смысл существования. Наблюдая за бледным лицом, дрожащими пальчиками сложенных на подоле платья рук, мужчина чувствовал, как холод цеплялся к душе.       Он шагнул вперед, но сдержался, не зная, как подойти к ней, что сказать. Слова казались слишком унылыми, притянутыми за уши, будто бы не могли передать ту бурю эмоций, которая бушевала внутри него.       Элеонора медленно обернула к нему лицо. Мужчина сжал кулаки до побелевших костяшек, встретившись с взглядом пустых, безжизненных, как бездна, поглощающая свет, глаз. В них не было той искристой радости, которой они когда-то полнились, только отражение заката, несущее ее печаль, словно весь мир потускнел и потерял цвета.       — Элеонора…       Она поднялась и сделала несколько медленных шагов в сторону отца, каждый из которых давался с трудом. Девушка держала голову прямо, старалась сохранить лицо, на котором все равно проскальзывала мука. Элеонора безрезультатно пыталась поднять опущенные уголки губ. Приблизившись к герцогу, заговорила не сразу.       — Камиллу… — голос показался ей странным, натянутым, словно струна скрипки, вот-вот готовая лопнуть. Сделав глубокий вдох, продолжила: — Камиллу казнят?       Герцог не отвечал, вглядываясь в лицо дочери, которая спрятала на затворках сознания попытки ее изнасилования, переживая только об одном — жизни подруги. Однако Элеонора и без его ответа знала судьбу Камиллы, ей просто нужно было подтверждение собственных доводов. После, когда все решится, она вспомнит и о себе. Мужчина питал ненависть к уродам, сотворивших с ней это, к прогнившей власти, разрушившей ее мир, и винил себя, не сумевшего предотвратить трагедию.       Наконец мужчина тяжело вздохнул и кивнул.       — Убедить короля в том, что она не опасна, и попросить помочь ей — не получится. Я права?       — Я бессилен. Тебя должны были убрать как свидетеля, и твоему спасению мы обязаны Камилле. Не знаю, как объяснить тебе, но она прислала сообщение, ворвалась в мои мысли. Я было подумал, что схожу с ума, но решил перестраховаться. К сожалению, я не могу просить за нее — это ни к чему не приведет и вдобавок меня сочтут изменником.       Гнетущее молчание тянулось бесконечно долго. Тишина была настолько густой, что шуршание занавесок, казалось, эхом разносилось по комнате. Элеонора издала судорожный вдох, плечи ее затряслись, в глазах заблестели слезы. Девушка подняла руку и зажала указательным пальцем ноздри.       — Я больше не могу… — голос сорвался, и слезы потекли по щекам. — Они были так жестоки…       Герцог обнял дрожащее тело дочери, она вжалась лицом в его грудь, глуша рыдания в ткани пиджака. Мужская рука с нежность гладила русую головку, успокаивая.       — Мне жаль твою подругу, Элеонора, но еще больше мое отцовское сердце скорбит по тебе, дочь. Я никогда не говорил тебе правды, потому что хотел уберечь, я надеялся, что это всё никогда тебя не коснется. Я не хотел, чтобы твой светлый разум был омрачен жестокими реалиями нашей власти, потому что рано или поздно это могло навлечь на тебя беду. Прости меня, Элеонора. Прости своего отца за то, что тебе пришлось пережить такое.       — Ты делал, что должно, — успокоившись, прошептала она. — Что-то стало известно о Генри? Его нашли?       — Нет, — герцог поднял голову дочери за подбородок, заглядывая в покрасневшие глаза. — Но мы сделаем все возможное для этого, обещаю.

***

      Приговор на казнь был приведен в силу через несколько дней. Ведьм жгли на площади — это было показательное выступление для людей. Власть защищает и освобождает мирных жителей своего королевства от зла, а церковь спасает души от адского пекла. Элеонора заставила себя прийти в тот день на место свершения правосудия. Она хотела в последний раз увидеть подругу, попрощаться с ней, но к ведьме ее не подпустили.       — Леди здесь быть не положено. Опасно.       И тогда Элеонора впервые за свои юношеские годы решилась на опрометчивый поступок. Дождавшись, когда искалеченную, не успевшую восстановиться от нанесенных увечий Камиллу повели на эшафот, девушка бросилась к подруге. Приблизившись настолько, насколько это было возможно, она быстро прошептала:       — Генри не нашли, он скрылся. Я найду его, обещаю тебе. Там будет не Генри.       Элеонора коснулась руки Камиллы, после чего была огорожена от нее стражей. Но до ее ушей успело донестись: «Стена за трюмо». Через маленькое отверстие между мужчинами леди заметила улыбку на лице подруги, сухие потрескавшиеся губы прошептали: «Спасибо».       Ребенка в тот день казнили, но не Генри. Из столицы привезли юнца, осужденного за убийство. Власти решили разыграть еще один спектакль, в котором смерть постигла всю семью. Они уверили людей, что в нем также проснулись магические способности. Это было нужно для того, чтобы после пропажи мальчика жители не пустили слух о возможном появлении нового колдуна и не подорвался авторитет власти — все же они его упустили. На самом деле им было все равно на него. Элеонора уверена, что за Генри не будет вестись охота. Но сейчас на эшафоте стояли двое: парнишка с мешком на голове и женщина, привязанные к столбу. Какая трагедия! Мать и сын ждут своей казни, готовятся к искуплению грехов. Сокрытие лица ребенка объяснили тем, что в нем проявились бесы. Нельзя было подвергать простых жителей риску, от увиденного уже скончался один священнослужитель. И в эту сказку все охотно поверили.       — Все во имя короля Грегориана, церкви и Господа! Дьяволу не достанутся души этих светлых людей! Возрадуемся же их спасению, радостными возгласами поможем вознестись им на небеса! — звучали слова кардинала.       Обычно приговоренных к сожжению полностью обкладывали бревнами и одевали их в рубахи, пропитанные серой. И всё для того, чтобы осужденные успели задохнуться дымом, прежде чем огонь начнет сжигать их плоть. Но не в Аринтее. Скрыв Камиллу и «Генри» лишь наполовину, палач облил их горючей смесью. Элеонора приняла решение остаться до тех пор, пока Камилла не оставит эту землю. Она будет с ней до конца. И Элеонора осталась. Она сжимала кулачки, ноготочки больно впивались в кожу, зубы скрежетали, а внутри нее закипало чувство, прежде ей незнакомое, — злость, ненависть. А тем временем обугленное мясо слезало с костей ведьмы, но неистовый, животный крик продолжал вырываться из ее груди. Легкие были полны дыма, она задыхалась, она горела, она умирала. И ее мысли всё время возвращались к сыну.