День оный

Libera me, Domine,

de morte æterna,

in die illa tremenda.

Office of the Dead, Libera me

Новый день — новая уродливая блузка. Вчерашняя безнадёжно помялась из-за того, что я завалилась спать прямо в ней. Не то чтобы меня это сильно расстраивало, но сейчас главное прожить хотя бы неделю безукоризненно. Увидев, что я не создаю проблем, мама должна от меня отвязаться. Уродливых блузок в моём шкафу достаточно, хватит до конца недели. Может, хватит до конца жизни. Мы сидели на кухне втроём. Папы за столом уже не было. Видимо, вчерашний день и правда стал исключением из-за моего возвращения в гимназию. Однако к чему столь торжественная аудиенция с отцом известно одним лишь родителям. Если они надеялись повлиять на меня таким нехитрым способом, то очень зря. Я сверлила маму взглядом, в этот раз даже не притронувшись к завтраку. Кажется, сегодня она не настроена цепляться ко мне из-за каждой мелочи. Мама уткнулась в свой телефон и наверняка проверяла электронную почту. Не нужно смотреть в экран, чтобы догадаться — недовольно-задумчивое выражение лица её выдавало. Закончив свои неотложные дела, мама убрала телефон и одарила нас с Ангелиной стандартным снисходительным взглядом. И хоть желание как-то контактировать с ней сейчас тут же исчезло, я всё же задала вопрос: — Так что там с водителем? — Каким ещё водителем, Регина? Ангелина усмехнулась и посмотрела на меня так же, как мать на нас обеих минутой ранее. Ого, мы все так похожи! Яблочко от яблоньки. Совсем как настоящая семья. — Ну да. Второй водитель. Знаешь, у нас с Ангелиной такие загруженные расписания. Нам ну прямо никак не получится пересечься, — насмешливо объяснила я. Эта ситуация начала меня забавлять. Я уверена — мама и не забывала об этом. Просто хотела, чтобы забыли мы. Потому она так легко с нами согласилась вчера. Раз так у меня есть полное право не хранить молчание и давать самые бесстыжие показания. Папы рядом не было, поэтому я всё же чувствовала себя свободнее. И не только я одна. — Боже, девочки, вы такие избалованные! — воскликнула мама с неподдельным изумлением на лице, будто эта истина открылась ей именно сейчас, а не в момент нашего рождения, с которого она нас в этом упрекает. — Просто невозможно. У вашего брата никогда не было водителей! Ни одного, ни двух. Никогда! А вы совсем раскапризничались. Пора опускаться на землю. Второй водитель, второй водитель… И так времени нет, ещё и ваши хотелки. — Ну ладно, я могу и на автобусе ездить, — я пожала плечами. Вообще можно и пешком дойти где-то за полчаса. Мне, честно говоря, абсолютно плевать и на призрачного водителя, и на дорогу. Просто хотелось наконец решить этот вопрос. — На автобусе? — мама была настолько шокирована, что стало даже смешнее. Видимо опускаться нужно не до такого уровня. — На такси? — исправилась я. — Такси так такси, — согласилась мама со вздохом. — Ладно, в гимназию будете ездить вместе, а обратно Регина на такси. Надеюсь, такой расклад всех устроит? — она испытующе посмотрела на привычно притихшую Ангелину. Та в ответ лишь промычала. Лишь позже, когда мама ушла, она пихнула меня в бок и недовольно зашипела: — Зачем ты её опять провоцируешь? Если так хочется нарваться, то делай это без меня. — Так ради тебя же стараюсь. Вот с водителем выяснили наконец. Ты рада? — невинно спросила я. — Очень, — закатила глаза Ангелина. — Всегда думаешь только о себе. Злишь её ты, а достаётся потом нам обеим. — Что-то не заметила, как тебе достаётся, — бросила я. Это правда. Я и не помнила, когда в последний раз лично Ангелине делали как минимум замечание. А меня бы за такое поведение уже приковали цепями к кровати. Ремнями к койке психбольницы. Ангелина только скривилась и, не посчитав нужным ответить словесно, отправилась готовиться к выходу. Конечно же, ни с какими такси я заморачиваться не собиралась. Это довольно тупо. Просто тупо. На автобусе куда удобнее, ну, если он не забит людьми до отказа. И, что важнее, так проще и незаметнее. К тому же, получается, теперь мне будут давать деньги и на такси, так что смогу обеспечить себя какой-никакой финансовой подушкой. Может, у меня даже получится накопить достаточно, чтобы когда-нибудь сбежать отсюда и никогда больше не возвращаться. Приехали в гимназию мы довольно рано. Кроме нас из класса ещё никого не было. Да и скорее всего это число не сильно увеличится. Интересно, кто додумался делать физкультуру первым уроком? Тем более старшеклассникам. Но, к счастью, на две недели освобождения после болезни этот вопрос меня не касался. Как ни странно, спортзал оказался не заперт, а значит учитель уже был на месте, хоть до начала урока оставалось целых пятнадцать минут. Мы с сестрой в мрачном молчании вошли внутрь, после чего Ангелина сразу направилась в раздевалку. Я же подошла к физруковской каморке, быстро постучалась и открыла дверь, застав учителя за чаепитием. Кажется, момент не слишком удачный. Выглядел физрук строговато и старовато: явно перевалило за шестьдесят. Имени его я не знала, да и видела, кажется, впервые. — Здравствуйте, — начала я осторожно. — Утро доброе, — отозвался учитель, как мне показалось, неодобрительно и выжидающе на меня уставился. — У меня тут справка… — Справка! Вот несут с утра пораньше! Можно мне хоть чай сначала допить? — недовольно буркнул физрук. — Ну-у, да? Конечно. — Вот спасибо! Подожди пока за дверью, я сам выйду. — Хорошо. Я с раздражением закрыла дверь. Ну извините, что просто хотела показать то, что должна была показать. Или лучше извиниться за то, что не смогла интуитивно распознать, когда подходить можно, а когда нет? Злость снова набирала обороты. Даже такое маленькое недоразумение способно выбить меня из колеи. Как мне вообще продолжать учёбу здесь? Я понадеялась, что второй день пройдёт легче, но кого я обманывала. Стало даже труднее. Все силы, которые только хранились внутри, истратились ещё вчера. Запас, с трудом скопившийся за два года, исчерпался за один день. Всего лишь день. Хотя, может, мне показалось. Может, этого запаса вовсе не было. Физрук показался довольно скоро. В руке он держал потрёпанную книжечку, в которой без труда угадывался излюбленный учителями личный журнал со списками учеников. Учитель сел за стол и обратился ко мне: — Ну, что там у тебя? — Освобождение. — Освобожде-е-ение, ага-а. Класс какой? — физрук начал сосредоточенно листать страницы своего журнала. — Одиннадцатый «А». — Ага. Фамилия? — Бережных. Регина. Физрук, конечно же, с недоумением ткнулся в графу «Ангелина» и ненадолго замер. После этого кончик его ручки всё же неуверенно пополз вниз, пытаясь отыскать моё имя, но, увы, тщетно. — А ты что, новенькая, что ли? — спросил он, сдвинув брови. — Ну-у, да, — я не хотела вдаваться в перипетии с семейным обучением, да и в принципе семейные, которые вытекали непосредственно оттуда же, поэтому отвечала односложно. Я думала учитель разозлится из-за того, что я не предупредила его об этом сразу, но он просто стал вписывать меня в конец списка. Да и вообще, кажется, смягчился. — Так, предъяви-ка сюда документ. Я молча передала ему освобождение. — Ага. Две недели, — произнёс он, отмечая дату в журнале, и вернул мне справку. — Ну что, ровно через две недели, чтоб как штык… Сама понимаешь! Физкультура — предмет важный, полезный. Математиками всем не стать, а вот оздоравливаться нужно. Это дело хорошее. Я активно кивала, гадая, когда же можно будет скромно ускользнуть от внезапно разговорившегося физрука. — А вы, кстати, случайно не родственницы с Ангелиной? А то фамилии у вас одинаковые что-то, — задал он вопрос, снова принявшись заполнять свой журнал. Я лишь подавила обречённый вздох и просто ответила: — Да, мы сёстры. И прежде чем учитель опять что-то спросил, а я пустилась в долгие и нудные объяснения, справа неожиданно послышалось тихое: — Нечасто увидишь Люцифера с освобождением от физры. Рядом стоял Богдан и спокойно улыбался, уже во второй раз демонстрируя навыки бесшумного и внезапного появления. Секунду я пыталась понять, о чём он говорит. Вчерашняя околошутка вылетела у меня из головы, а ему она, кажется, наоборот хорошо запомнилась. — Бюрократия — дьявольская штука, — невозмутимо произнесла я. — Вот это вот точно сказано! — оживился физрук, поднимая на нас глаза. — Петров, ты что ли? — Я, я. Здрасьте, Александр Николаевич. — Видать, у нас сегодня снег за окном пойдёт. — Так он уже. Не видели? — хмыкнул Богдан, не слишком заинтересованный беседой. В этот момент из раздевалки как раз вышла переодетая Ангелина. Она уже собиралась сесть на одну из скамеек, но вездесущий физрук, имя которого я наконец узнала, решил прикопаться и к ней: — Ангелина! А чего это ты не говорила, что у тебя сестра есть? Ангелина посмотрела на меня, недовольно выпучив глаза, и сокрушённо поплелась сюда. Ну ничего, сестрёнка, теперь твоя очередь отдуваться. Я улыбнулась ей так хитро и самодовольно, будто лично подстроила эту ситуацию. Она начала вяло что-то рассказывать Александру Николаевичу, а мы с Богданом отошли подальше, пока нас снова не втянули в лишнюю беседу. — А ты чего так рано? — спросил Богдан, который тоже пришёл раньше, чем надо. — Как привезли, — бросила я бездумно. — М-м, личный водитель, точно. Ох уж эти проблемы богатых, да? — попытался меня поддеть Богдан. — Да не то чтобы это было проблемой, — я натянула на лицо дружелюбную улыбку. — А ты сам что тут делаешь? Не думала, что в привычки прогульщиков входит физра первым уроком. Сказала я это и тут же осеклась. Мало ли что там входит в его привычки — откуда мне знать. Почему он снова заставляет меня общаться с ним так, будто мы с ним давно знакомы. — Ого, полегче. Бьёшь прямо в цель, а? — Богдан поднял руки в примирительном жесте, после чего доверительно положил одну мне на плечо, таинственно наклонившись в мою сторону и понизив голос. — Вообще-то ты сама слышала: у меня сейчас немного натянутые отношения с директрисой, учителями… — он принялся загибать пальцы, но резко остановился. — Со всеми, короче. Не хочется усугублять. Богдан не выглядел сильно расстроенным этим фактом, но раз уж он здесь, то, видимо, всё серьёзно. — В этом есть свои плюсы: теперь можешь оздоравливаться. Физкультура же, предмет полезный, — приободрила я Богдана, смахивая его руку с плеча и отодвигаясь до нормы личного пространства, о котором он, похоже, не слышал. — Ну да, сама видишь, я как штык, — усмехнулся он. Не ожидала, что Богдан тоже хранит в укромном уголке сердечка мотивационную речь физрука. Топ-10 простых фраз, которые могут запасть в душу навеки. — Ладно, мне переодеваться нужно. Не всем же так повезло с освобождением. Пойду я, — Богдан выжидающе уставился на меня, и, не получив никакой реакции, продолжил: — Можно? — Ну иди, — ответила я с недоумением. Зачем у меня отпрашиваться? — Благодарю Вас, тёмный владыка, — он сделал шутливый поклон. А, понятно. Теперь он не отстанет от меня с этим Люцифером никогда. В ответ я лишь уныло приподняла одну бровь, типа, «серьёзно, ты прицепился к такому», понадеявшись, что он купится на мою уловку с невпечатлённостью и отвяжется. Но ему, кажется, — хотя нет, не кажется, — это только подняло настроение. И он, подарив мне напоследок довольную улыбку, скрылся за дверью, ведущую в раздевалки. Я вздохнула и отправилась к самой дальней скамейке, чтобы во время урока никому не мешать. Или, скорее, чтобы никто не мешал мне. Потихоньку люди из нашего и какого-то другого класса начали скапливаться, хотя общее количество присутствующих не достигло и отметки в пятнадцать человек. Полины, как ни странно, ещё не было. Она не появилась ни к началу урока, ни к его концу. Всё это время я просидела тупо играя в телефоне. Зарядка угрожающе опустилась до тридцати процентов, но делать всё равно нечего. Запыхавшуюся и раскрасневшуюся Полину я встретила уже у двери кабинета, где проходил следующий урок. Она сумбурным вихрем пронеслась ко мне и, встав рядом, делала попытки отдышаться и как-то пригладить взлохматившиеся синие волосы. Её брюки слегка помялись, а к толстовке пристала светлая кошачья шерсть, и в этой случайной неряшливости, невинной безалаберности я увидела столько свободы, что невольно улыбнулась. — О Боже! Я проспала, представляешь? — выпалила Полина сразу же. — А я-то думала, почему тебя нет, — и уже испугалась, что ты не появишься и мне снова придётся быть одной. — Повезло, что первым физра. — Да уж. Если бы это была общага, был бы… — Полина осеклась, заметив приближающуюся к нам учительницу по истории и обществознанию, и продолжила уже притихшим голосом: — …капец. Маргарита Викторовна поздоровалась с нами, впустила в кабинет и снова ушла по каким-то делам. Одноклассники приходили не слишком расторопно, но всё равно гораздо активнее, чем на физкультуру. Сегодня уже никто особо не проявлял ко мне внимания, некоторые лишь изредка косо посматривали, наверняка думая, что я их не замечу. — Ты написала эссе? — спросила Полина, разложив вещи. — Пришлось, — я вспомнила, как с раскалывающейся головой пыталась вымучивать из себя ещё хотя бы по паре предложений, и мне сразу же поплохело. — Я с ним аж до двух ночи провозилась. Разве можно на такое задание давать всего день? — пожаловалась Полина, видимо, пребывая в тех же чувствах. — Ты поэтому проспала? Я, кстати, тоже где-то во столько закончила. — О, коллега. Давай пять, — Полина пригласительно подняла ладонь, и мне ничего не оставалось кроме как ударить по ней. — Да не то чтобы. Просто я выключила будильник, думала полежу ещё немного и заснула. Как обычно. А потом прозвенело ещё три, но толку от них… — Можешь попробовать включать сразу двадцать, — предложила я, подперев голову рукой. — Да, но кто может гарантировать, что я не засну, выключив последний? Одним больше, одним меньше… — зевнула Полина так, словно сама мысль о сне уже была для неё усыпляющей. — У тебя самой-то сколько будильников? — Один. Но я, как слышу его, всегда сразу встаю. Будто в армии, будто в тюрьме. Жёсткая дисциплина, поминутно расписанный распорядок дня — соберись, пока догорает спичка, пока догорает чувство самоуважения. — М-да, никаких удовольствий от жизни. Неудивительно, что вид у тебя какой-то измученный. — А чего ты хочешь от человека, который пошёл на физру первым уроком? — весело хмыкнула я. Разговаривать с людьми было трудно. Даже если не брать в расчёт все сложности коммуникации с бесконечным подбором тем и подходящих фраз. С непривычки горло саднило, голос временами становился хрипящим и хотелось закашляться. Слишком много слов за последние два дня вылезло через мой рот. Может, больше чем за два года. Неправда, конечно. Хотя все беседы, если их можно так назвать, обычно сводились к обмену короткими репликами с мамой или сестрой. Оставалось лишь взаимодействие с психотерапевтом, которое тоже зачастую проходило в моём слишком долгом молчании. Но мне просто претила мысль о том, чтобы поделиться с этим надменным придурком даже не чем-то личным, а вообще хоть чем-то. А он и не против моего молчания. Сидит и сверлит своим скучающим взглядом, будто я и моя жизнь, всё это несуразное шоу, было создано с одной только целью его развлечь. Меньше слов, меньше работы, больше денег. Мы же богатые, так почему бы и не повытягивать их из нас. Можно подумать, что я придиралась к сложной работе психотерапевта, но практическая польза от наших сеансов стремилась к нулю. Ещё приходилось мотаться по всяким репетиторам, курсам, факультативам. Меня с детства запихивали во всевозможные кружки и секции. Я ходила в музыкальную школу, на художественную гимнастику, на духовное воспитание, даже на какие-то нудные занятия этикета для высшего общества, лишь бы потешить самомнение родителей. Однажды мама чуть не записала меня на фехтование, чтобы поставить на место свою старшую сестру, чья дочь выиграла в каком-то соревновании. Обошлось только благодаря моей победе на олимпиаде по литературе. Каждая минута на счету, каждая секунда внесена в расписание. Для отдыха места там обычно не находилось. Если не считать сухие восемь часов на сон. Здоровый сон очень важен, ведь его отсутствие скажется на интеллектуальных способностях. В какой-то момент ежедневная нервотрёпка стала настолько невыносима, что всё… оборвалось. Всё пошло наперекосяк. Пока что меня не тяготила вообще никакая внеурочная деятельность. Летом родители позволили мне отдохнуть даже от репетиторов, но, боюсь, скоро мама снова загрузит меня по полной. Уроков сегодня было лишь шесть, что позволило отправиться домой пораньше, чем вчера. Я попрощалась с Полиной, живущей в другой стороне, у выхода из гимназии и побрела в сторону ближайшей остановки. Давно мне не доводилось просто так свободно идти куда-то. Конечно, называть свободным занимательное путешествие от гимназии до дома довольно странно, но самостоятельный выбор транспорта, особенно наперекор указаниям, дарил именно такое ощущение. На улице оказалось довольно душно, хоть и пасмурно. Берёзы желтели, цветы вяли, на небе сгущались тучи, но мне было не до любования готовящейся умереть природой. Я размышляла о том, как бы поймать нужный мне автобус, нормально зайти в него, правильно расплатиться за проезд и суметь выйти там, где надо. Общественным транспортом я не пользовалась слишком давно, поэтому чувствовалось лёгкое беспокойство. Вчера мне ещё повезло вернуться домой вместе с Ангелиной. И почему даже столь простое для других действие, как поездка на автобусе, во мне вызывает неконтролируемую панику? На остановке уже находились другие школьники помладше и о чём-то громко переговаривались. Я предусмотрительно встала в некотором отдалении от них. Впрочем, в одиночестве долго пробыть мне не удалось. Как обычно Богдан из ниоткуда вырос за моей спиной. Только на этот раз ему не удалось застать меня врасплох — я расслышала тихое шарканье по асфальту рядом. — А Люцифер знает, что это остановка общественного транспорта? — спросил Богдан насмешливо. И вот опять. Новое… прозвище несколько напрягало. Меня, конечно, тоже не покидало чувство, будто я каждую секунду пребываю в аду, но сейчас не об этом. Я поняла, как глупо было нас сравнивать, честно. Если я покажу недовольство, то он станет называть меня так ещё чаще. Если не буду обращать внимание, то всё останется как есть. Ни один из раскладов меня не устраивал. — Неужели? — я флегматично приподняла бровь, поворачиваясь лицом к Богдану. — Я и не думала, что автобусы нужно ждать где-то в другом месте. — Что, из личного лимузина выгнали? — произнёс он скорее с тщательно скрываемым интересом, нежели едко, но фраза менее грубой от этого не становилась. Ну, если он так хочет высокомерную богатую девочку, то пожалуйста, мне не сложно. Мне надоело, что каждый человек, с которым мне приходилось вступать в диалог, считал, что имеет право меня испытывать. — Да нет, просто решила изучить низшие слои населения, — добродушно проговорила я. Богдан замешкался. Понять это по его лицу практически невозможно — оно оставалось таким же безмятежным, лишь брови чуть приподнялись всего на мгновение. Вверх-вниз, будто ничего и не было. Вам показалось. Гораздо больше его замешательство выдавала тишина, внезапное молчание. Я невольно наблюдала за ним эти два дня. И этих двух дней хватило, чтобы изучить его повадки. Он всегда первым начинает диалог и последним его заканчивает, заполняет не пространство даже, а трещинки и сколы, цементирует неровности, прокладывает фундамент своим словоблудием, потому что то, как он обращается со словами, — пошлость. О нет, важное уточнение — его язык не помело, скорее спицы, что искусно связывают звуки в буквы, буквы в слова, слова в предложения, сплетают их в изящный, но крепкий узор. Он никогда не опирается на схему, но готовое изделие всегда безупречно. Потому все и слушают его так. Потому даже самый скучный рассказ из его уст звучит утончённее сонетов Петрарки. Потому что — ну что, что же он скажет дальше? Но он не говорит ничего, и это пустота, строительные леса вместо дома, обрубок вместо мягкого бабушкиного шарфа. Богдан отвёл глаза в сторону проезжающих машин и молча уставился на дорогу. Может, выискивал транспорт, первый попавшийся, на который можно тут же вскочить и уехать подальше, потому что, кажется, я пересекла какую-то черту. Моя реплика повисла в воздухе, так и оставшаяся неотвеченной. То есть задела его? Так просто. Случайно. Я внимательно посмотрела на него, и взгляды наши пересеклись. — Тебе какой автобус? — снова задал вопрос Богдан. Но даже тон его голоса изменился. Не тон, а тонна — невысказанных обид, неозвученных секретов и… да откуда мне знать? Мне вообще-то это и не нужно. — Десятый. — Понятно. Больше он не проронил ни слова ровно до тех пор, пока не подоспел нужный автобус. Так вышло, что Богдан снова невольно стал моим жизненным проводником, прямо Данко в дремучем лесу социальных контактов. Вместо сердца, правда, он вытащил горсть монет из кармана, отсчитывая нужную сумму водителю, — капитализм, а вы чего хотели. Конечно же, ему нужен был тот же автобус, что и мне. Честно, я бы удивилась, если бы он ждал другой: одиннадцатый или двенадцатый, какие там вообще ходят. Потому что это было бы слишком просто — распрощаться с ним на остановке и поприветствовать комфортную поездку. Расплатившись за проезд, я села на одно из двойных мест ближе к проходу. Богдан не стал избегать моего общества, потеснив меня, чтобы расположиться у окна. Поприветствуйте Богдана и распрощайтесь с комфортной поездкой. — Что? — тон его снова сделался беззаботным. — Так и будешь сверлить меня взглядом, типа «чего тебе надо»? — Я не сверлю, я дружелюбно интересуюсь, — поправила я. — Так «чего тебе надо»? Вряд ли у поведения Богдана была какая-то причина, осознанная цель. Возможно, он репейником цеплялся к тем, кто просто оказывался поблизости. Неприхотливый сорняк — подойдёт кто угодно, лишь бы не оставаться в одиночестве хотя бы на секунду. Если бы меня здесь не было, пристал бы к кому-нибудь ещё. Например, прочитал младшеклассникам с остановки лекцию о пользе курения, потому что сейчас, в замкнутом пространстве и при такой близости, я отчётливо почувствовала сильный запах сигарет. — Да ничего, — фыркнул Богдан. — Может, я помочь хотел с твоим проектом. — Проектом? — По изучению низших слоёв. Мне кажется, я отличный образец, м? — он с лукавством подпёр голову левой рукой, покоящейся на подлокотнике. Неужели? Значит, вот так просто решил перевернуть ситуацию, явно задевшую его несколькими минутами ранее. — Не знаю даже. Слишком много претендентов, — ответила я и, чуть подумав, добавила: — Да и тебе зачем? — Щедрый вклад в развитие социологии? — предложил Богдан радушно, но столкнулся с моим скептическим взглядом. — Нет? — Придумай что-нибудь получше, — я расслабленно откинулась на спинку автобусного сиденья, глядя в потолок. Так хотя бы не придётся видеть его довольное лицо. То, что общение с ним давалось мне так легко, даже немного раздражало. — Материальная выгода? — с сомнением предположил он. Я медленно покачала головой. — Так и быть, признаюсь, мне поручили задание, — он сделал многозначительную паузу, очевидно, ожидая от меня вопроса. Нечестный метод, чтобы вынудить участвовать в разговоре. — Какое? — вздохнула я, снова развернувшись к нему. — Ты что, забыла? — притворно ужаснулся Богдан и вдохновенно продолжил: — Я же должен равняться на тебя. Ты — мой пример для подражания. Да, на память он явно не жалуется. — Поэтому мне нужно наблюдать за тобой, чтобы вести себя так же: не опаздывать, получать пятёрки, — он остановился, скользнув по мне взглядом, — носить школьную форму. Про форму было лишнее. — Ладно-ладно, — согласилась я, чтобы прервать его бесконечный поток речи. — В таком случае вопрос проектной деятельности улажен? Заключаем сделку? Сделку с дьяволом, разве что. Но, несмотря на бесстыжие пляски чертей, водящихся в тихом тёмном омуте глаз Богдана, напомню, Люцифером была я. Так что мне бояться нечего. — Ну, давай, — вяло согласилась я. Чем бы он ни тешился. Главное, соскочить с этой темы, соскочить с автобуса и забыть обо всём. — Тогда по рукам, — улыбнулся Богдан, в подтверждение своих слов снова протягивая мне свою ладонь. Привычка у него такая, видимо.

***

Гимназия, как бы я этому ни противилась, вошла в мой привычный ритм жизни. От мысли, что сейчас нужно будет вновь туда ехать, становилось невыносимо тяжело. Тревога просыпалась вместе со мной каждый раз, словно по расписанию. Она так прочно переплелась с рутиной, въелась в привычный распорядок дел, что мне уже сложно представлялся хотя бы один единственный день без неё. Но жизнь шла дальше. Подходящие к концу тревожные дни бесконечно сменялись новыми. Затянувшаяся на целую вечность неделя наконец-то завершилась, настали долгожданные выходные. Долгожданное облегчение вместе с ними почему-то не наступало, но хотя бы выдалась возможность немного отдохнуть от учёбы. Как говорится, ничего не предвещало беды… А мой опыт убеждал, что беды стоило ожидать как раз в такие моменты, когда её ничего не предвещало. Но ведь и когда предвещало тоже? Конечно! Ведь расслабляться нельзя никогда. Расслабишься хоть на минуту, хоть на секунду, на одно мгновение — и что-нибудь обязательно произойдёт. Всегда происходит. Самое худшее, что даже приготовившись ко всему на свете, можно остаться бессильным. Просто потому что. Я сидела за компьютером и спокойно играла в новую игру, наспех расправившись с домашним заданием. Мама разрушила спокойствие в одночасье, бесцеремонно ворвавшись в мою комнату. Стук придумали для неандертальцев, знали? В нашей семье так не делается. Мы слишком прогрессивны. У нас принято нагло вторгаться в личное пространство друг друга. Точнее само понятие «личное пространство» атрофировано. Ошибка: файл не найден. Кажется, его никогда и не существовало. — Чем ты тут занимаешься, Регина? — спросила мама, буднично сканируя взглядом комнату и меня заодно. — Ничем, — пробормотала я, быстро сворачивая игру и разворачиваясь к ней на кресле. — Как первая неделя в гимназии? — она участливо улыбнулась. Отвратительно. Опять театр одного актёра. Пусть «Оскар» мама и не получила, зато «Золотая малина» у неё точно в кармане. Меня иногда просто выворачивало от её вечного притворства, бессмысленной наигранности. Может показаться, что мама всерьёз беспокоилась. Тем, кто её не знает разве что. Вот только я знала, как знала и то, что она пришла сюда не поболтать. Неудачи на работе, проблемы с мужем или просто стало скучно? Не переживайте, выход есть — пристать к дочери! Ограниченное предложение только сейчас: пристаньте к одной и достаньте другую в подарок. — Нормально, — вздохнула я. — Уроки сделала? — А что, хочешь проверить? — Ну-ну, не огрызайся. Уже и спросить нельзя: всё «ничего» да «нормально». Конечно, я же не хочу, чтобы мои слова после использовали против меня же. Я промолчала, смиренно ожидая продолжения. — Как учёба? Ангелина будет в эстафете участвовать, кстати, — мама не оставляла попыток найти моё слабое место. Видимо, сегодня просто так от неё отделаться не получится. — М-м-м, — протянула я безучастно. — А ты всё в игры играешь? — Ага. — Знаешь, я тут подумала… Раз уж ты теперь такая самостоятельная, ещё и с деньгами… — о нет, только не это. — Мало ли что у тебя могло появиться. Я имею в виду из того, что тебе хранить запрещается. Мама посмотрела на меня внимательно, наверняка впитывая малейшие изменения выражения моего лица. — Серьёзно? Только неделя прошла, а ты уже устраиваешь шмон, — произнесла я, не скрывая раздражения. — Регина! — тут же разозлилась мама. — Что за тюремные выражения?! Я просто хочу проверить. В твоих же интересах. Не понимаю, что ей не нравится: дом — тюрьма, родители — надзиратели. Тюремные выражения в нашей ситуации подходили как нельзя лучше. Да и мама как надзирательница крайне ответственно выполняла свою работу. Она без лишних разговоров направилась прямиком к прикроватной тумбочке и стала вытаскивать оттуда ящики, вытряхивая их содержимое прямо на пол, как какой-то ненужный мусор. — Стой, подожди! — я вскочила с места. — Обязательно так швыряться?! — Уберёшься, не переломишься. Как раз будет чем заняться, — едко ухмыльнулась мама. — А то свободного времени, я смотрю, у тебя слишком много, раз в свои игры играешь. Мама быстро закончила с тумбочкой и тут же перешла к комоду. От обыска она явно получала удовольствие. Мне оставалось только смотреть, как мои вещи превращались в груду хлама, всё больше и больше скапливаясь на полу. Не то чтобы мама рыскала во всём этом тщательно, действительно пытаясь отыскать что-то не то. Это было заметно по тому, как порывисто она раскидывала тетради, книги, одежду, всякую мелочь, даже не всматриваясь. Ей хотелось выпустить пар, унизить, продемонстрировать власть надо мной, показать, что может сделать что угодно и мне следует подчиняться. Ну, а если случайно что-нибудь найдёт, то получит бонус — возможность меня упрекнуть и поорать. Реальный повод вовсе не обязателен, как можно убедиться, но станет приятным дополнением к репрессиям. — А что насчёт принципов установления доверия? Всё ерунда, да? — я сослалась на слова психотерапевта, ногой сгребая в одну кучу лежащие на полу вещи, чтобы хоть как-то расчистить беспорядок. — К таким как ты, — мама даже прекратила рыться в шкафу, чтобы обернуться, — доверия уже никогда не будет! Слышала про мальчика, который кричал «волки»? Даже этому мальчику давалось три шанса, прежде чем от него отвернулись. У меня их вообще не было. — К каким это таким? — Всё ты понимаешь, — она устало посмотрела на меня, обыск закончился. — Нет, не понимаю. Расскажи, — я криво усмехнулась. — Регина, хватит меня провоцировать! — всё-таки взорвалась мама. — Ты прекрасно знаешь, что именно из-за тебя в нашей семье возникли проблемы! Мы ещё пытаемся относиться к тебе по-человечески, а ты!.. Ты вообще в нас людей не видишь! Мы стараемся, тратим деньги на психотерапевтов, а толку? Только и делаешь, что портишь и портишь, тебе на всех плевать! Думаешь только о себе! Разве так можно? От тебя требуется просто спокойно жить и никому не мешать, всё! Чего тебе ещё нужно-то, а? Расскажи! Чего молчишь? Сказать нечего, да? Я ведь правду говорю. Ты — сорняк, Регина. Только портить всё и умеешь. И сама ты вся испорченная. — Смысл говорить? Говори — не говори, вы всё равно не поймёте, — безучастно отозвалась я. Мне не было обидно. Эти слова я слышала тысячу раз, никаких эмоций они давно не вызывали. Мама только вздохнула и хотела было выйти из моей комнаты, но резко остановилась, будто что-то вспомнила, и снова повернулась ко мне. — Телефон, — требовательно произнесла она. — Чего? — я остолбенела. Сердце испуганно забилось. Похоже, рычаги давления у мамы ещё не исчерпались — время приступать к более изощрённым пыткам. — Дай мне свой телефон, — процедила она сквозь зубы. — Ну уж нет. — Телефон сюда! Живо! — Это уже слишком! Я запаниковала. Конечно, в самом телефоне не было ничего такого, а привычка удалять переписки сразу же после разговора выработалась чуть ли не с рождения, но телефон принадлежал мне. В нём нельзя копаться не потому что там что-то есть, а потому что он мой. Личный. Но это только моё мнение, которое можно и не учитывать. — Так, значит? — мама снова осмотрела комнату и шустро подскочила к компьютерному столу, схватив искомое устройство. С таким рвением ей можно участвовать в эстафетах вместо Ангелины. Я кинулась к ней: — Стой! Не трогай! Это мой телефон! Но она лишь ядовито рассмеялась мне в лицо: — Твой?! А кто его купил, позволь спросить? В этом доме твоего ничего не было и нет. Запомни. Я схватила её за руку и попыталась разжать пальцы, вцепившиеся в телефон. Мама не отставала и старалась всячески оттолкнуть меня. Я с силой тянула устройство на себя, и мне почти удалось забрать его, как вдруг мама пронзительно закричала: — Ай! Больно! Ты что, совсем с ума сошла? Давай с родной матерью подерись! Этого не хватало! Давай, бей-бей. Хочешь, чтобы я умерла, да?! Я отшатнулась от неё, как ошпаренная. Чёртова манипуляторша. Не хватало ещё, чтобы на её крики все сбежались. Мама победоносно усмехнулась и принялась обыскивать телефон. Я же просто беспомощно стояла рядом, молча смотрела на неё и ждала, когда же ей надоест, когда же она наиграется со мной. — Так тут ничего интересного и нет. А сколько шуму-то было, — закончив, она швырнула в меня устройство. — Радуйся, что не конфискую. Поймать его я не успела, да даже и не пыталась. Я чувствовала такое опустошение, будто меня выпотрошили, вывернули наизнанку, выставив на обозрение неприглядные внутренности. Телефон звучно ударился об пол. Повезёт, если не разбился. Довольная собой мама усмехнулась. — Ненавижу тебя, — глухо сорвалось с губ прежде, чем я успела осмыслить. Глаза мамы гневно расширились, и она влепила мне обжигающую пощёчину, а после пулей вылетела из комнаты. Дверь за собой она захлопнула так, что затрещали стёкла. Впрочем, пощёчина обжигала куда меньше, чем обида, рвущаяся изнутри. Да, она права. Моего тут ничего нет. Всё здесь чужое. Всегда было и всегда будет. Всё здесь отвратительно. Я обессиленно упала на колени рядом с телефоном, прямо посреди устроенного хаоса. Чувства где-то заскреблись, зацарапались, но пустота, сидящая внутри, оказалась сильнее. Она высасывала их без остатка, без сожалений. Нет, кое-что всё-таки было. Вещь, которую не слишком тщательно пыталась отыскать мама. Единственная вещь, которую по праву можно назвать моей. Я кинулась к прикроватной тумбочке и начала беспорядочно ощупывать её низ. Канцелярский нож нашёлся на прежнем месте. Я резко дёрнула его. Скотч, прикреплявший нож ко дну, шумно затрещал, поддавшись. Я выдвинула лезвие и на мгновение уставилась в его приветливый тусклый блеск. Так обычно блестят новогодние игрушки, предвещающие праздник, а не орудия убийства. Тёмные полосы на ноже напоминали шрамы. Мои шрамы. Неужели со мной и правда нужно поступать так? Врываться, разламывать, разрушать. Неужели я правда заслуживаю этого? Я подняла левый рукав домашней кофты и провела ножом по руке. Ничего. Ощущалось как-то не так. Не как надо. Боль медленно пронзала руку, нарастая, но её было… недостаточно? Я снова поднесла лезвие к коже, но чуть ниже предыдущего пореза и стала надавливать его глубже и медленнее. По-садистски рассчитывая масштабы только предстоящей пытки. Я, наверное, ужасный человек. Хуже всяких насильников и убийц. Хуже социального неравенства и неизлечимых болезней. Хуже озоновых дыр и глобального потепления. Хуже всех на свете. Верхний порез открылся, налился кровью. Полосы вульгарно алели на бледной коже. Красные капли распускались на глазах. Руки обрамляли браслеты из кровавых бусин, но такие пошлые аксессуары вряд ли могли кого-то украсить. Кого-то кроме меня, разумеется. О, мне они наоборот шли слишком хорошо. Более того, я заслуживала каждый из них. И каждый новый. Ещё порез. И ещё. Недостаточно. Мало. Мало. Мало. Я беспощадно кромсала плоть, опускаясь ниже и ниже от запястья, перекрывая старые шрамы. Из глубоких кривых порезов струйками стекала багряная жидкость. Так почему я всё ещё ничего не чувствовала? Почему во мне ничего нет? Почему я такая? Ну почему? И мне стало так позорно себя жаль. Я выронила нож. Острая пульсация в левой руке заставила схватиться за неё невредимой. Уродливые браслеты стёрлись, оставляя смазанный алый след. Я зажмурилась не в силах вынести боли, что раздирала изнутри. Её дикие, голые клыки словно вгрызались в сами кости, в саму суть, оставляя незаживающие раны. Кровь, вытекающая из ран, скапливалась на полу. Она находилась в опасной близости от светлого коврика рядом с кроватью и грозилась вот-вот коснуться его. Это правда испугало меня больше, чем вид истерзанной левой руки. Но оставалось ещё что-то. Я коснулась щёк грязными пальцами и только сейчас поняла. Всё это время лицо было мокрым от моих собственных слёз.