Вечеря

Я собственным глазам внушаю ложь,

Клянусь им, что не светел свет дневной.

У. Шекспир

Вера Николаевна, видимо, вошла в моё положение и благосклонно решила не спрашивать меня на уроке. Оставалось надеяться, что остальные учителя поступят так же. Сегодня я точно не готова выдавить из себя хоть что-то стоящее нормальной оценки. Хотя в моём случае «нормальная оценка» начиналась с отметки в пять баллов и заканчивалась там же. Мне вспомнилось передразнивание Богдана: «Отличница, умничка, гений». Ну да, это то, чего от меня все ждут. Требований и ожиданий с каждым разом всё больше и больше. Оправданные надежды всё росли и росли, грозя сбить с ног громадной тушей, неоправданные болтались мёртвым грузом на шее, затягивающейся удавкой вины. На теме «социализация» сосредоточиться удавалось плохо. Видимо, я слишком тяжёлый случай. Сейчас меня куда больше волновал проснувшийся голод. Обеды у старшеклассников были как раз после третьего урока, мама выделила мне на них определённую сумму. Карманных денег я лишилась уже давно, в отличие от Ангелины. Интересно, чего боялись родители? Что я куплю составляющие какой-нибудь бомбы в гимназии (ведь больше меня никуда не отпускали), лично изготовлю её, привяжу к себе, заскочу на их очередной «светский раут» и устрою там самоподрыв? Определённо, это лучшая из причин появиться там: заляпать кровью элегантные одеяния гостей, разнообразить меню собственными кишками и свежим панкреатическим соком. И мозг, этот замечательный мозг, на который так самозабвенно дрочат окружающие уже семнадцать лет, родители обязательно бережно соскребут со стен, засунут в стеклянный ящик, гроб с позолотой, и поставят в центре гостиной как самый значимый трофей. Остальное скинут в помойную яму. Всё равно во мне больше нет ничего ценного. Столь аппетитные мысли притупить голод не помогли. Но, несмотря на всё приближающийся обед, радоваться не получалось. Одной идти в столовую было боязно. Я повернула голову в сторону Полины, которая старательно конспектировала новую тему. Её ручка металась над бумагой, вырисовывая аккуратные округлые буковки. И как она умудрялась записывать практически всё под такую стремительную диктовку учительницы по обществознанию? Я, давно сдавшись, изредка корябала лишь опорные моменты. Да и не видела смысла переписывать учебник, который Маргарита Викторовна тупо зачитывала, в тетрадь. А Полине, казалось, всё нипочём. Пять минут до перемены, как это обычно бывает, растянулись в вечность. Все, включая учительницу, периодически бросали «ну когда уже» взгляды на часы, невозмутимо висевшие над доской. Секундная стрелка вяло совершала последний ритуальный оборот, хороня потраченное впустую время. Наконец раздался оглушительный звонок. Атмосфера облегчения и звуки лихорадочного закидывания учебных принадлежностей в сумки мгновенно заполнили тесный кабинет. Кто-то уже выскочил из класса. — Полин, ты не идёшь в столовую? — спросила я, полностью собравшись и встав с места. — Вообще нет, а что? — Полина тоже заканчивала складывать вещи. — Может, сходишь со мной? А то нужно стол занять и всё такое. — Ну-у ладно, — недолго думая согласилась она. Мы стали быстро спускаться на первый этаж. — А почему не ходишь в столовую? — Да я так-то еду с собой ношу. Из дома то есть. Так удобнее, а то в столовой вечно всякие… столпотворения. — Понятно, — я поморщилась, представляя скопления людей. — Может, и мне стоит так сделать. — Советую, — одобрительно кивнула Полина. Толкаться в очередях не хотелось, но ещё больше не хотелось обращаться к маме с очередной просьбой — теперь по поводу еды. Да и впервые за столько времени получить в распоряжение настоящие деньги, пускай только на еду, было довольно приятно. Чувствовалась свобода, пусть и мнимая. Возможно, с обедами придумаю что-нибудь потом, а пока следовало сосредоточиться на поле брани. Кровавой и нецензурной. В столовую бесконечно стекалась людская масса. Мне казалось, что все пялятся на меня. Я знала, что мне казалось. Но эти тяжёлые тёмные взгляды никуда от этого знания не исчезали. Наоборот делались даже более насмешливыми. Мерзкие уродливые лица всюду, куда ни посмотри. Они расползались, растекались и в итоге слились в какое-то мелькающее нечто. От этой пёстрой живой карусели кружилась голова. Я попыталась сглотнуть раскалённый комок нервов, вставший поперёк горла. Хватит смотреть. Хватит-хватит-хватит. Перестаньте. Стало душно. Время ползло всё медленнее и медленнее, как смола, вязкое и липкое, а затем исчезло. Растворилось. Застыло. Как если бы мы были в какой-то игре с тупым сюжетом. «Гимназия» в обновлении 2.1 представляет Вам широкий спектр развлечений: испробуйте новую функцию полного непогружения. Для лучших неощущений помещаем Вас под изолированный стеклянный купол. Предупреждение: в бета-версии доступно только наблюдение. Поздравляем, Вы успешно загрузились в систему! Игра работала слажено, никаких сбоев, персонажи вели себя почти естественно. Они ходили по заданному алгоритму, брали подносы, клали туда еду, занимали столы, говорили о каких-то простых глупостях, повседневности, и ровно тогда, когда нужно, выдавливали из себя смех. Говорили? О чём же они говорили? Люди вокруг раскрывали рты как в замедленной съёмке. Как в старом немом кино, таком же тусклом, чёрно-белом. Звуки притупились, долетали обрывками, словно сквозь толщу воды. Я падала на самое дно. Хотелось выплыть. Хотелось утонуть. — …Регина? Реги-и-и-н? — я не сразу поняла, что это Полина звала меня. — Ты, э-э-э, меня слышишь? — А?.. Да, извини, — заторможено отреагировала я. — Ты иди за едой, я могу пока столик поискать, — немного неуверенно произнесла Полина. Её голос всё ещё звучал глухо и искусственно. — Хорошо, тебе что-нибудь взять? — мне пришлось сделать усилие, чтобы звучать убедительно. Нельзя себя выдать. Но бесцветные картонные декорации, хаотично разбросанные вокруг, продолжали напирать. — Мне? Да нет, ничего не нужно. Я кивнула больше самой себе, развернулась и направилась к стойке с подносами. Холодный металл. Он настоящий, если его можно коснуться. Да, верно. Я в гимназии. В настоящей гимназии с настоящими людьми и настоящим подносом в руках. Это должно быть правдой. Это правда, не сон, реальность. Как бы мне ни хотелось обратного. На линии раздачи я немного замешкалась и, не зная, что выбрать, торопливо ткнула куда-то наугад, чтобы не задерживать очередь. Поиск Полины среди десятков смазанных незнакомых лиц оказался на удивление недолгим. Она как раз доставала свой обед. Я осторожно положила поднос на стол и присела, только сейчас обратив внимание на то, что купила. Повара в гимназии всегда готовили хорошо, да и особых предпочтений в еде у меня нет, поэтому было всё равно. — Приятного аппетита, — скованно улыбнулась я Полине, которая уже принялась обедать. — И спасибо. Ну, за то, что пошла со мной и вообще, — слова вылетали изо рта сами по себе, будто так и надо. Тело двигалось само по себе, будто бы им управлял кто-то другой. Я чувствовала себя марионеткой, отыгрывающей роль в спектакле. — Да не за что. Я сама уже давненько не была здесь. С прошлого года, наверное. Наконец-то увидела новый ремонт, — в подтверждение своих слов Полина огляделась. Я тоже невольно осмотрелась вслед за ней. Мне не представлялась возможность полностью оценить обстановку, пока беспорядок, происходящий в голове, занимал все мои мысли. Столовая и раньше являлась чуть ли не образцовой, оснащённая всем необходимым. Теперь она больше походила на вполне уютное кафе. — Ну, а я тем более. Тут всё так переделали… — я осеклась, поняв, что сослалась на своё пребывание здесь в прошлом. О нём не следовало говорить так беспечно. — Да, такое чувство, что мы в ресторане, — вдруг выражение лица Полины преобразилось — лёгкая нерешительность вперемешку с заинтересованностью могли означать, что открывалась рубрика неудобных вопросов. Ну, когда-то это должно было случиться, и лучше раньше, чем позже. Лучше сейчас, когда я даже почти к ней готова. — Кста-а-ати, а почему ты перевелась на семейное обучение? Или как там его… Она не знала. Меня охватило такое сильное облегчение, что даже дышать стало свободнее. Будто сковывающие меня всё это время тяжёлые гремящие цепи обстоятельств просто растворились в воздухе. Но уже первые мысли ужалили своей рациональностью. Она всё равно узнает. С другой стороны, было бы даже проще знай она. Обошлось бы без стадий признаний, объяснений, реакций… Сразу перескочили бы на ступень игнорирования, на которой находились все остальные. Зато теперь понятно почему Полина разговаривала со мной и довольно охотно. — Это из-за… — я хотела сказать как есть, так как утаивать то, что знали практически все вокруг, бессмысленно, но накатившие чувства стыда и вины наступили на язык. — В общем, были кое-какие обстоятельства, — я машинально потёрла левую руку. Бояться нечего: рукав блузки надёжно прятал шрамы. — Какие? — с любопытством переспросила Полина. Неужели неясно, что говорить об этом мне не хотелось? — Да так, по состоянию здоровья, — выдавила из себя я. Это ведь не считается за ложь, если не говорить всей правды? А, блин, вроде считается. — Понятно, — ощутимо расстроилась Полина. Наверное, интуитивно она понимала, что я ей соврала. Что вокруг меня не будет столько шума просто так, что учителя не рассказывали бы обо мне на первом сентября, что одноклассники не стали бы меня избегать, а я не стала бы избегать их. Наверняка она даже что-то обо мне слышала. Ну, или она просто расстроилась, что моя история оказалась скучнее, чем она ожидала. — Кстати, а ты сама случайно не недавно перевелась? — я сменила тему. — Просто не видела тебя тут. Конечно, я никого не знала в принципе, но если Полина училась здесь раньше, то, как мне казалось, она должна быть в курсе произошедшего «инцидента». Как явно был в курсе Богдан и… все остальные. Не то чтобы я являлась местной знаменитостью, не сейчас так точно, за два с лишним года всё должно стихнуть, но… Но, но, но. Всё, хватит об этом думать. Мою догадку подтверждало и то, что за эти несколько уроков и перемен я не заметила, чтобы Полина хоть с кем-то общалась ближе, чем со мной. Новенькой девочкой, которую она знала пару часов. Конечно, её лучшая подруга могла заболеть, но стала бы тогда Полина так со мной возиться. — Да, — несколько удивлённо отозвалась она. — Перевелась сюда в десятом классе из-за переезда. — А почему переехали? — настала моя очередь допрашивать. Не то чтобы я сгорала от интереса, просто нужно как-то поддерживать диалог. Но, видимо, из-за моей скрытности Полина тоже не могла быть со мной откровенна. — Ну… — она задумалась. — Родители решили сменить обстановку, так скажем. Мы достаточно быстро поели и направились на следующий урок. В классе произошли какие-то изменения, но мой мозг не сразу понял, что дело в вездесущем Богдане. Весь день я словно спотыкалась об его присутствие. Теперь он сидел в самом центре кабинета (наверняка пользуясь отсутствием Ангелины с подругой) и оживлённо что-то вещал присутствующим. Большая часть тех, кто остался в кабинете на перемене, скучковалась вокруг него, словно на каком-то представлении. Судя по царившей в кабинете атмосфере, цирковом. Но есть что-то и от церковного. Обычная зарисовка из школьной жизни, роспись по стене, вышедшая из-под кисти да Винчи. «Тайная вечеря». Ученики Иисуса всегда стремятся к нему, благоговейно вслушиваются в каждое его слово, ловят каждый его вздох, но между ними всегда пропасть размером в одно предательство, размером в смерть. У входа в класс на секунду я замерла, опасливо вслушиваясь в слова Богдана, невольно присоединяясь к его толпе, но совершенно точно не присоединяясь ко всеобщему веселью. Я боялась только того, что он мог говорить обо мне. Слишком самовлюблённо, наверное, постоянно думать, что я со своим избитым «инцидентом» вообще кого-то волновали. Пора уже успокоиться. С чего бы ему говорить обо мне? Он слишком увлечён рассказом о том, как на выходных собирался привычно заменить дома перегоревшую лампочку, но всё пошло не так и… это вообще кому-то интересно? Все хихикают и восторженно перебивают друг друга. Никита, не затыкающийся в предыдущие перемены, вообще упал на парту со смеху. Ладно, меня это не касается. И не должно коснуться. Я обязана просуществовать этот год настолько незаметно, насколько возможно. Никакой больше шумихи, никаких скандалов. Мне не нужны весёлые компании, не нужны друзья, не нужно чье-то снисходительное внимание. Тишина и спокойствие. Удобная Полина под боком, аттестат, полный пятёрок, хорошие перспективы на будущее, довольные родители. Они никогда не бывают довольны. Я постаралась неприметно пройти к своему месту, но взгляд Богдана внезапно скользнул по мне. И это солнечный ожог, опаляющий луч непрошеного внимания, прожектор света в тёмной комнате, разоблачающая лампа на допросе. Надеюсь, хотя бы моё кратковременное замешательство осталось незамеченным. Я показательно безучастно отвернулась и, сев за парту, начала раскладывать вещи. Но почему-то обжигающее чувство где-то в районе затылка всё никак не уходило.

***

Окончание учебного дня и поездка домой остались в памяти смазанными картинками. В стенах нашего коттеджа я сразу почувствовала спокойствие. Пусть это место называлось домом скорее по необходимости, без всяких мифических штук по типу уюта, комфорта и безопасности, представление о которых у меня было только смутное — где-то вычитанное, за кем-то подсмотренное, не моё. Но стены дома были уже знакомыми и привычными. Стены были клеткой тебе-больше-некуда-идти. Я быстро вбежала наверх по лестнице и ввалилась в свою комнату. Усталость преследовала по пятам. Как в дурацких сериалах про школьников, по пути я скинула рюкзак на пол и, не раздеваясь, упала на заправленную кровать. Усталость догнала, навалилась могильной плитой, безжалостно придавив своим весом. Дышать не хотелось — слишком много сил требовалось на вдох. Из-за таких мыслей дыхание совсем сбилось. В попытках абстрагироваться и выровнять его я провалилась в беспокойный сон. Руки, руки, руки. Повсюду руки. Длинные, плотные, костлявые, короткие, с толстыми пальцами, худыми, кривыми, с тонкими кистями, светлые и смуглые. Они облепили меня, не давая вырваться, пошевелиться. Руки дёргали за волосы, одежду, щипали бледную кожу, оставляя на ней красные отметины, закрывали рот и нос, без конца сыпали ударами. Душили. До тех пор, пока они все, кроме одной, не исчезли. Оставшаяся рука схватила меня за волосы и окунула в ванну, рядом с которой мы внезапно оказались. Ледяная вода встретила лицо хлёсткой пощёчиной. Пузырьки выбивающегося из лёгких воздуха устремились вверх. Я открыла глаза и судорожно схватилась за шею, задыхаясь от нехватки кислорода. Воротник надоедливой блузки впивался в кожу. В комнате и на улице уже заметно стемнело. Сердце пульсировало в висках, каждый его удар отдавался тянущей болью. В черепную коробку слово залили раскалённую лаву, в которой беспомощно варился мозг. Кожа покрылась мурашками, руки и ноги замёрзли из-за того, что я не укрывалась во время сна. Но тело жгло, горело изнутри, будто бы назло. Я медленно поднялась с кровати. Комната заплясала. Назойливый привкус тошноты снова появился во рту. На неслушающихся, ватных, как во время болезни, ногах я поплелась в сторону брошенного рюкзака и зашарила по его карманам в поисках телефона. Экран ярко вспыхнул, ослепив на мгновение. Почти десять. Проспала шесть часов. В глазах жутко пересохло из-за неснятых вовремя линз, точно кто-то засыпал туда килограммы песка, всю пустыню Сахара. Трясущиеся руки кое-как заменили их на неприхотливые очки, стало лучше. Я вылезла из своего убежища, привычно игнорируя отчаянные сигналы собственного тела, и направилась на кухню. Из-за мерзкой тошноты есть не хотелось, но чувство голода, вопреки всему, нарастало. Дома было тихо. И от того умиротворённо. Такое могло происходить только сейчас, ночью. Поэтому она и нравилась мне больше всего. Чужие голоса наконец смолкали. Посторонние люди: домработницы, водители, родители — не сновали туда-сюда то и дело. Настоящий проходной двор. Ночью здесь совсем иначе: всё пропитано свободой. Я достала нечто съедобное из холодильника и стала есть прямо так, из кастрюли. Перекладывать на тарелку и греть было лень. Да и зачем делать усилия? Главное, заполнить желудок для сомнительного счастья продолжения жизнедеятельности, а чем — уже вторично. Тошнота как обычно сдалась, оставив в покое хоть на немного. После дневного сна всегда остаётся окололихорадочное состояние разбитости и слабости, но даже такой сон с его навязчивыми кошмарами всё равно был лучше. Во-первых, он помогал сократить расстояние между днём и ночью. Во-вторых, существовать во снах, пусть даже кошмарах, куда приятнее, чем в реальности. В-третьих, сил ни на что другое всё равно не хватало. Ничего другого и не хотелось. Чайник вскипел с тихим щелчком. Пришлось подняться, чтобы залить кипяток в кружку с чайным пакетиком. Горячие керамические стенки обожгли пальцы. Я распахнула окно, чтобы чай остыл быстрее. Поток резкого прохладного воздуха заставил поёжиться после кухонной духоты. Но я быстро привыкла к изменению температуры. Осень только-только неуверенно расползалась по городу, пока лето умирало на подоконнике. Его останки, ещё тёплые, бережно согревали ночь, боролись с по-осеннему промозглыми порывами ветра. Я стала вглядываться в сгущающуюся темноту. Чужие дома, освещённые фонарями, выстроились в педантично-ровные ряды. Как скучно. Я с непонятным разочарованием захлопнула окно, без удовольствия выпила пустой, ещё немного горячий чай и снова направилась к себе. Голова до сих пор раскалывалась, а мир кружился, но, увы, домашнее задание существует. Эта мысль неприятно отрезвила. Упражнения по русскому, алгебре и физике ещё терпимы. Но написание эссе по обществознанию к завтрашнему дню казалось пыткой. Ещё и тема такая дурацкая. «Личностью не родятся, личностью становятся». Объяснил бы мне указанный в авторстве цитаты А. Н. Леонтьев, как ею стать. У меня отчего-то никак не получалось.