Слово

Утро подступило тошнотой к горлу. Звон будильника пульсировал в висках тупой болью. Его вроде бы нейтральная мелодия, повторяясь из раза в раз, уже давно стала символом чего-то давящего, неприятного, тревожного. Я проснулась быстро. Так быстро, будто не спала вовсе. Я встала, понемногу оправляясь от ночных кошмаров, в которых тёмные, извилистые школьные коридоры пытались задушить, поймать в свой безжалостный капкан. Лабиринт бесконечных кабинетов, спрятавших в себе нечто жуткое и невыносимое, уникальное в своей способности вселять ужас, снова снился мне, оставляя неприятный осадок. Плохо. Мне было плохо. Красивыми словами описывай или нет — суть от этого не менялась. Но приходилось снова собирать себя из останков, склеивать из обрывков в какую-то приятную и безобидную картинку, которую не стыдно показывать другим людям. Которую так легко смять и выкинуть в мусорное ведро. Контактные линзы в контейнере склизкими червяками уворачивались от пальцев. Им тоже не хотелось покидать своё убежище. Я выудила из шкафа одежду — настолько же безвкусную, насколько дорогую: блузка с откровенно смешными оборками и обыкновенная юбка-карандаш. Но выбора у меня нет. Причём Ангелина, которая сейчас тоже собиралась в своей комнате, наверняка выглядела почти так же. Зато, наконец, станем походить на сестёр. Нелепых и стрёмных сестёр-близняшек. Пусть мы и разнояйцевые, но кому какое дело. Всё равно никто никогда не воспринимал нас как отдельных личностей. Расчесав волосы, я не стала собирать их в хвост, как привыкла, оставив Ангелине хоть какую-то возможность выделиться. Холодная подсветка зеркала делала и без того блёклое лицо серым. Оно совсем затерялось где-то между противной белой блузкой и тусклыми платиновыми волосами. Зелёные глаза казались хрупкими дешёвыми стекляшками, которые разобьются, стоит им столкнуться с любой твёрдой преградой. Маленькая родинка под левым глазом обещала вечные страдания. Пока что её предсказания сбывались. Отражение впилось в меня своим жалостливым или жалким (может, и то и другое) взглядом и едва ли не скулило, моля о пощаде. Мне стало настолько мерзко, что я была готова плюнуть в него, но вспомнила о новой домработнице, которая наверняка драила это зеркало с остервенелостью бешенных собак, брошенных умирать на улице, просто чтобы продолжать у нас работать. Собравшись физически, но не морально, я вышла из комнаты и стала спускаться на первый этаж, чтобы позавтракать в так называемом кругу семьи. Мама уже находилась на кухне, как всегда идеальная, словно её пропустили через тройку ретуширующих фильтров. Папа, к моему удивлению, тоже сидел тут. Наверное, сегодня какой-то особый случай, о котором забыли мне сообщить, потому что в такое время поймать его дома практически нереально. Я села за стол, одарённая напряжённой улыбкой матери и прицельным взглядом отца, на мгновение оторвавшегося от телефона. Вскоре к нам присоединилась Ангелина. Зря я опасалась: мы совсем не похожи. Из общего у нас только цвет волос и родители. И ей позволили одеться так, как она хотела. Не вычурно, а нормально. Видимо, сегодня потенциальную роль клоуна и всеобщего посмешища решили вручить только мне. Ну, придётся отыгрывать. Ровно в восемь мы начали завтракать. Завтрак, конечно же, оказался полезным и сбалансированным. Белки, клетчатка, ускорение метаболизма, заряд бодрости на весь день и прочая зожная ерунда, от которой сейчас никуда не деться. Против еды, даже такой вышколено-правильной, я ничего не имела, честно, но у тошноты, выползающей из желудка, было другое мнение. Кухня наполнилась звуками противного чавканья. Я поковырялась в тарелке, запихнув в себя пару ложек овсяной каши для вида. Завтрак стал для меня пыткой, наверное, ещё класса с седьмого. Я никак не могла заставить себя проглотить то гастрономическое великолепие, которое каждый раз демонстрировала наша домработница, но маму это не волновало. Вот и сейчас, заметив мои нехитрые махинации, она тут же сделала замечание, будто только и ждала моего очередного промаха: — Регина, мы с твоим отцом работаем не для того, чтобы ты впустую переводила пищу. Ангелина уже почти всё доела. Сегодня твой первый день в гимназии после такого… длительного промежутка. Тебе станет лучше, если поешь. Энергия… Злоба, бурлящая во мне всю прошлую неделю, уже вся выкипела, оставив после себя только холодное пепелище, выжженные угли концентрированной ненависти. Настолько тёмной и пустой, что человеческий глаз не способен её распознать. Всё равно что смотреть на самое чёрное вещество — на вантаблэк, на бриллиант «Искупление тщеславия», поглощающий почти весь видимый свет. Всё равно что смотреть в бездну, в чёрную дыру, в ничто. — Мне бы стало лучше, если бы и этот год я провела дома, — я отложила столовые приборы, готовясь к очередной словесной дуэли с матерью. Хотя называть дуэлью мои жалкие старания отстоять у неё саму себя можно с натяжкой. Не той натяжкой, с которой снисходительная учительница рисует двоечнику тройку в конце четверти. Это больше напоминало натяжку, которую ощущают все планеты, привязанные к Солнцу, вынужденные вращаться вокруг него, захваченные в вечные заложники его гравитацией. — Разве это не странно внезапно появляться уже в одиннадцатом классе? — Мы с тобой это уже обсуждали, Регина. Тебе необходимо социализироваться. Это не наша прихоть, а рекомендация твоего психотерапевта. Мы все и так стараемся создать для тебя комфортную обстановку, — мама элегантно промокнула губы кончиком салфетки и, положив её на стол, пристально в меня вгляделась. — Было бы куда комфортнее, если бы мне разрешили надеть нормальную одежду, а не… — это дерьмо, — излишне официальную, — по привычке я подбирала нейтральные формулировки, но вряд ли они могли бы спасти нас от всё нарастающего напряжения. Натянутые формальности в семейном кругу всё равно что натянутая тетива лука. Сегодняшняя мишень — фальшивые улыбки. И, упс, прямо в цель. — В первый день важно произвести хорошее впечатление, — наконец-то нахмурилась мама. — Не понимаю твоего недовольства классикой, Регина. Возможно, она по ночам зачитывалась Карнеги, иначе как объяснить такую тягу называть меня по имени. Однако вместо обещанного эффект оказался противоположным. Во мне росло раздражение лишь от одного тона мамы, снисходительного, словно она объясняет всё это маленькому ребёнку. Хотя теперь все и правда относились ко мне как к ребёнку. Ребёнку, способному в любой момент выдать очередную катастрофу. — И недовольства в принципе, — продолжала мама. — Ты и так успела устроить себе незапланированные выходные, — она намекнула на моё сидение дома в первой неделе сентября. Мне так не хотелось возвращаться в гимназию, что я сделала вид, что заболела. А может, я болела по-настоящему. Сложно сказать наверняка, когда постоянно чувствуешь себя так, будто кто-то ржавым ножом разделывает внутренности. Болезнь стала последней попыткой разжалобить моих надзирателей, которые внезапно решили выдернуть меня из привычного кокона и выбросить во внешний мир. Последней попыткой отсрочить неминуемую казнь. Что ж, казнь свершилась сегодня. Король умер. Да здравствует король! — Регина, почему ты так беспокоишься? Придёшь, подружишься с кем-нибудь, и всё будет хорошо! — мама заговорила мягче, сменив тактику и возвращая крупицы утраченного самообладания. — Уверена, в новом коллективе будет приятная атмосфера, и твой… инцидент больше не повторится. — А может, всё же… — я препиралась скорее по инерции, чем в надежде что-то изменить. — Кстати, а что там с водителем? — вдруг перебила меня Ангелина. Она смотрела на маму, но перед этим задержалась взглядом на мне, чтобы выразить всю степень своего недовольства моим поведением. — Вы обещали, что их будет два. — Но зачем? — переключилась мама, тут же забыв предыдущую тему разговора. — Вы учитесь вместе, достаточно и одного. — Я не хочу ездить с Региной, — честно призналась Ангелина. — Мы же уже договаривались! Инфантильное поведение сестры действовало на нервы, но её идея мне нравилась, потому я решила её поддержать: — У Ангелины ведь есть другие занятия после уроков, да и у меня тоже. Наш распорядок дня будет отличаться. Не хочет ездить со мной? Пускай. Я тоже от этого не в восторге. А так не придётся терпеть негативные вибрации между нами хотя бы по дороге в гимназию и обратно. — Доводы логичные, — внезапно подал признаки жизни папа. — Да и если Регина не против, то почему нет? — Видимо, придётся пойти на уступки, — тут же согласилась мама. — Только нового водителя мы пока не нанимали, первое время вам всё равно нужно будет как-то подстроиться друг под друга. — Но мы же договорились… — обречённо выдохнула Ангелина. Меня не удивило, что родители об этом забыли. С важными вопросами к ним желательно обращаться по нескольку раз. А ещё лучше записаться на встречу, попросить секретаря о напоминании и отправить письмо на электронную почту. Для достоверности. Если какой-то пункт нарушен — провал гарантирован. — Ничего не поделаешь, — мама снова взяла ситуацию в свои цепкие руки. — Я постараюсь заняться этим вопросом уже сегодня. Значит ли это, что нового водителя нам не видать? — Ну, вот и замечательно. Каждый будет занят своим делом во избежание всяких нежелательных… инцидентов, — папа так внимательно посмотрел на меня, словно пытался взглядом выжечь на моём лбу всю недопустимость подобных «инцидентов», чтобы я ни на секунду не посмела об этом забыть. Ситуацию омрачало то, что теперь родители прислушались к моим словам по поводу водителя, а про Ангелину забыли. Несмотря на то что сестра добилась своего, она явно расстроилась. И разозлилась. На меня. На кого же ещё? Хотя успех обеспечило именно моё вмешательство и согласие. Но от этого ещё хуже, ведь Ангелину даже не восприняли всерьёз. Кубическая степень абсурда. Любимые семейные посиделки. Ангелина конкурировала со мной за внимание родителей, которое мне даже не было так нужно. Внимание, каждый раз оборачивающееся стальными прутьями моей невидимой клетки, прочными и жёсткими. Сидя в своей клетке, гораздо просторнее и комфортнее, она продолжала заглядываться на мою уродливую, давно схватившую в своих удушающих объятиях. Мы разошлись из-за стола, точно незнакомцы, перестав даже походить на подобие дружной семейки. «Друг за друга» в огонь и в воду в нашем случае превращалось в не столь поэтичное «друг друга». Водитель уже ждал нас с сестрой на парковке. На самом деле даже один он был не особо-то и нужен. Его наличие в первую очередь намекало на желание родителей продемонстрировать свой статус — посмотри, я лучше тебя, посмотри, посмотри же. Однако я видела в водителе лишь очередное проявление контроля с их стороны. Даже твои перемещения согласованы мной и только мной. Я всегда знаю, где ты и с кем. Я знаю каждый твой шаг. Я разместилась в салоне автомобиля и после приглаживания юбки так, чтобы она не помялась при сидении, обнаружила нервную дрожь в руках. Мои руки тряслись, и я не могла ничего с этим сделать. Сердце громко застучало, заглушая другие звуки. Я была бы благодарна, если бы оно заткнулось. Навсегда. Не хочу в гимназию. Я так не хочу туда. Тело больше мне не принадлежало. Я погружалась в бездонное липкое болото тревоги. Чем больше я на нём сосредотачивалась, пытаясь спастись, тем сильнее меня затягивало. Эта мерзкая, разъедающая плоть жижа покрывала меня сантиметр за сантиметром. Я беспомощно застряла, не пошевелиться. Её тяжёлый гнилостный смрад мешал дышать. Не знаю, сколько я просидела так — минуту или вечность, — но палку для спасения из болота мне бросила Ангелина, её спокойный и мелодичный голос, нарушивший напряжённое молчание. — Не разговаривай со мной в гимназии. Ну, может, и не мне. Может, в меня. — Почему? — я попыталась беспечно улыбнуться. — Всё равно все знают, что мы сёстры. Если не знают, то сегодня же узнают. — Дело не в этом. Я просто не хочу, чтобы… Просто не разговаривай, хорошо? Очевидно, опасалась за свою репутацию. Глупо. Но эта маленькая перепалка снова вернула мне почву под ногами, зыбкую, но на неё можно опереться. — А если меня попросят что-то передать? — я показательно задумалась. — Или нужно будет делать совместный проект? — Это уже совсем другое, — нахмурилась она. — То есть всё-таки можно разговаривать? — поинтересовалась я. Ангелина так и не ответила.