Искупление

      И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый дьяволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

Отк. 12:7

Интересно, во что выльется сюжет, сотканный из моих снов, переплетённый из кошмаров, узлами завязанный на боли. Пронизывающей, как холодное лезвие для бритвы, только что заточенный нож, и тянущей, свербящей, как многочасовая головная боль, мигрень, надоевшей, как тошнота. Я не думала над сюжетом долго, он сам просочился меж моих пальцев, вылился вовне. Короткий сценарий, быстрая раскадровка. Стилус уже привычно, натренированно лёг в руку. В конце концов, это всего лишь маленькая история, чтобы удивить Богдана. Но я сделаю её настолько идеально, настолько искренне, настолько правильно, насколько смогу. Это история-демонстрация — смотри, что я могу, история-доказательство — ты не зря в меня поверил. Не зря. Нужно только отогнать мысли о бесполезности того, что я делала. Продолжение вряд ли выйдет, поэтому нужно постараться. Выкроить время: час между репетиторами, два между ссорами разводящихся родителей, три перед походом к психотерапевту и четыре после. Главное — стилус, сжатый в руке. Хотя пером мне нравилось называть его больше. Главное — слова, которыми я подписывала глупые картинки. «Утро подступило тошнотой к горлу. Звон будильника пульсировал в висках тупой болью. Его вроде бы нейтральная мелодия, повторяясь из раза в раз, уже давно стала символом чего-то давящего, неприятного, тревожного». Кошмары обрастали костями и мышцами, обретали кровь, бегущую по изломанной системе, и растерзанную плоть. Я сама сделала их осязаемыми. Я сама дала им имя. Возможно, своё собственное. «Я проснулась быстро. Так быстро, будто не спала вовсе. Я встала, понемногу оправляясь от ночных кошмаров, в которых тёмные, извилистые школьные коридоры пытались задушить, поймать в свой безжалостный капкан. Лабиринт бесконечных кабинетов, спрятавших в себе нечто жуткое и невыносимое, уникальное в своей способности вселять ужас, снова снился мне, оставляя неприятный осадок». Главная героиня не должна быть на меня похожа, иначе совсем не интересно. Ниточка за ниточкой я связала сны в полотно сюжета. Вместо рассказа о серости своей жизни изобразила всю их угрожающую яркость, претворила в жизнь их самих. Путешествие в кошмарах, которые стали реальными, — что может быть романтичнее? Я поёжилась. Весна выдалась холодной и комнату совсем не грела. Хотя можно ли было вообще — её согреть. Работа наконец-то оказалась закончена. Нужно лишь дождаться завтра и реакции Богдана, провалиться в очередной сон в промежутке. Однако следующий день принёс новые сложности. Богдан всегда гордо носил звание местного развлечения, носил свой шутовской колпак, но сегодня слава его клоунизма распространилась и на чужие земли. Не то чтобы толпы скандировали его имя, просто ещё с утра к нему постоянно подходил кто-то, завязывался разговор, затем другие, разговор новый и так по кругу. По колесу Сансары. Плохая карма у тебя, Богдан. Очень плохая. Вместо того чтобы пытаться прорваться к нему самой, не знаю, встать в очередь, взять талончик — так это теперь делается? — я демонстративно скучающе уставилась в телефон. Полина под боком сосредоточенно бубнила стих к предстоящему уроку литературы и мешать ей очень не хотелось. Мне бы самой повторить, но мысли взбудоражено путались в голове, пугались предстоящего откровения. Я бы могла показать комикс и Полине. Ей бы, наверное, понравилось. Только она бы ничего не поняла. Для неё это обычная история вскользь, для меня — вся открытость, на которую я была способна. Делиться с Ангелиной не стоило и пытаться. Она сразу виделась мне с недовольно нахмуренными бровями, поджатыми губами, отчуждённостью — зачем ты это сделала? А Богдан… Богдан всё же решил одарить меня вниманием, когда от второй большой перемены осталось пятнадцать минут. В классе почти опустело, и он направился ко мне. — Ты не пошла в столовую? Будто иначе у меня бы получилось его выловить. — Не хочу. Я поднялась со стула и указала на свободную последнюю парту. Лучше не беспокоить Полину. К тому же мне не хотелось, чтобы она знала о нашем разговоре, не предназначенном для других. Мы расселись, и Богдан с довольной, выжидающей улыбкой уставился на меня. Сегодня, в день его рождения, ему было позволительно. Я молча придвинула к нему свой телефон по парте. Конечно, я могла бы просто скинуть ему готовый файл ещё утром, но это совсем не то. Мне хотелось поймать каждую неподдельную эмоцию, уловить мельчайшее изменение выражения его лица, чтобы зафиксировать, высечь в памяти самую правдивую реакцию. Наверняка он не ждал, что я сделаю что-то серьёзное. Тем приятнее видеть, как его легкомысленная улыбка сползла, уступая место настороженности. Как внимательно он впитывал написанные мною слова. Как вдумчиво вглядывался в каждое созданное мною изображение. Я напряжённо следила за временем на настенных часах, упрашивая маленькие чёрные стрелки ползти медленнее. Нужно успеть. Это не будет иметь никакого смысла, если нас прервут — звонок, одноклассники, учительница, конец света. Ещё немного. Ещё пару минут, пожалуйста. Их будет достаточно. В классе стало шумнее из-за того, что многие стали возвращаться после обеда. Наконец, Богдан вернул мне телефон, как-то растерянно постукивая пальцами по столу. И снова тишина. Его проявления молчаливости можно заносить в красную книгу, настолько они редкие, а потом прятать её дома под подушкой, как сокровенный дневник, потому что личное, слишком личное. — Путешествие по снам? Которые к тому же происходят на самом деле? — произнёс Богдан в итоге. — Да, — подтвердила я. — Не ожидал от тебя… такого, — он явно подбирал выражения, прежде чем начать говорить. — Я думал, ты сделаешь что-то вроде хроник бургера или мистический детектив «Кто убил Настю?» — Может, в другой раз, — заверила я, что не буду заниматься этим никогда. — А эти сны… Ты их придумала или… — протянул Богдан, но видимо, сумел прочитать ответ на моём лице. — Ага, ясно. — Ещё вопросы? — осведомилась я, деловито сцепив руки в замок. — Ладно, не знаю, — он помотал головой. — Это слишком хорошо. Даже пошутить не могу. Что ты наделала? — Комикс, — я не смогла сдержать улыбку. — Как просил. — Да, я просил комикс, а не произведение искусства. — Комикс в любом случае — произведение искусства. — Не всегда, — хмыкнул Богдан. — А какое у него название? — Никакого. — Значит, надо придумать. — С этим у нас как-то туговато. — Вот что это по-твоему? — Богдан вернулся в самое начало и сделал неопределённый жест рукой. — Ничто, — коротко бросила я. — А может, нечто? — он наигранно удивился. — Нет, — ответила я, чуть задумавшись. — Ничто и нечто. Нечто и ничто. А что? — Богдан зацепился за свой вариант. Очевидно, он ему понравился. — Ничего, — фыркнула я. — Ну, звучит интересно, признай. Нечто и ничто… Есть в этом… что-то, — Богдан сделал томную паузу. — Ладно, сойдёт, — вздохнула я. В последнее время я слишком часто с ним соглашалась. Но если уж ему так нужно дать этому название, то такое подойдёт лучше всего.

***

Мама запретила мне любые таблетки перед экзаменами, опасаясь их влияния на мои умственные способности. Но без них я вообще будто бы лишилась опоры. Пусть я нередко вяло жаловалась на своё состояние, но теперь вспомнила, как бывает по-настоящему плохо. Тошнота усилилась, спать было невозможно и тревога, бесконечная тревога мешала о чём-либо думать. Я так боялась ошибиться, что только и делала — ошибки, ошибки, ошибки. Экзамен за экзаменом, всё прошло как в бреду, в горячке, когда температура под сорок, спуталось в непонятный комок, слиплось в нескладную кучу. И чем больше я старалась, тем хуже у меня всё получалось. У мамы естественно были все мои пароли, так что о результатах она узнавала раньше меня, не давая возможности даже подготовиться к её гневу. Естественно они ей не нравились. Выстраданная сотня баллов по русскому не спасала положение. Возможно, в любое другое время мама отнеслась бы к этому спокойнее, но сейчас, казалось, любая мелочь выводила её из себя. Накануне выпускного пришли результаты по обществознанию, оставался только английский. Я вернулась домой после внепланового приёма у Павла Петровича, от которого моя нервозность только выросла. Экзамены кончились, и мне любезно разрешили вернуться к антидепрессантам. От этой любезности веяло мерзкой снисходительностью, подпольной лабораторией, незаконными опытами. Стэнфордским тюремным экспериментом. Мама дожидалась меня в моей комнате, что само по себе символизировало угрозу, тихую и притаившуюся, готовую вгрызться в глотку. На полу лежало что-то… Нет, не новый ковёр и даже не деньги. Мои порванные рисунки. Кривой мозаикой, уродливыми осколками они рассыпались по полу. Я вошла внутрь осторожно, пытаясь не наступить, будто действительно могла порезаться. Будто не порезалась уже. Будто громадный ледяной осколок не впился мне в сердце до спазмов, до вываливающихся из него кровяных сгустков. — Явилась наконец! — мама тут же вскочила со стула. Я никогда не скрывала свои рисунки, клала их в самый верхний ящик. Мама давно перестала меня проверять, слишком занятая для этого. Да и куда денешь такую кипу? Только планшет всегда прятался под подушкой, как сокровенный дневник, потому что личное, слишком личное. И это личное сейчас тускло поблёскивало в маминых руках. — Я всё думала, с чего оценки так ухудшились. А ты опять взялась за свои рисульки. Регина, пора уже повзрослеть. В университете будет некогда этим заниматься. Не знаю, что я почувствовала. Страх? Мне словно было всё равно. Словно всё моё существование стёрлось, свелось к единственной цели — вернуть хотя бы свой подарок. — Мам… — Другой вопрос — откуда у тебя это? — мама с демонстративным пренебрежением указала на планшет. — Как ты его нашла? — спросила я, хотя не то чтобы тайник под подушкой мог отвечать требованиям по безопасности. Но до него всё равно нужно как-то добраться. На полу лежали только ставшие бесполезными рисунки, комната не перерыта, шкафы нетронуты, даже кровать не вывернута — мама точно знала, где искать. Ответ уже был мне известен. Как и расположение планшета было известно лишь одному человеку, кроме меня. — У твоей сестры, в отличие от тебя, серьёзные намерения, — сухо поделилась мама. — Пусть баллов Ангелина набрала чуть меньше, зато она добросовестная и честная. Тебе есть чему поучиться. И что я теперь? Способ выслужиться? Меня так сильно раздражала наивная слабохарактерность сестры по отношению к маме. И мне даже нельзя на неё злиться. Меня всегда лишали данного права. Я должна была понять и простить, ведь Ангелина не могла по-другому, Ангелина так привыкла. Ведь ей нужно переломать себя, каждую кость в своём теле, просто чтобы она не стала поперёк горла, когда придёт время сказать маме нет. Понять и простить. Но кто поймёт, что рисование — единственная вещь, которая позволяла мне продолжать. Просто продолжать. Не увязнуть в нескончаемых страницах учебников, не замкнуться в душных кабинетах гимназии, не потеряться среди посеревших от усердия лиц олимпиадников. Выместить зло на бумаге, отчаяние на экранном холсте, выдавить из головы все ненужные мысли. Но кто простит меня? Моя единственная осечка, единственный изъян сделал меня испорченной, бракованной на всю оставшуюся жизнь. — И что теперь? — мой голос ледниковая вода — чистая и холодная. — Что? — не поняла мама. — Что будешь делать с планшетом? — пояснила я нехотя. — Отнимешь? — Именно так я и поступлю, Регина, — нахмурилась мама. Кажется, её напрягала моя реакция. Надеюсь, она её пугала. — Всё равно экзамены кончились, сейчас лето. — Это не повод расслабляться… — Хорошо, а что потом? — перебила я. — Не вернёшь мне его летом. Не вернёшь во время учёбы. Получается, не вернёшь никогда. Зачем он тогда тебе? — А знаешь, ты права. Мама без какого-либо выражения с силой швырнула планшет на пол. Трещины. Тёмный экран. Отличное окончание гимназии.

***

Отличное окончание гимназии — думала я, крутя в руках только полученный аттестат. Стоило оно того? Мама, выстраивающая нас с сестрой для идеального кадра, однозначно сказала бы да. Наверняка она уже заготовила речь для соцсетей. Что-то вроде «поздравляю любимых дочерей с успешным завершением первого сложного этапа на пути во взрослую жизнь». Это завершение осело где-то в лёгких, мешая нормально дышать. Я думала, что обрадуюсь, оставив гимназию позади, но короткое облегчение сменилось беспорядочной паникой. Я словно всё ещё находилась на ЕГЭ по математике. Вертела одно надоедливое уравнение и так и сяк, но оно никак не хотело решаться. Что нужно сделать, что подставить под неизвестный «икс», чтобы всё кончилось правильно? Чтобы мама осталась довольна. Чтобы Ангелина, почти в слезах извиняющаяся Ангелина, вечно извиняющаяся Ангелина, наконец перестала со мной соревноваться. Чтобы Богдану не портить жизнь собой. Когда мы отправились в кафе после торжественной части в гимназии, он находился рядом со мной. Теперь-то мама точно его заметила. Раскрытые карты лежали на столе — флеш-рояль. Но какая уже разница? Вряд ли она увидит его ещё хоть раз. Даже я вряд ли увижу. Меня засунут в другой город, а он останется здесь. По всем канонам мелодрам мы к тому же должны будем рассориться. Родители отправят учиться меня в другую страну — это отличная возможность. Богдан скажет — ну и вали в свою Англию, Африку, Антарктиду, мне всё равно. А потом, в день вылета, кинется в аэропорт, но будет уже поздно. Самолёт улетел. Он в слезах соберётся уходить, но тут выйду я, ведь я, конечно же, сдала свой билет обратно и никуда не полетела. Счастливая концовка. Икс найден. Жаль, неправильный. Мы расселись в кафе, началась какая-то развлекательная программа, музыка на фоне, безвкусная еда — всё мимо меня. Алкоголя на столе, принесённого с разрешения родителей, было слишком мало, чтобы напиться, но я не сдавалась. — Что с тобой сегодня? — спросил Богдан, наклонившись ко мне. — Ничего, — ответила я заторможенно. Мне было стыдно смотреть ему в глаза после того, как мама разбила планшет. Мне было стыдно из-за искреннего беспокойства в его голосе. Никто не должен обо мне беспокоиться. Это неправильно. Богдан посмотрел на меня с сомнением, но ничего не сказал. Видимо, решил, что лучше оставить меня в покое. На какое-то время. Время, тянущееся пыткой, напряжением на экзамене, секундами до оглашения приговора. — Знаешь, постоянно наливать самой себе шампанское как-то нехорошо, — произнёс он аккуратно в какой-то момент. — Ну прости, что не знакома с этикетом алкоголиков, — огрызнулась я невольно. — Зато очень хочешь познакомиться с алкоголизмом, — Богдан отодвинул от меня бутылку. — Отстань. Я сама знаю, — я раздражённо потянулась за ней. Богдан беспомощно посмотрел на Ангелину, сидящую справа от меня, и они, наверное, никогда ещё не достигали подобного взаимопонимания. Впервые в жизни оказались на одной стороне. Всего-то и нужно было — стать их общим врагом. Ответ близок, но всё равно не тот. Уравнение продолжало назойливо вертеться в голове, и от собственного бессилия снова начинало подташнивать. — Регин, перестань позориться, — попросила Ангелина, стараясь звучать твёрдо и уверенно, как мать. Выходило больше со страхом. Страхом того, что мама узнает, что я её опозорю. И это злило ещё сильнее. — Да блин, чего вы пристали ко мне? — голос мой прозвучал чуть громче, чем следовало. Пара одноклассников с недоумением обернулись на нас, но Ангелина и Богдан сгладили ситуацию. Они всегда все сглаживали. Я же всегда всё портила. Перебивая друг друга, меняясь ролями, почти ссорясь снова, они заговорили со мной — мягко и строго, осторожно и настойчиво. Я могла только улавливать их тона, интонации, потому что все слова тонули в непрекращающемся шуме, доносились до меня запоздало, преодолевая расстояние в тысячи километров. И я сама знала, что это неправильно. Что они правы. Правы-правы-правы. Всегда все правы, кроме меня. Но у меня словно слетели тормоза — жди аварии. Слетел спусковой крючок — жди пулю в лоб. В свой лоб. Эмоции рвались наружу, ощущать их было невыносимо физически. Я правда не понимала, проблема в алкоголе или всё же во мне. От выпитого стало нестерпимо жарко. И это не согревающий уютный очаг, а адский огонь, сжирающий заживо. Мне нужно охладиться. — Я... Пойду-ка я лучше на улицу, — выдавила я из последних сил. Нет, я не должна на них сорваться. Никак не должна. Потому что я и сама не знала, чего от себя ожидать. Взбешусь или расплачусь — это недопустимо. — Что? Зачем? — переспросила Ангелина недоумённо. — Одна? — настороженно посмотрел на меня Богдан. — Там куча людей, — бросила я резче, чем нужно, и добавила: — Я ненадолго. Не дожидаясь возражений, я вынырнула со своего места, а затем выскочила из кафе. Быстрее, быстрее, быстрее. Рядом с выходом и правда много кто толпился: родители, выпускники. Не все из них из нашей гимназии. Я побрела куда-то вперёд, лишь бы оторваться ото всех и хотя бы ненадолго побыть в одиночестве. Оживление растянулось по всей улице — шумные компании перекатывались туда-обратно, обсуждая, как пойдут встречать рассвет. А нужен ли он вообще, этот рассвет? Остывающая над головой ночь куда приятнее. Куда безопаснее. Куда привычнее. Свежий воздух прояснял мысли. Одно верное решение. Ответ опять лежал на поверхности, оставалось лишь найти смелость признаться самой себе. Один потерявшийся икс. Моя смерть. Конечно, я знала, что вкус смерти — это вовсе не запретный плод, а пересоленная гречка и постные щи. Тем проще. Никакой патетики, только разлагающийся в земле труп. Если я умру, ничего страшного не произойдёт. У мамы всё ещё останутся два более успешных ребёнка. Ангелина будет разбита, но она оправится. Может, через год, два, три, но всё же это случится. Больше не нужно со мной конкурировать, больше не нужно пытаться меня сместить, больше не нужно топить меня в вынужденной, вымученной заботе. Богдан? Может, забудет меня ещё быстрее. Он легко найдёт кого-то получше. Кого-то, кто излечит раны, а не нанесёт новые, удалит шрамом оставшееся воспоминание обо мне. Жаль, я не могла стереть своё существование из их голов, как самую постыдную ошибку, перекрыть корректором всё, что натворила, всё, что испортила. К этому всегда всё и шло, верно? Это точка пересечения всех возможностей, их предел. К ней сводились все мои провальные попытки жить, провальные попытки умереть. Так чего теперь медлить. Ничего же не изменилось, да? Обещание, которое взяла с меня сестра, налагало запрет, запирающий в комнате без окон и дверей, в комнате с ежедневным досмотром, в комнате без колюще-режущих предметов. Но ключ всегда находился у меня, спрятанный от чужих глаз, так и не обнаруженный. Потому что мой ключ и не ключ вовсе — кислота, разъедающая замок, яд гнусной лжи, воздействующий на чужой мозг и сердце долгожданным успокоением, желанным и приятным. Да, я дала обещание Ангелине, но разве разумно верить таким обманщикам, таким мошенникам, таким предателям. Таким обещаниям грош цена — тридцать сребреников. Я остановилась, чтобы осмотреться. Я понятия не имела, где находилась. Незнакомая местность окружала со всех сторон. Сбоку торчал какой-то многоэтажный дом, подъездная дверь открыта — это ли не знак? Настя могла быть мною довольна. Падение Люцифера в прямом эфире. Никаких больше шуток, только месиво, размазанное по асфальту. Я читала о выживших, упавших с такой высоты. Даже о выживших, найденных среди обломков самолёта. Рейс не отменили, но я сдала билеты. Ведь мы не в мелодраме, для моей дороги в один конец они не понадобятся. Ведь выживают только главные герои. Старенький лифт медленно сполз на первый этаж. В тесноте и темноте кабинки напряжение будто сгустилось, усиливаясь под её непрерывное мерное гудение. То ли лифт потряхивало, то ли дрожала я сама — не разберёшь, но перед глазами всё расползалось, мир крошился и обваливался. На таких руинах только поминки устраивать. Последний этаж, осталось завернуть на крышу. Заперто. Заперто? Я неверяще подёргала металлическую дверь, сцепленную замком. Ну да, в реальности никогда не бывает так, как ты хочешь. Я ещё раз со злобой толкнула дверь, отчего она обиженно загремела. Её и закрывали предусмотрительно. От таких как я. Правильно делали. А я нет. Но мне ничего не оставалось, снова оставалось ничего — лишь спуститься вниз неудовлетворённо, непорядочно, непонятно. Разве так можно? Мне надоело метаться, находиться всегда в промежутке между чем-то и чем-то. Я хотела определённость. Очевидный ответ. Икс. Но никто не спешил его давать. Поэтому мне самой приходилось создавать для него условия, оставалось только записать его убористым каллиграфическим почерком, как учили, использовать собственную кровь вместо чернил. Я остановилась посреди лестницы. На стене у дверей снизу маячила кривовато выведенная восьмёрка. Восьмой с половиной этаж. Всё ещё достаточно весомо. Я распахнула окно настежь, позволяя себе ненадолго увлечься прохладным воздухом. Перед смертью не надышишься, да, но всё чувствовалось другим в такие моменты. Каким-то слишком особым и ценным, когда каждая мелочь вокруг внезапно становилась важной, захватывающей внимание, неповторимой. Вот отслоившаяся со стены синяя краска такая яркая, её кусочки резко выделялись на посеревшем подоконнике. Паук с тонкими длинными ногами в углу мягко укутывал свою добычу в паутину. Потолок причудливо неровный, с мелкими ветвистыми трещинами. Цветастые банки из-под пива скучковались на полу. Недавно кто-то хорошо проводил здесь время — в уединённой компании, в пьяном разговоре. За окном начал распускаться тот самый рассвет — его же все ждали. Ну, стоило оно того? Я знала, что нет. Он такой же обычный как сотни, тысячи рассветов до него. Зачем-то же его ждали. Мне не понять. Не понять, как быть правильной, как уметь радоваться мелочам, хоть чему-то. Как не чувствовать изнеможение и вину после хорошего, слишком быстротечного, чтобы за него можно было уцепиться. Как не потеряться в вечно свербящей изнутри, заживо сжирающей пустоте. Телефон разрывался от звонков и сообщений. Номера знакомые и незнакомые без конца мелькали на экране — скольким людям я внезапно оказалась нужна. Мама, сестра, Полина. Я даже не подумала о Полине. Ей тоже не следовало думать обо мне. Среди них оказалась и Вера Николаевна, другие учителя. Я уже закончила гимназию на пятёрки, можно больше не волноваться, верно? Ирина Егоровна англ, смешно. Как я вообще умудрилась так его записать? Времени в обрез, меня всё ещё могли отследить по трекеру. Наступившее утро подгоняло, словно солнечные лучи могли испепелить меня, как вампира. Как вампира не из чёртовых «Сумерек». Я зашла в диалог к нему, только к нему. Люди нередко пишут целую речь перед смертью, но меня хватило всего на три слова. Я быстро свернула приложение, будто это имело какое-то значение, и просто выкинула телефон в окно. Он полетел вниз, разбился об асфальт глухо. Так же нелепо, как недавно разбился мой планшет, так же как разобьётся моя голова, когда я полечу следом. Я неловко залезла на подоконник. Высоко. С такой высоты страшнее выжить, а не умереть. Сердце колотилось испуганно — такого опыта у меня ещё не было. Но при таких опытах слишком редко давались вторые попытки. Такие опыты запрещены законом. Никакой адвокат не спасёт. Кончики пальцев настолько заледенели, что, кажется, совсем онемели, отмерли. Но какая разница? Теперь это всё неважно. Теперь ничего не имело значения. Ни отслоившаяся со стены синяя краска, такая тусклая, что её кусочки терялись среди пыли на посеревшем подоконнике. Мерзкий паук в углу душил свою жертву липкой паутиной. Потолок, кривой и потёртый, весь в изломанных рваных трещинах-рубцах. Вонючие банки из-под пива валялись на грязном полу. Недавно кто-то спивался прямо здесь, на холодных ступеньках. Если отправить банки пинком вниз по лестнице, можно перебудить весь дом. Серый асфальт перед глазами то казался совсем далёким, то наоборот слишком близким. Дробящим кости, с болью раздавливающим органы. Но ничего страшного. Совсем ничего. Нужно представить замораживающую анестезию — тепла я больше не заслуживала, возможно, не заслуживала никогда. Нужно закрыть глаза. Нужно сделать всего лишь один шаг. Один шаг. Скоро наступит тёплый июль, но я его уже не увижу.