6

Элизабет приподнялась на локтях и мгновенно оценила ситуацию. Люди вокруг были вооружены, но оружие выглядело допотопным — древние луки, топоры, копья с облезлыми наконечниками. Она тихо вздохнула, но отбросила сомнения: действовать надо было немедленно. Парень с копьём в руках стоял неустойчиво, слегка раскачиваясь на ногах — её шанс. Резким движением она подскочила, ногой сделала подсечку, выхватила оружие у него и ловко отскочила назад, приняв оборонительную позу. Сердце бешено стучало, дыхание было ровным, а взгляд пронзал каждого в поле зрения. — Э-э… — сказал парень, с шкурой льва на плечах. Его голос был тихим, но твёрдым. — Тебе нечего бояться. Элизабет не спустила оружие и лишь холодно скривила губы. Слова не внушали доверия. В этот момент другой парень, с черно-белыми волосами, сделал шаг вперёд и спокойно произнёс: — Цукаса, оставь это на меня. Главарь, вероятно Цукаса, глянул на него с недоверием, хмуро щурясь, но после короткого молчания кивнул. Остальные бойцы медленно отступили, оставляя лишь двух — Элизабет и парня с прической в стиле Инь-Ян. Она сжала оружие сильнее, оценивая нового противника и внутренне готовясь ко всему, что может последовать. Парень немного наклонил голову, разглядывая её, затем тихо, с лёгкой осторожностью, спросил: — Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Чем занимаешься? Элизабет молчала, напряжение висело в воздухе. Минуты тянулись, и парень вдруг вспомнил о принесённых вещах. Он аккуратно положил их на камень и шагнул назад: — Это платье для тебя. Элизабет настороженно подошла к камню, оценивая наряд. Она не хотела принимать помощь, но ещё меньше ей хотелось оставаться полностью голой. Вздохнув, она быстро натянула платье. Оно было синего цвета, с завязками по правому боку, позволяющими регулировать посадку. Парень, будто размышляя вслух, сказал: — Ты, наверное, не понимаешь, что я говорю. Хотя, ты не похожа. Может, ты европейка? Элизабет коротко и решительно ответила на японском: — Нет. Парень на мгновение замолчал, будто решая, стоит ли продолжать разговор. Потом всё-таки выдохнул и сказал: — Кстати меня зовут Ген. Он чуть приподнял бровь и, после короткой паузы, добавил: — А я могу называть тебя по имени? Элизабет несколько секунд смотрела на него, не моргая. Потом коротко ответила: — Элизабет. Ген кивнул, словно запоминая не просто имя — человека. — Что ж, Элизабет… — начал он осторожно, подбирая слова, — не хочу тебя пугать, но прошло почти три тысячи семьсот лет. Мир словно дёрнулся и остановился. Звуки леса стали глухими, чужими. Слова не сразу дошли до сознания, будто мозг отказывался их принимать, отталкивал, как что-то заведомо ложное. Почти сколько? Элизабет замерла. В груди стало пусто, холодно. Губы дрогнули, но вырвалось лишь одно слово — тихое, почти неслышное: — Нет. Она не знала, кому его адресовала. Гену. Этому лесу. Или самой себе. — Нет, — повторила она уже громче. Элизабет резко выпрямилась, будто это слово могло вернуть всё на место. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Нет. Это невозможно. Она сделала шаг назад, потом ещё один, окидывая взглядом лес. Всё это выглядело как плохо поставленный эксперимент. Галлюцинация. Последствие травмы. Что угодно — только не правда. — Это… — она резко вдохнула, — это какая-то ошибка. Массовая психоз. Может я была ранена. Я могла потерять сознание. Вы могли меня куда-то вывезти. Элизабет подняла взгляд на Гена, теперь уже жёсткий, цепкий, изучающий. — Ты сказал «лет». Ты вообще понимаешь, что говоришь? Три тысячи семьсот лет — это не срок. Это цивилизации. Это конец мира. Она шагнула ближе, почти в его личное пространство, не угрожая, но давя. — Если бы прошло столько времени, здесь не было бы… — она махнула рукой вокруг, — ничего. Ни людей. Ни языка. Ни меня. Голос её дрогнул лишь на мгновение, но она тут же взяла себя в руки. — Так что либо ты врёшь, либо я всё ещё под воздействием чего-то. И в любом случае, — она выпрямилась, — я хочу факты. Короткая пауза. — Докажи. Она стояла прямо, упрямо, словно сама реальность была её противником. Ген не отступил. И не стал повышать голос. Он смотрел на неё внимательно, без насмешки, без давления — будто уже видел такую реакцию сотни раз. — Я понимаю, как это звучит, — сказал он спокойно. — Правда. Ты сейчас делаешь ровно то же, что делали все остальные. Он чуть повернул голову, оглядывая лес, людей вдалеке, костры. — Отрицание. Поиск логики. Попытка зацепиться за хоть какое-то объяснение, которое не рушит твою жизнь за одну минуту. Ген снова посмотрел на неё. — Факты? Хорошо. Он медленно присел на корточки и поднял с земли кусок камня. Провёл по нему ногтем — на поверхности осталась светлая царапина. — Это не обычный камень. Это следы того, чем мы были. Всё человечество — окаменело. Весь мир. Он выпрямился. — Мы нашли тебя лежащей на животе и сложеными руками так, будто ты держала винтовку. В камне. Пауза. — В Токио. Ген позволил этим словам повиснуть в воздухе. — Я знаю, что это было за оружие, — добавил он. — Я знаю, как выглядели города. Самолёты. Спутники. Ядерные станции. Я знаю, что такое интернет, кредитные карты и GPS. Он чуть усмехнулся — не весело. — Я тоже из «твоего» времени, Элизабет. Молчание стало тяжёлым. — Мы называем это окаменением. Никто не знает, почему оно произошло. Просто однажды мир выключили. Ген посмотрел ей прямо в глаза. — И включили обратно. По одному человеку за раз. Сначала она ничего не почувствовала. Ни слёз. Ни крика. А потом тело предало её. По спине прошла волна — холодная, липкая, будто кто-то провёл льдом вдоль позвоночника. Мурашки вспыхнули разом, до самой шеи, до затылка. Руки задрожали, пальцы свело так, что она сжала их в кулаки, будто это могло удержать реальность на месте. — Нет… — выдохнула она почти беззвучно. Воздух вдруг стал тяжёлым. Слишком густым. Каждый вдох — через усилие. В горле поднялась тошнота, резкая, предательская. Не от страха даже — от понимания. 3700 лет. Мир, в котором она жила, не умер. Он перестал существовать. Элизабет отступила на шаг. Потом ещё на один. Ген что-то сказал — она не услышала. Слова рассыпались, как пепел. Её ноги сами сорвались с места. Она бежала. Через кусты, царапая кожу, не чувствуя боли. Лёгкие горели, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Она бежала с одной мыслью — увидеть. Хоть что-нибудь. Асфальт. Остатки дороги. Фонарь. Провода. Что угодно. Лес закончился резко. Она вылетела к реке — широкой, спокойной, отражающей небо. Перед ней открылась местность, далеко и ясно, без укрытий. И там не было ничего. Ни города. Ни руин. Ни силуэтов прошлого. Только вода. Камни. Трава. Пустота. Элизабет сделала шаг вперёд — и ноги подкосились. Она упала на колени. Земля была холодной. Реальной. Безжалостной. Из груди вырвался звук — не крик, не плач. Что-то сломанное, выдохнутое. Она опёрлась ладонями о землю, наклонилась вперёд, и волосы упали на лицо, скрывая выражение, которое она не хотела показывать никому. — Этого не может быть… — прошептала она в пустоту. Но пустота не спорила. Имя всплыло само. Стэнли. Не лицо — ощущение. Его присутствие за спиной, запах табака и одеколона, голос, от которого хотелось злиться и оставаться одновременно. Всё это накрыло разом, будто память решила добить её контрольным. Она больше никогда его не увидит. Мысль была простой. Спокойной. И от этого особенно жестокой. — Значит вот так, — прошептала Элизабет, глядя на воду. — Я просто не заслуживаю счастья, да? Вопрос ушёл в пустоту, растворился в шуме реки. Ответа не было. И, наверное, быть не должно. Она опустила голову. Плечи дрогнули, но она не позволила себе ни рыданий, ни истерики. Только пустота внутри — ровная, выжженная, до звона. Она чувствовала Гена Не взгляд даже — присутствие. Чужое дыхание пространства за спиной, слишком осторожное, чтобы быть случайным. Он не подходил. Не звал. Не вмешивался. Правильно. Элизабет не обернулась. Не потому что не заметила — потому что заметила сразу. Ты даёшь мне время, — мелькнуло в голове. — Умно. Она медленно выпрямилась, вытерла ладонями лицо, оставляя на коже следы пыли и земли. Всё ещё на коленях, но уже не сломанная. Скорее собранная по-новому. — Не переживай, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я не сбегу. Уже некуда. В её голосе не было угрозы. Только факт. И где-то позади Ген понял: она не слабая, она переживает перерождение. Элизабет глубоко вдохнула. — Ладно, — сказала она себе почти шёпотом. — Всё будет нормально. Она усмехнулась краем губ, без радости. Как я когда-то говорила кто сдох — тот лох. Грубо. Неуместно. Но это работало. Всегда работало. Она поднялась на ноги, стряхнула с ладоней грязь и наконец обернулась. Ген стоял там же, где и раньше. Не ближе. Не дальше. — Ты говорил, у вас есть вожак? — спокойно спросила она, глядя прямо на него. — Отведёшь меня к нему. Нужно перетереть пару моментов. Не просьба. Предложение, от которого обычно не отказываются. Ген моргнул. Один раз. Второй. Он ожидал слёз. Крика. Истерики. Вопросов. Чего угодно — кроме этого ровного, почти делового тона. — Ого… — протянул он, чуть наклонив голову. — Знаешь, обычно после фразы «прошло почти четыре тысячи лет» люди либо падают в обморок, либо пытаются меня ударить. Он улыбнулся — своей привычной, кривоватой улыбкой, за которой всегда пряталось больше, чем казалось. — А ты сразу к переговорам. Мне это нравится. Элизабет никак не отреагировала. Лишь чуть сильнее сжала пальцы, словно проверяя, что они всё ещё её слушаются. Ген пожал плечами. — Ладно. Пошли. Только предупреждаю: наш вожак большой, страшный и очень не любит, когда ему врут. Пауза. — Хотя, подозреваю, тебя это вообще не смутит. Он развернулся и пошёл первым, нарочно не ускоряя шаг. Дорога заняла больше времени, чем Элизабет хотелось бы. Лес постепенно редел, тропа становилась шире, а Ген не затыкался. — Значит так, краткий экскурс, — начал он, перепрыгивая через корень. — Мир кончился, человечество превратилось в каменные скульптуры, меня розбудил Цукаса. Там есть какая-то волшебная водичка, которая снимает окаменение. Так вот, сам Цукаса не плохой, но от его мышления мурашки идут по коже. Он оглянулся через плечо. — Согласись, выглядит подозрительно. Элизабет шла молча, внимательно запоминая маршрут. Дистанцию. Рельеф. Возможные укрытия. — Ты вообще мало говоришь, — продолжил Ген, не смутившись. — Обычно это либо признак высокого интеллекта, либо желания кого-то убить. Он хмыкнул. — Я ставлю на второе. Она бросила на него короткий взгляд. — Умно ставишь, — сухо ответила она. Ген рассмеялся, искренне. — О, так ты всё-таки разговариваешь! Отлично. Значит, шанс выжить у меня есть. Некоторое время они шли молча. — Кстати, — будто невзначай добавил он, — ты когда сказала своё имя у тебя лицо было такое, будто за ним кто-то стоит. Он не смотрел на неё, но голос стал тише. — Тот, кого ты больше всего не хочешь потерять. Элизабет остановилась на секунду. Ровно на одну. — Веди, — сказала она вместо ответа. Ген больше не улыбался. Но пошёл дальше. Лагерь открылся не сразу. Сначала — запах дыма. Потом — голоса. Металл, камень, кожа. Люди. Элизабет отметила позиции мгновенно: кто стоит с оружием, кто просто наблюдает, где слабые места периметра. Привычка была сильнее шока. — Мы пришли, — бодро объявил Ген, как будто привёл гостью на пикник. — Не бейте сразу, она дорогая. Ответом ему стал холодный взгляд. Цукаса стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Высокий. Спокойный. Опасный — не из-за силы, а из-за уверенности, что она у него есть всегда. Его глаза сразу нашли Элизабет. — Это она, — сказал он без вопроса. — Ага, — кивнул Ген. — Та самая «не стреляй, я не враг», только наоборот. Цукаса сделал шаг вперёд. Медленно. Проверяя. — Ты напала на моих людей, — сказал он ровно. — Забрала оружие. Не представилась. Пауза. — Объяснись. Элизабет не опустила взгляда. — Твои люди окружили меня, когда я была без одежды и без информации, — ответила она так же спокойно. — Я выбрала выживание. Несколько воинов напряглись. Цукаса — нет. — Смелая, — заметил он. — Или глупая. — Я жива, — пожала плечами Элизабет. — Значит, не второе. Ген тихо прыснул, тут же получив предупреждающий взгляд от вожака. — Ты не похожа на человека науки, — продолжил Цукаса. Он прищурился. — Кто ты? — Та, кто умеет заканчивать грязную работу, — ответила она. — И та, кому не нравится, когда решают за неё. Повисла тишина. Тяжёлая. Испытующая. — В этом мире я решаю, — сказал Цукаса. — Я защищаю будущее человечества от тех, кто снова его уничтожит. Элизабет усмехнулась. Коротко. Без веселья. — Поздравляю. В моём мире так говорили все, у кого были армия и благие намерения. Цукаса резко сократил дистанцию. Теперь они стояли почти вплотную. — Значит, ты из старого мира, — произнёс он. — Из того, где люди торговали людьми, создавали оружие и называли это прогрессом. — Да, — не стала отрицать она и понизив голос добавила. — И я убивала таких людей. Иногда — по приказу. Иногда — потому что иначе было нельзя. Ген замер. Это было уже не баловство. Цукаса смотрел ей прямо в глаза, словно пытался раздавить взглядом. — Тогда ты опасна, — сказал он. — И мне проще избавиться от тебя сейчас. — Проще — да, — согласилась Элизабет. — Умнее — нет. — Почему? Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы он понял — ответ обдуман. — Потому что я не претендую на твой мир. Она сделала шаг назад, обозначая дистанцию. — Я хочу понять, где я оказалась, и решить, что делать дальше. Если я враг — ты это почувствуешь. Я не прячусь. Цукаса долго молчал. — Ген, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от Элизабет. — Это твоя находка. — Я бы сказал — сюрприз, — ответил тот. — Очень дорогой и очень острый. Цукаса кивнул. — Тогда она под твою ответственность. Он повернулся к Элизабет: — Один неверный шаг — и ты пожалеешь, что проснулась. Элизабет выпрямилась. — Привыкай, — сказала она. — Я всегда хожу по краю. И в этот момент она поняла: этот мир не станет для неё убежищем. Но, возможно, станет полем боя — последним. Ночь в лагере была слишком живой. Огонь потрескивал, люди переговаривались, кто-то смеялся, кто-то точил камень. Для Элизабет этот шум не успокаивал — он давил. Сон не приходил. Она лежала, глядя в темноту, считая вдохи, как делала это перед заданиями. Раз. Два. Три. Бесполезно. Элизабет поднялась бесшумно, будто всё ещё находилась на базе, где любое лишнее движение могло стоить жизни. Ноги сами понесли её к башне Мори — самой высокой точке лагеря. Хотелось воздуха. Пространства. Хотелось увидеть горизонт и убедиться, что он существует. Подъём занял время. Каменные ступени были холодными, шершавыми. Когда она наконец вышла наверх, мир развернулся перед ней целиком: тёмный лес, река, звёздное небо — слишком чистое, слишком настоящее. Она села, подтянув колени к груди. И тут руки дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Элизабет нахмурилась, сжала пальцы в кулаки, но тремор не исчез. — Чёрт… — беззвучно выдохнула она. Организм требовал своё. Никотин. Привычный якорь, который годами держал её в равновесии. Сейчас якоря не было — и тело напоминало об этом мерзкой, предательской дрожью. Она положила ладони на колени, прижала их сильнее, стараясь скрыть движение. Не время. Не здесь. Шаги. Мягкие, почти ленивые, но она услышала их сразу. Спина выпрямилась, плечи напряглись. Элизабет сжала пальцы ещё крепче, заставляя дрожь уйти внутрь. — Если ты собираешься прыгать, — раздался рядом голос Гена, — то я очень надеюсь, что это не из-за моего обаяния. Она не повернула головы. — Расслабься, — холодно сказала Элизабет. — Я выбираю другие способы закончить день. Ген усмехнулся и остановился в паре шагов от неё, не вторгаясь в личное пространство — отметил границу, пусть и делал вид, что ему всё равно. — Не спится? — спросил он. — А тебе? — парировала она. — Я сплю прекрасно, — ответил он. — Но интуиция сказала, что ты сейчас где-то одна, злишься и смотришь на звёзды так, будто они тебя лично обидели. Она всё же повернула к нему взгляд. Короткий. Оценивающий. — У тебя хреновая интуиция. — Зато настырная, — пожал плечами Ген и сел неподалёку, тоже глядя на небо. Пауза. — Руки трясутся. Элизабет напряглась мгновенно. — Не лезь. — Уже поздно, — спокойно ответил он. — Я не спрашиваю почему. Просто констатирую факт. Несколько секунд они сидели молча. Ветер трепал ткань её платья, приносил запах костров и сырой земли. — Это пройдёт, — неожиданно сказал Ген. — Тело всегда сначала бунтует, когда у него что-то отбирают. — Ты слишком много знаешь для человека, который строит из себя шута, — бросила она. Он хмыкнул. — А ты слишком хорошо держишься для человека, у которого только что отняли весь мир. Элизабет медленно разжала пальцы. Тремор всё ещё был, но слабее. Контролируемый. — Не делай вид, что понимаешь, — сказала она тихо. Ген повернул голову и посмотрел на неё уже без улыбки. — Я и не делаю, — ответил он. — Я просто рядом. Иногда этого достаточно, чтобы не сорваться. Ночь сомкнулась вокруг них. И впервые с момента пробуждения Элизабет позволила себе не быть одной — хотя бы на несколько минут. Прошло три месяца. Мир перестал быть чужим — стал просто неудобным. Элизабет научилась жить без стекла, металла и кофе по утрам. Научилась просыпаться с солнцем, различать звуки леса, есть то, что добыто руками, а не куплено за деньги с кровавым шлейфом. Она не стала мягче. Она стала тише. Лагерь принял её не сразу, но привык. К её прямой спине. К холодному взгляду. К тому, что она никогда не просила помощи — и редко отказывалась, если помощь была нужна делу. Ген был рядом почти всегда. Слишком разговорчивый, слишком внимательный, слишком живой для человека в каменном мире. Он болтал, шутил, иногда раздражал — и, к её удивлению, иногда вытаскивал её из собственных мыслей. Не лез глубоко, но и не исчезал. Это было похоже на странное перемирие. С подколами. С уколами. С взаимным давлением — будто каждый проверял, где у другого предел. В один из дней Элизабет сидела на поваленном дереве, сосредоточенно работая ножом. Ветки уже были подогнаны, тетива — грубая, но прочная. Она проверяла баланс, слегка хмурясь. — Знаешь, — раздался знакомый голос, — в моём мире это считалось не совсем женским занятием. Она даже не обернулась. — В твоём мире, — спокойно сказала Элизабет, — женщин, вероятно, тоже не учили выживать. Ген подошёл ближе, разглядывая лук с интересом. — Я просто говорю, что копьё смотрелось бы эффектнее. Или нож. Лук — это про терпение. Она медленно встала. Молча. Натянула тетиву. Ген успел заметить движение — и инстинктивно замер. Свист. Стрела вонзилась в дерево в нескольких сантиметрах от его головы, кора разлетелась щепками. Тишина стала плотной. Элизабет опустила лук, уголок её губ едва заметно дёрнулся. — Тетива плохо натянута, — сказала она буднично. — Я целилась тебе в голову. Немного промазала. Ген медленно выдохнул. — Напомни мне больше так не шутить. — Напоминать не буду, — ответила она, снова садясь. — Учись. Он посмотрел на стрелу, потом на неё и неожиданно усмехнулся. — Знаешь, Бетти, — протянул Ген, — с тобой либо интересно жить либо очень быстро умирать. Она подняла на него взгляд. Спокойный. Тяжёлый. — Ты всё ещё здесь, — сказала она. — Значит, выбирай первое. И в этом коротком, колком обмене было больше близости, чем в любых признаниях. Рано утром Элизабет ещё не успела толком открыть глаза, как услышала лёгкое постукивание и знакомый голос рядом: — Эй, вставай. Сегодня мы идём проверять окрестности. Она тяжело потянулась, глаза слипались, а Ген уже наклонился к ней, слегка ухмыляясь: — Ладно, не спи. Ребята уже ждут. — Что? — пробормотала Элизабет, стараясь выглядеть раздражённой, хотя её мысли ещё были в полусне. — С чего это вдруг так рано?! Ген слегка пожал плечами и мягко, но твёрдо схватил её за запястье: — Потому что я сказал. Давай, не тяни время. Девушка ворчала всю дорогу по лесу, а Ген шагал рядом, умело избегая её попыток уйти в сторону или притормозить. Она закатывала глаза и тихо бурчала, но внутри уже начинала втягиваться в атмосферу утра: свежий лес, лёгкий холодок, тихий шелест листьев. И вдруг лес расступился, открыв вид на небольшую деревню. Элизабет ахнула — глаза широко раскрылись, а дыхание чуть сбилось. — Стой! — тихо, почти шёпотом, попыталась потянуть Гена назад. — Я… я не… Но Ген мягко, но решительно удержал её за запястье и повёл к двум парням, которые стояли возле хижины. На вид им было лет по пятнадцать, и каждый внимательно наблюдал за ними. Первый парень с зелёными волосами быстро выдал: — Так это ты та девчонка, из-за которой Ген меня напряг? Элизабет нахмурилась, но не ответила. Второй парень отошёл на шаг, вернулся с коробочкой и чашкой в руках, и сразу же в воздухе повеяло знакомым ароматом. — Кофе, — прошептала Элизабет сама себе, едва различая запах. Ген тихо сжал её запястье, едва заметно: — Не дергайся. Просто смотри и слушай. Она осторожно протянула руки, чтобы взять чашку, ощущая, как этот маленький жест чуть ослабил напряжение в её теле. Горячий аромат пробрался до самого сердца, и Элизабет впервые за долгое время почувствовала почти человеческое облегчение. Ген, наблюдая за ней, чуть улыбнулся: — Видишь? Иногда нужно просто потерпеть и позволить себе маленькие радости. Элизабет бросила на него взгляд, полный недовольства, лёгкой благодарности и внутренней осторожности. Но уже понимала, что этот маленький момент мог стать началом чего-то нового.