7

Элизабет осторожно сделала глоток кофе, чувствуя, как тепло немного успокаивает её дрожащие руки. Она внимательно посмотрела на коробочку в руках парня. — А это что за? — спросила она, слегка нахмурившись. Парень с зелеными волосами забрал коробочку у напарника и протянул её ей. — Сама открой. Элизабет с лёгким скепсисом сняла крышку. Внутри аккуратно лежали сигареты. Девушка мгновенно вспомнила тремор в руках, который мучил её последние пару месяцев. Она вытащила одну сигарету и зажала её между губ. В тот же момент в голове вспыхнул образ Стэнли: как он стоял на террасе, сигарета между пальцев, и в его глазах мелькали мысли о власти и бегстве из дома. Он снова и снова пытался захватить инициативу, снова и снова испытывал её границы. Элизабет невольно сжала руки вокруг кофе, осознавая, что этот всплеск воспоминаний подталкивает её к новым ощущениям тревоги и странной привязанности. Парень с зелёными волосами подал простенькую зажигалку с колесиком и ниточкой, пропитанной в масле. Элизабет приняла её, аккуратно поднесла к сигарете и запалила. Сделав первый затяжной глоток, она почувствовала, как напряжение последних месяцев медленно спадает. Дым мягко обволакивал лицо, и, казалось, мир на миг стал тише. Молодой парень с зелёными волосами, улыбнулся и сказал. — Я кстати Сенку, а этот обалдуй — Хром. Элизабет сделала ещё один глубокий вдох, блаженно выдохнула дым в сторону, где никого не было, и посмотрела на них с лёгкой ухмылкой. Сенку глубоко вздохнул, глядя на Элизабет, и спокойно произнёс. — Мы царство науки. И мы собираемся пробудить всё человечество. Эта фраза мгновенно насторожила Элизабет. В её голове вспыхнули тревожные сигналы — царство науки именно они были врагами, против которых она воевала раньше. Она почувствовала, как сердце бьётся быстрее, но тщательно скрыла это за привычным спокойным взглядом. Сенку продолжил, подробно объясняя свой план по пробуждению всего человечества. Он говорил о медных нитях, передаче энергии, о том, как они хотят соединить все человеческие знания и силы для нового этапа выживания. Элизабет слушала, держа сигарету, её взгляд был сфокусирован, но мысленно она анализировала каждое слово, каждую деталь. Когда рассказ закончился, а сигарета догорала между пальцев Элизабет, она спокойно глянула ему в глаза. — Спасибо за это — её голос был мягким, но твёрдым, — но за доброту надо платить добром. Что я могу сделать для тебя? В глазах Сенку загорелся неожиданный огонь. Он кивнул и ответил. — Ты одна из немногих, кто так думает. Мне нужна твоя помощь. Элизабет слегка опешила, но быстро взяла себя в руки. — Ладно, — сказала она. Сенку улыбнулся, и она поняла, что теперь её первое задание в новом мире — крутить медные нити для телефона, который станет ключом к пробуждению человечества. После окаменения жизнь перестала делиться на «вчера» и «завтра». Осталось только «сейчас» — короткие промежутки между задачами, тревогой и редкими минутами покоя. Элизабет прижилась быстро. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. В Царстве науки она стала полезной почти сразу — руки помнили работу, голова умела считать, а характер не позволял сдаваться. Медные нити, сборы, дозоры, мелкая, но необходимая рутина — всё это постепенно вплелось в её дни. Сенку говорил о будущем уверенно, как о формуле, в которой нет ошибки. Он хотел оживить всех. Каждого. Стариков, больных, тех, кто в прошлом был слабым или неудобным. Его мир был миром разума. Мир Цукасы был другим. Простым и жестоким в своей логике. Мир, где выживают сильные, где прошлое не имеет права вернуться, а камень навсегда становится приговором для тех, кто, по их мнению, не заслужил новой жизни. И Элизабет разрывалась между ними. Она понимала обоих — и это пугало больше всего. Даже здесь, в новом каменном мире, она не позволяла себе расслабляться. Смотрела по сторонам, запоминала лица, держала дистанцию. Оружие всегда было под рукой — пусть и примитивное. Доверие оставалось роскошью. И только с Геном всё было иначе. Он появился незаметно и остался — как шум на фоне, к которому привыкаешь. Болтал, шутил, раздражал, выводил на эмоции, но именно он первым заметил, когда она молчала слишком долго. Он не лез с вопросами, не требовал ответов, просто был рядом. Иногда — слишком рядом. С ним Элизабет позволяла себе выдохнуть. Ненадолго. На пару минут. Ровно настолько, чтобы не забыть, как это — не быть в одиночестве. Он стал для неё опорой в те моменты, когда прошлое накрывало волной. Не мужчиной, не заменой кому-то, а чем-то странно родным. Почти как брат, которого никогда не существовало, но которого, оказывается, всегда не хватало. И всё же даже рядом с ним она не теряла бдительности. Потому что этот мир не прощал ошибок. А выбор — между наукой и силой, между жизнью для всех и жизнью для избранных — всё ещё ждал своего часа. Через пару дней Ген и Элизабет были в империи Цукасы. Он тренировался, когда Элизабет подошла. Это было плохим знаком — она знала: когда он занят телом, голова у него особенно прямая и беспощадная. — Нам нужно поговорить, — сказала она без прелюдий. Он опустил оружие и посмотрел на неё внимательно, оценивающе. — Говори. — Ты не имеешь права решать, кто достоин жить. Тишина стала плотной. — Имею, — спокойно ответил он. — Если от этого зависит будущее мира. — Нет, — Элизабет сделала шаг ближе. — Ты просто боишься, что старый мир снова сломает новый. И поэтому решил его не возвращать. Где-то сбоку Ген резко кашлянул. — Так, а вот тут мы аккуратнее, да? Цукаса перевёл взгляд на него. — Это не твоё дело. — Абсолютно верно, — Ген тут же кивнул. — Я вообще мимо проходил. Случайно. Очень случайно. Элизабет не отвела глаз. — Ты называешь это силой. А я вижу страх. Цукаса сжал челюсть. — Ты не понимаешь. — Я понимаю слишком хорошо, — тихо сказала она. — И именно поэтому не могу быть на твоей стороне. Это было опасное признание. Ген мгновенно встал между ними, раскинув руки. — Так! Всё! Диалог окончен! Никто никого не убивает, день прекрасный, солнце светит! Цукаса ещё секунду смотрел на Элизабет, потом отвернулся. — Уйди. Она ушла. Ген — почти бегом за ней. — Ты вообще жить планируешь? — прошипел он. — Или хочешь, чтобы тебя прибили в воспитательных целях? — Я сказала правду, — ответила она. — В этом мире правда — роскошь, — вздохнул Ген. — И ты ею разбрасываешься. На вечер эти двое пошли на разведку и побрели в Царство науки. Сенку возился с очередной конструкцией, когда Элизабет просто села рядом на камень. — Ты ведь понимаешь, что твой план — не гуманность, — сказала она. — О, началось, — хмыкнул он. — Добро пожаловать в дискуссионный клуб. — Ты хочешь оживить всех. Даже тех, кто разрушал мир. — Да, — спокойно ответил он. — Потому что я не судья. — Ты учёный, — резко сказала Элизабет. — А ведёшь себя как бог. Решил, что знаешь, как должно быть. Сенку впервые замолчал. Ген тут же подался вперёд: — Так, давайте без обид, без ядов и без случайных «ой, сигареты оказались с сюрпризом». Сенку усмехнулся. — Расслабься, менталист. Я не травлю полезных людей. — Вот это сейчас было не успокаивающе, — буркнул Ген. Элизабет посмотрела Сенку прямо в глаза. — А если люди не захотят твоего мира? — Тогда они будут ошибаться, — пожал он плечами. — Вот видишь, — горько усмехнулась она. — Ты такой же, как он. Просто умнее и опаснее. Сенку долго смотрел на неё. — А ты, значит, хочешь тихого мира? — Я хочу, чтобы перестали играть жизнями, — ответила она. — Хотя бы на время. Ген аккуратно положил руку ей на плечо. — Бетти, пойдём. Пока кто-нибудь не начал доказывать свою правоту опытным путём. Она встала. Сенку бросил ей вслед: — Ты не с той стороны истории. Элизабет не обернулась. — История мне уже должна. Ночь была тихой. Элизабет сидела на холме неподалёку от деревни Ишигами, подтянув колени к груди. Внизу мерцали редкие огни — чужая жизнь, чужой мир, в котором ей всё ещё приходилось учиться дышать. Она думала о Стэнли. Не часто. Не специально. Но иногда воспоминания приходили сами — его голос, привычка стоять слишком близко, запах табака и одеколона, ощущение, будто рядом с ним мир становился опасным и живым. А если бы я тогда не выгнала тебя? Если бы позволила остаться? Она знала ответ. Они бы всё равно сломались. Просто позже. Громче. Больнее. — Я выбрала себя, — тихо сказала она в пустоту. Слова не принесли облегчения. Но принесли ясность. Сенку не отставал от нее последующие дни. Он втягивал её в своё Царство науки постепенно — задачами, разговорами, необходимостью. Элизабет работала с ним, помогала, считала, крутила медь, думала. Быть полезной было приятно. Почти успокаивающе. Но внутри всё равно что-то глодало. Как заноза, к которой уже привыкаешь, но она не исчезает. Зима пришла внезапно. Война затихла, как будто мир выдохся. Научные работы почти остановились — холод не щадил никого. В такие дни Элизабет просто бродила вдоль берега. Рядом почти всегда шёл Ген — слишком тихий для себя, слишком внимательный. В один из таких дней он остановился, наклонился, набрал пригоршню снега и метнул его прямо в неё. — Ты совсем? — возмутилась она, но в глазах мелькнуло удивление. Второй снежок прилетел уже осознанно — она ответила. Ген засмеялся. — Ну вот, а я боялся, что ты совсем окаменела. Вторично. Смех разорвал тишину. Где-то рядом раздалось возмущённое: — Эй! Снежок угодил в Кохаку. Та замерла на секунду, а потом ухмыльнулась и без слов вступила в бой. Холодный вечер наполнился криками, смехом и летящим снегом. На короткий миг мир стал простым. Без прошлого. Без будущего. Только здесь и сейчас. И этого было достаточно. Они вернулись в деревню и зашли в хижину для плетения тканей. Внутри стоял станок, а у стены — маленькая дровяная печка, от которой исходило ровное, живое тепло. Элизабет сняла накидку и присела ближе к огню, протягивая ладони. — Что ж, — внезапно воскликнула Кохаку, — может, закончим вечер правильно? Она выкатила из угла небольшую бочку вина. В глазах Гена мелькнула едва заметная искра — та самая, что появлялась у него каждый раз, когда жизнь внезапно становилась терпимой. — Я за, — сказал он без раздумий. Элизабет лишь кивнула. Выпить в компании никогда не было плохим решением. Они немного выпили, посмеялись, разговоры стали легче. А потом Кохаку ушла — так же просто, как и пришла, оставив их вдвоём. Ген снова завёл свою привычную шарманку: — Ты опять отстранилась. Я же вижу. Элизабет уже собиралась что-то ответить, но её внимание привлекло другое. На крышке бочки лежали сахарные кристаллы, поблёскивая в свете огня. И вдруг во рту всплыло знакомое ощущение. Леденец на палочке. — Хочу, — сказала она вслух и тут же посмотрела на Гена. Он не сразу понял, о чём речь. Потом ухмыльнулся: — Ты сейчас серьёзно? — Если ты уговоришь Сенку сделать для меня леденцы, — спокойно сказала Элизабет, — я расскажу, почему снова и снова возвращаюсь в свои мысли. Ген прищурился. — Сделка? — Сделка. Он протянул руку. — Ладно. Ради этого стоит поговорить с ним. В течение недели Ген буквально не отходил от Сенку. — Леденцы. — Нет. — Леденцы. — Я занят. — Леденцы, Сенку. — Ген… — На палочке. С карамелью. Он появлялся у него утром, днём, вечером. Комментировал эксперименты, сидел рядом, мешал, ныл, торговался и обещал «интересную человеческую драму» в обмен на пару часов работы. В какой-то момент Сенку сдался. — Ты самый назойливый менталист за три с половиной тысячи лет, — буркнул он. — Ладно. Попробуем. Первые леденцы вышли сомнительными. Горелыми на вкус, перекошенными, с формами, которые скорее напоминали оружие, чем сладости. Но Сенку не сдавался — научный азарт взял своё. Он снова и снова варил карамель, менял пропорции, температуру, время. А потом махнул рукой и позвал Касекки. — Придай этому хоть какой-то приличный вид. Ремесленник только хмыкнул — и сделал невозможное. Спустя ещё пару часов леденцы были готовы. Ген схватил их, даже не дослушав объяснений Сенку, и побежал. На холм — туда, откуда открывался вид на деревню Ишигами и бескрайний океан. Элизабет сидела там, как обычно, смотря вдаль. И когда она заметила его, на её лице появилась улыбка — редкая, настоящая. Ген не стал тянуть. Он подбежал и протянул ей четыре леденца. Один — в форме цветка. Второй — маленькой ёлочки. Третий — закрученный по кругу, как новогодний леденец. А четвёртый — звезда. — Научный прогресс, — выдохнул он, переводя дыхание. — Ради тебя. Элизабет посмотрела на сладости, потом на него. И в этот момент Ген понял. Он сделал не просто леденцы. Он вернул ей кусочек прошлого. Элизабет протянула руки и забрала леденцы. Несколько секунд просто рассматривала их, словно боялась спугнуть момент. Потом выбрала тот, что был в форме цветка, и медленно положила его в рот. Сладость разлилась по языку — тёплая, знакомая, почти забытая. И вместе с ней накрыли образы. Её кухня. Гул кофемашины. Запах свежезаваренного кофе. И он рядом. Стэнли. Живой, настоящий, слишком близкий. Элизабет едва заметно выдохнула и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая. Ген без слов сел рядом. Некоторое время она молчала, глядя на океан. Потом заговорила — тихо, без надрыва, будто рассказывая самой себе. Она говорила о том, как скучает по одному человеку. О том, как поступила некрасиво. Жестоко. Как гнала его прочь, хотя сама же и впускала в свою жизнь снова и снова. — Если бы у меня был шанс всё переиграть — голос чуть дрогнул. — Я бы не думала. Ни секунды. Повисла тишина. Элизабет вынула из связки леденец в форме ёлочки и протянула его Гену. Он посмотрел на неё, потом на сладость. И смог выдавить только: — Бетти… Ген принял леденец, положил его в рот и, не раздумывая, притянул Элизабет к себе, обняв одной рукой — не крепко, не навязчиво. Просто рядом. И тогда она окончательно расслабилась. Слова посыпались сами. О том, как она выгнала его из дома. Как снова и снова отталкивала, хотя именно она сделала так, что он стал частью каждого её дня. Как боялась признаться себе в том, что чувствует. И как теперь это чувство живёт с ней — в каменном мире, среди чужих людей и чужих эпох. Ген не перебивал. Он просто был рядом. Иногда этого достаточно. Зима закончилась незаметно. Снег сошёл, реки снова зашумели, а вместе с весной прекратилась и война между Царством науки и Империей Цукасы. Не потому что кто-то победил — просто устали. От крови, от споров, от постоянного ожидания удара в спину. И именно тогда в голову Сенку пришла, по его собственным словам, чертовски гениальная мысль. Если они хотят понять природу зелёного света — им нужен корабль. Большой. Надёжный. Такой, что сможет пересечь океан. Строительство началось почти сразу и почти сразу пошло криво. Доски не сходились, паруса вели себя капризно, расчёты не совпадали с реальностью. Сенку злился, но быстро понял очевидное. Им нужен моряк. Долго не раздумывая, он вышел на нужного человека с помощью журналистки. Парень прекрасно разбирался в парусниках, знал море не по книгам — и именно он оказался тем, кто был нужен. Вскоре они вместе разработали модель судна: парусник с встроенным мотором, чтобы не зависеть только от ветра. Прошло много времени, прежде чем корабль был готов. Когда гигант наконец стоял у берега, все собрались вокруг. В воздухе висело предвкушение и тревога. Кто удостоится чести отправиться в плавание? Отбором занимался Рюсуй. Лично. Без лишних объяснений. И по какой-то странной, почти нелепой логике в список попала Элизабет. Когда Ген об этом узнал, он даже не стал спорить. Просто схватил её за запястье и потащил на корабль, бурча что-то себе под нос. Но стоило ему попрощаться и уже начать спускаться по трапу, как Сенку громко, на весь берег, заявил: — Без менталиста нам туда вообще соваться нельзя. Ген поморщился, попытался отказаться, но учёный уже всё решил. Как всегда. Оставшиеся пару дней команда заканчивала последние приготовления. А Элизабет тем временем бродила по лесу, собирая мяту. Она попросила Франсуа сделать для неё маленькие леденцы с мятным вкусом — простые, но эффективные. Морская болезнь была её слабым местом. И она предпочитала быть к ней готовой. Корабль медленно отходил от берега. Доски тихо скрипели, паруса ловили первый ветер, а вода под носом судна темнела и начинала жить своей, отдельной жизнью. Элизабет стояла на самом носу корабля. В пальцах — последняя сигарета перед плаванием. Огонёк тлел неровно, ветер то и дело норовил его задуть. Она сделала глубокую затяжку, будто стараясь впитать этот момент целиком — запах дыма, соли и влажного дерева. Позади почти бесшумно появился Ген. Он не сказал ни слова, просто встал рядом, опершись локтями о перила, и посмотрел туда же, куда смотрела она. Море было спокойным. Подозрительно спокойным. Несколько секунд они молчали. — Тебя укачивает? — вдруг спросила Элизабет, не поворачивая головы. Ген моргнул, словно вопрос застал его врасплох. Потом хмыкнул: — А нет. Вроде бы. Она усмехнулась краем губ. — А меня да, — сказала она тихо. — Отвратительное чувство. Будто тело живёт своей жизнью и решает, что тебе сейчас плохо, просто потому что может. Она затянулась ещё раз, медленно, до горечи. — Так что навряд ли я смогу выкурить хоть одну сигарету до тех пор, пока мы снова не ступим на сушу. Элизабет щёлкнула окурком за борт. Сигарета исчезла в воде почти сразу, будто её и не было. Ген посмотрел вслед и чуть наклонил голову. — Значит, это действительно серьёзное путешествие, — сказал он. — Раз ты добровольно отказываешься от сигарет. Она тихо фыркнула. Ветер усилился. Берег стал дальше. А впереди было только океан — и путь, от которого уже нельзя было отвернуться. Ночь. Корабль тихо поскрипывал, разрезая тёмную воду, и этот мерный звук только сильнее раздражал. Элизабет сидела в своей каюте, согнувшись, упираясь лбом в холодную стену. Тошнота накатывала волнами — противная, липкая, такая, от которой хотелось выть. Конфеты не помогали. Ничего не помогало. — Чёрт. — выдохнула она сквозь зубы, проводя ладонью по лицу. Дверь тихо приоткрылась. Она даже не обернулась — узнала по шагам. Ген. Он ничего не сказал. Просто вошёл, прикрыл за собой дверь и присел рядом на край кровати. Осторожно. Его рука легла ей на спину — тёплая, уверенная — и начала медленно, почти машинально гладить, вверх и вниз. От этого жеста внутри что-то надломилось. Элизабет позволила себе откинуться, прижаться плечом к его груди. Дыхание всё ещё было сбитым, но рядом с ним становилось чуть легче. — Ты… — она замолчала, собираясь с силами. Голос прозвучал глухо. — Ты выслушаешь моё откровение? — Конечно, — сразу ответил Ген. Тихо. — Всё, что захочешь, Бетти. Она усмехнулась слабо, почти незаметно. — Как же меня всё это достало… — начала она, глядя в пол. — Отсутствие телефона. Нормальных вещей. Эта дурацкая тошнота… — Она раздражённо выдохнула и замолчала. Прошло несколько секунд. Только скрип корабля и его рука на её спине. — И… — голос стал тише, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, как мне его не хватает. Слова повисли в воздухе. Слёзы выступили внезапно, без предупреждения. Сначала одна — горячая, предательская. Потом ещё. И ещё. Они катились по щекам, срывались, и сколько бы она ни пыталась сдержаться — не получалось. Ген повернулся к ней полностью. Осторожно поднял ладонь к её лицу, большим пальцем стер первую слезу. Потом вторую. Но они всё равно текли. — Тш-ш, — тихо выдохнул он, притягивая её ближе. — Всё хорошо. Я здесь. Элизабет уткнулась лбом ему в грудь, сжимая ткань его одежды пальцами, будто боялась потерять опору. Он просто держал её, позволяя выплакать всё, что копилось слишком долго. И в этой тишине, среди качки, темноты и солёного воздуха, Элизабет впервые за долгое время позволила себе быть слабой — не наёмницей, не врагом, а просто человеком.