4

Элизабет закончила свои вечерние ритуалы, но никак не могла успокоиться. Мысли о Стэнли не давали ей покоя, и она решила отвлечься. Ночь, полутемная комната, только свет от телевизора и мягкое сияние лампы. Девушка включила приставку и стала играть, пытаясь сосредоточиться, но внутреннее волнение не отпускало. Через некоторое время тихо открылась дверь. Стэнли вышел из своей комнаты, бесшумно прошёл на кухню и налил два стакана вина. Он вернулся, сел рядом на диван, и в руке держал один стакан, второй протянул Элизабет. Она молча взяла второй стакан, затем протянула ему джойстик. — Надеюсь, ты умеешь играть, — сказала она с лёгкой усмешкой, пытаясь придать голосу уверенность, хотя сердце билось быстрее. — О, я умею… — тихо усмехнулся он, взглянув на неё. — Но мне нравится, что ты считаешь себя готовой меня обыграть. Элизабет слегка кивнула, стараясь сосредоточиться на экране, но каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, она ощущала лёгкий холодок и внезапное волнение. Стэнли же сидел рядом, наблюдая за её реакциями, улыбаясь уголком губ, словно проверяя ее. Атмосфера была наэлектризованной, но оба знали: это всего лишь игра… на первый взгляд. Они уже немного выпили. Вино растопило внутренние барьеры, сделало смелее и раскованнее. Элизабет и Стэнли играли, обменивались лёгкими шутками, пока их взгляды всё чаще сталкивались, словно невидимая сила тянула их друг к другу. В какой-то момент их лица оказались совсем близко. Оба одновременно потянулись друг к другу, почти не думая. Лёгкое касание губ, первый поцелуй и он оказался глубже, смелее, чем они ожидали. В голове Стэнли пронеслись мысли: Я же делаю это, чтобы выбраться? Правда? Или это уже что-то другое? Поцелуй углубился, они повернулись друг к другу всем телом. Стэнли навалился на Элизабет, теперь они были в горизонтальном положении. Его дыхание тяжело ложилось на её лицо, а руки девушки обвили его шею. Одна рука скользнула в его волосы на затылке, другая прижалась к самой шее, удерживая его близко. Стэнли почувствовал, как постепенно отпускает контроль. Тяжёлое дыхание, тепло тела Элизабет рядом, её руки и вдруг осознание: он не хочет уходить. Но тут Элизабет резко укусила его за губу, оставив маленькую дорожку крови. — Ты думал, что я тебе так просто поступлюсь? — прошипела она с лёгкой усмешкой, глаза блестели от адреналина и возбуждения. Стэнли чуть охнул, от неожиданности и боли, но его взгляд был полон уважения и восхищения. Он понял, что эта игра теперь вышла за пределы планов и хитростей — они оба позволили себе сойти с привычных правил. Стэнли дёрнулся назад, проводя большим пальцем по рассечённой губе. Кровь действительно была — яркая, тёплая, обжигающе реальная. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах мелькнуло нечто опасное — смесь удивления, раздражения и восхищения. — Ты ненормальная, — тихо выдохнул он, почти смеясь сквозь боль. — Я тебе, значит, подарочек судьбы, а ты — в шею, как бешеная кошка. Элизабет отпихнула его ногой в живот так, что он чуть откатился назад. — Не путай подарочек с ловушкой, Шнайдер. — Она поднялась, поправляя сбившуюся футболку. — И не думай, что сможешь так просто меня использовать. Я такие игры просчитываю вслепую. Он поднялся следом, медленно, разматывая напряжение в плечах. — Да ты уже давно играешь, Элизабет. — Он провёл языком по разбитой губе, хищно ухмыльнувшись. — Просто боишься признать, что проигрываешь. Она вскинула бровь: — Проигрываю? Тебе? Ты сейчас не свободу получаешь, а поцелуй в лоб от здравого смысла. — Ага, — произнёс он чуть ниже, опасно приближаясь, — только почему тогда ты всё ещё красная, как школьница после первого комплимента? Её глаза вспыхнули. — Пошёл вон. — С удовольствием, малышка, — с ленивой самоуверенностью ответил он. — Но знаешь, поцелуи с кусачими дамочками — прям моё новое хобби. Она метнула в него ближайшую подушку. Он поймал её одной рукой — конечно же — и, уходя, добавил: — Если захочешь продолжить зови. Только больше не кусайся, а то привыкну. Дверь захлопнулась так резко, что стены чуть дрогнули. Элизабет, падая на диван, закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. Что я творю? Я должна была держать дистанцию. Должна была ломать его. Давить. Манипулировать. А вместо этого — целуюсь с ним, будто… будто мне этого хотелось. Она сжала пальцы в кулак, злясь на себя сильнее, чем когда-либо. Нет. Всё. Стоп. Он — пленник. Он — угроза. Он — задача. Не мужчина. И всё же внутри тихо шептало: Но почему тогда от его прикосновений пробивает ток? Стэнли, закрывая за собой дверь, прислонился к стене, выдохнув тяжело и глухо. Улыбка никак не сходила с лица, но внутри всё путалось. Это должно было быть просто. Ты используешь её. Ты выводишь её из равновесия. Ты выбираешься. Он провёл пальцем по губе. Больно. Приятно. И опасно. Так какого чёрта она лезет в голову? И почему… почему ты не остановился сразу? Он взглянул на свою руку, всё ещё помнившую её талию. Чёрт. Надо держать себя в руках. Иначе уже не выберусь — не потому что не смогу, а потому что не захочу. Ночь выдалась слишком длинной. Слишком тихой. Слишком наполненной воспоминаниями о том, что не должно было случиться. Элизабет лежала на спине, глядя в потолок, и каждый раз, когда закрывала глаза, к ней возвращалось его дыхание у губ, его вес, его рука у неё на талии. Она злилась на себя. На него. На то, что план начал рушиться, как карточный домик. А в соседней комнате Стэнли сидел на краю кровати, упершись локтями в колени, и никак не мог вытащить из головы её глаза — такие близкие, такие пугающе честные. Он пытался убедить себя, что всё это — часть плана. Что он использует её, а не теряет контроль. Но вкус крови на губе напоминал: она не такая простая, как он думал. И он не такой холодный, как хотел казаться. Когда первые оранжевые полосы рассвета разрезали небо, Элизабет сдалась. Она тихо поднялась, открыла нижний ящик, достала спрятанную пачку сигарет — на случай, когда нервы будут совсем ни к чёрту. Случай настал. Она вышла на террасу, машинально прихватив свежую чашку кофе. Утренний лес был спокойным, будто насмехался над её внутренней бурей. Она оперлась о перила, вытащила одну сигарету, положила её между губ, а потом щёлкнула своей любимой розовой металлической зажигалкой — той самой, что подарил Фолк за первое выполненное задание. Пламя вспыхнуло. Сигарета загорелась мягким красным, дым поднялся к небу. Первый затяг — горький. Второй — медленный. Третий — слишком глубокий, почти отчаянный. Она выдохнула, словно надеясь, что дым унесёт её мысли — эти назойливые, предательские, слишком живые чувства, которые она не имела права испытывать. Но мысли не уходили. Они только сильнее захватывали голову — воспоминания о его тяжёлом дыхании, о том, как его лоб почти коснулся её, о горячей линии его рук вдоль её талии… Как он замер над ней — не как пленник, не как враг, а как мужчина, который впервые позволил себе что-то настоящее. Она резко качнула головой. Нет. Стоп. Достаточно. И всё же, где-то внутри, в самом дальнем, слабом месте её сердца, звучало непрошеное, предательское признание: она больше не видит в нём просто пленника. Элизабет раздражённо щёлкнула пеплом в сторону, будто карая себя. Сигарета горела ровно, тихо — совсем не так, как она изнутри. Она вспомнила его лицо после укуса — как он на миг потерял дар речи, как в его глазах сгорела не ярость, а растерянность. Не боль — понимание. Осознание, что она оттолкнула его не из жестокости, а из страха. Большего, чем она готова признать. И почему, чёрт возьми, она ждёт, что он сейчас выйдет тоже? Сигарета почти догорела, когда позади раздалось мягкое, едва заметное шагание. Элизабет не обернулась. Но сердце, предатель, всё равно дрогнуло. На террасу вышел Стэнли — тихий, взъерошенный, с тенью бессонной ночи под глазами. Он замер на пороге, будто боялся нарушить хрупкость момента. А потом всё-таки вышел ближе, но на расстоянии. Она чувствовала его взгляд на своей спине — напряжённый, тяжёлый, но осторожный. — Ты куришь, — сказал он тихо, без привычной дерзости. Не вопрос — констатация. Будто ему нужно было просто начать хоть с чего-нибудь. — Иногда, — так же спокойно ответила она, стряхивая пепел, не глядя на него. — В экстренных случаях. Пауза. Та, что давит больше любого крика. — Значит, эта ночь — из таких. Она медленно обернулась. Их взгляды столкнулись — усталые, злые, слишком честные. — А твоя? — спросила она. Он не отводил глаз. И не ухмылялся, не играл, не строил масок. — Я не могу перестать думать, — признался он. Голос сорвался на полтона. — О том, что случилось. О том, что ты… Элизабет вскинула руку, будто режа воздух: — Не продолжай. Он сжал челюсть, но не приблизился. — Хорошо, — коротко бросил. — Тогда просто скажи: это была ошибка? Она долго смотрела на него — слишком долго. Он выдержал её взгляд. Она — его нет. — Это было… — она отводит глаза, давит в себе дрожь. — Неправильно. Стэнли мягко усмехнулся — но в этой улыбке не было ни капли веселья. Только обида, спрятанная под сталь. — Тогда почему ты выглядишь так, будто тебе жаль? Она резко раздавила окурок о пепельницу. И ответила слишком быстро: — Потому что я идиотка. Он хотел что-то сказать — но передумал. Просто развернулся и ушёл обратно в дом, не хлопнув дверью, не бросив язвительности. И по странной, пугающей причине это резануло её сильнее всего. Элизабет осталась одна на террасе, с остывшим кофе и горьким привкусом несказанного. Она не знала, что больнее — его слова, её ответ, или то, насколько сильно она ждала, что он задержится хоть на секунду дольше. Он закрыл за собой дверь её же домика слишком тихо. Слишком аккуратно, слишком бережно. И это бесило. Стэнли прошёл пару шагов по комнате — и остановился посреди пола, как будто вдруг забыл, что собирался делать. Нервы были натянуты так, будто кто-то обмотал их тонкой проволокой и начал медленно тянуть. В груди было что-то тяжёлое и мерзкое — обида, смешанная с желанием, которое он не имел права испытывать. Он провёл ладонью по лицу, потом по волосам — резким, нервным движением, будто хотел вырвать из головы её образ. Получалось отвратительно. Он всё ещё чувствовал её. Тёплое дыхание у губ. Её пальцы на своей шее. Ногти на затылке. То, как она выгнулась, принимая его вес — ни на секунду не сопротивляясь. И то, как она потом укусила. Он тронул нижнюю губу — она всё ещё ныла. И не от боли, от унижения. Оттого, как резко всё оборвалось. — Чёртова девчонка — выдохнул он в пустоту. Он сел на край кровати, но тут же вскочил, выругался и прошёлся по комнате ещё раз. Слишком тихо. Слишком много воздуха. Слишком много мыслей. Он не спал той ночью. Не мог. Каждый раз, как закрывал глаза, видел то, как её зрачки резко расширились в тот момент, когда их губы почти слились. Не от страха. От того же желания, что и в нём. Он видел это. Он это чувствовал. Именно поэтому больше всего его бесило, что она оттолкнула его. Он опустился на пол и прислонился спиной к стене. Холодная штукатурка хоть немного остудила мысли. Он вытянул ноги, запрокинул голову и зажал губу зубами — прямо ту, что она укусила. — Неправильно… — повторил он её слова, передразнивая, но без злобы. — Чушь собачья. Он не знал, что именно было неправильно: то, что он её поцеловал? то, что хотел этого слишком сильно? или то, что она хотела в ответ? Он сжал руками волосы, будто удерживая голову, чтобы она не раскололась. И мысль, которую он гнал прочь всю ночь, наконец прорезала сознание: он больше не может думать о ней как о тюремщице. И больше не хочет. Это его и пугало. Пугало сильнее, чем то, что она умеет стрелять, драться, манипулировать. Сильнее, чем то, что она может убить его в любую секунду. Он пугался того, что происходит с ним, когда она рядом. И, чёрт возьми, того, как болезненно он воспринял её отказ. Стэнли ударил кулаком по стене — не сильно, но чтобы хоть что-то в этой комнате почувствовало то же раздражение, что он. Он вспомнил её лицо, когда он сказал: «Это была ошибка?» Вот тот короткий миг, когда она замялась, не смогла соврать быстро. Этого было достаточно, чтобы снова взорвать его изнутри. Он закрыл глаза и тихо выдохнул: — Она врёт себе. Мне. Всем. И впервые за долгое время признался самому себе — шёпотом, почти без звука: — И я тоже. Элизабет выдохнула очередное облако дыма — куда резче, чем нужно. Сигарета дрожала между пальцев, хотя её руки никогда не дрожали даже под стрельбой. — Чёрт… — выругалась она сквозь зубы. Вот почему она не курила месяцами — от дыма мысли не исчезали. Они лишь становились громче. Она вспомнила утро. Как стояла на кухне, ожидая, когда кофе дотечёт в кружку. Как он подошёл. Как нагло, лениво, будто это было само собой разумеющимся, коснулся её щеки губами. «Ну раз до поцелуя в губы тебе ещё рано… начнём с щёки.» Она резко выдохнула, будто эта фраза только сейчас ударила по ней в полной мере. — Идиот… — пробормотала она. — Самодовольный гад… Но щёки опять вспыхнули, как в тот момент. Вот это бесило сильнее всего. Она злилась не на него. Не на его наглость. Не на провокации. Она злилась на себя. На то, что не отшила. Не дала пощёчину. Не сказала резко. Наоборот — застыла, как какая-то… Она щёлкнула пеплом так резко, что чуть не сломала фильтр. — Чёрт, Элизабет, — прошипела она себе. — Ты же агент, мать твою. Аповела себя как подросток, которому впервые улыбнулся красивый парень. И вот теперь она сидела на террасе, в тишине, с едва заметным дымком перед глазами и бесилась от двух вещей: 1. От того, что позволила ему приблизиться. 2. И от того, что это было приятно. Она уткнулась локтями в перила и вцепилась пальцами в дерево, словно могла выдавить из него собственную слабость. — Почему я вообще это сказала утром? — прошептала она, вспоминая собственные слова, которые вырвались слишком естественно, слишком мягко. «Доброе утро», ещё и этим тоном… Как будто он — не пленник, а кто-то другой. Элизабет с силой втянула дым, вторая сигарета уже тлела. Она не замечала, что курит быстрее обычного. Не замечала, что её дыхание сбивается. Она только чувствовала: стыд, злость и опасную нежность. И от этой смеси хотелось вцепиться ногтями в кожу или ударить кулаком по стене. Она ненавидела, что позволила ему повлиять. Ненавидела, что подумала о нём утром. Ненавидела себя за то, что вообще была к нему добра. Она затушила сигарету — так резко, что фильтр треснул — и откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Только один вопрос бился о виски: Почему он действует на неё так сильно? И ответа она ненавидела больше всего. Спустя пару дней Элизабет взяла задание, обратилась к Меган: «После моего ухода повысишь уровень охраны до С». Она исчезла из дома на своём мотоцикле. На этот раз целью был пожилой депутат, продававший детей из малоимущих районов в сексуальное рабство. Элизабет уже была на позиции. Здание заброшенное, напоминало то, где когда-то она должна была убить Шнайдера. Мысли о прошлом проскользнули в её голове, но она отмахнулась от них и сосредоточилась на цели. Прицел. Нажатие на спусковой крючок. Выстрел. Попадание — точно, без лишней работы. Спускаясь вниз через разбитое окно, она вдруг заметила фигуру, стоящую в тени. Его взгляд пробежал по ней, и по коже побежали мурашки. А потом он оказался рядом, мгновенно, словно возник из воздуха, и схватил её за руку. — Где Шнайдер, Элизабет? — голос звучал спокойно, но с явной угрозой. Элизабет резко дернулась, удерживая равновесие, и в одно мгновение оценила окружающее: обломки на полу, разбитые окна, темноту улицы и укрытия. — Я не знаю, о ком ты говоришь, — спокойно произнесла она, стараясь скрыть дрожь в голосе и в теле. Он сделал шаг ближе, глаза холодные, без страха, но с удивительным интересом, и эта лёгкая уверенность сводила Элизабет с ума. — Не врёшь мне? — тихо, почти шёпотом сказал он, а этот шёпот давил грудь. Она сжала руку на мотоцикле, ощущая металл холодным, словно якорь, удерживающий её от паники. — Я слишком занята, чтобы иметь дело с твоими играми, — произнесла она ровно, но в сердце уже просыпалась тревога: как он здесь оказался? Он остановился совсем близко, улыбка на лице была самоуверенной, едва заметно саркастичной — та самая, которая делала невозможным отвести взгляд. — Тогда, Элизабет может, просто скажешь мне, где Шнайдер, а не играешься в кошку с мышкой? Или мне прийдется тебя забрать. — его голос звучал мягко, но в каждом слове сквозила угроза. Элизабет чуть склонила голову, сжала рукоять мотоцикла сильнее и, не отводя глаз, сказала холодно: — Попробуй. В этот момент мир вокруг замер: тьма, шум ветра, мерцающий свет разбитых окон, их взгляды — натянутые, как тетивы луков, готовые сорваться. И всё решалось в одно мгновение — мгновение, где любая ошибка могла стоить ей жизни. Элизабет среагировала мгновенно. Удар, выхватка, блокировка — всё как отточенный ритуал. Незнакомец пытался прорваться, но каждый его шаг встречал сопротивление: она была слишком быстра, слишком хладнокровна. С силой толкнув его в сторону, она пробежала к мотоциклу, залезла на седло и дернула ручку газа. Двигатель ревнул, и она исчезла в темноте, оставляя за собой лишь шум мотора и едва различимый запах бензина. Домой? Нет. Это было слишком опасно. Ей нужно было место, где она могла бы перевести дух и подумать. Она выбрала ближайшую гостиницу, заселилась в номер, забросила рюкзак на кровать и сразу же достала телефон. — Фолк, — сказала она ровным голосом, пытаясь успокоить дыхание, — забери мой мотоцикл. Без вопросов. Через несколько минут она услышала привычный металлический звук сигнализации — Фолк всё сделал. Она села на край кровати, провела рукой по лицу и наконец позволила себе расслабиться. Любопытство и тревога заставили её включить планшет и открыть доступ к домашним камерам. Сердце сжалось. На экране был он. Стэнли. Сидел на диване, окружённый парочкой пустых бутылок из-под бренди. Пустой взгляд, который она знала: взгляд человека, который чего-то потерял, кого-то искал, кого-то и не нашел. Элизабет глубоко вдохнула. Внутри вспыхнула смесь раздражения, тревоги и неожиданного беспокойства. Она не могла понять, что важнее: страх за собственную жизнь или странное чувство, что он совсем не тот, кем казался ей прежде. — Чёрт — пробормотала она, глядя на его фигуру в камере, — этот парень… И впервые с момента их первой встречи, её мысли и сердце забили в унисон с его присутствием, хоть он и был далеко, и хоть она пыталась отмахнуться от этих эмоций.