Зверь

Храня своё прощальное молчание

Я оставляю города слепые И, как моё последнее признание Звучат Москвы далёкой позывные

      Жилин проснулся не от будильника — до него оставалось ровно девять минут. Дома было пусто и тихо, даже Игорь ещё не вернулся с ночной смены, забрав с собой кота. Время наконец-то замедлилось, точнее, перестало бежать вперёд бешеным галопом, успокоилось, повисло в воздухе, как покойник в петле. Было тихо, но эта тишина совсем не давила на уши. Жилин удивился самому себе: как можно было не ощущать этой чистоты и спокойствия, спрятанных в полном безмолвии? Тем утром всё было медленно, и каждое действие было сосредоточено, начиная от варки кофе и заканчивая его распитием с сигаретой на балконе. Наступившая вечность не приносила с собой ни страха, ни тревоги: всё злое, страшное и мучительное испарилось, оставляя после себя только кислород. Сегодня ночью — новолуние. Жилин был расслаблен: до ночи ещё далеко. А внутри такое спокойствие, как будто всё, что могло произойти уже произошло. Работа на этом фоне стала блеклой и ненужной. Похищение свиней, сектанты клюквенного культа, квартальный отчёт, даже лысый мужчина, из года в год вопрошающий по поводу убийства Марка — всё стало фоновым шумом. Даже на летучке Жилин ругался скорее из протокола, чем из желания: — Хорошие мои, и знаете, чем отличается работа в детском саду от работы с вами? Да ничем не отличается. Так же по углам тыкаетесь, игрушки друг у друга отбираете, плачете… Думаете, не знаю, что в туалете плачете? Знаю. Всё знаю… Не плачьте, а то работать некогда будет, давайте, полетели работать! Сам Жилин работать не торопился, да и некуда ему было торопиться. Озадачив подчинённых и наслаждаясь пустотой коридоров, он ходил по этажам с крайней степенью задумчивости, выкуривая сигарету то тут, то там, думая одновременно и о своём, глубинном, и ни о чём существенном одновременно. Это была задумчивость, сравнимая с похмельем первого января, когда всё волшебство уже случилось и отдых был заслуженным. Только ничего произойти не успело, да и отдых был весьма относительным. В своей задумчивости Жилин не замечал, как на отцовский манер заходил в кабинеты своих подчинённых, заставляя тех подпрыгнуть на месте, смотрел в окно пару минут и уходил, не сказав ни слова. Добравшись до кабинета, в котором Витька корпел над своими бумагами, Жилин закурил и нарвался на расспрос: — О чём думаете, Сергей Орестович? — Да так, Вить, о своём, о рабочем. О каннибалах, о том, что буду делать, когда всё раскроется и закончится. — И что вы будете делать? — Утоплюсь, может. А там — кто знает, да? Невесёлый совиный смех остался висеть в кабинете даже после того, как Жилин ушёл, направившись размеренной походкой к другим бедолагам. Его новой жертвой стал уже начинавший стареть капитан, зачем-то дёрганно отдающий честь. — Сергей Орестович! Чем могу быть полезен? — Ой, ну не смешите, насмешили уже… Это ж какая от вас польза? Сплошной вред, взятки берёте и людей кошмарите… Не смотрите на меня так, ну берёте и берёте, я тоже брал, господи… Я по другому вопросу: курить не бросили? — Никак нет. — Это хорошо… То есть, плохо, конечно, вредно курить, — Жилин запустил руку во внутренний карман кителя и начал незамысловато переводить разговор, как будто сам того не замечая, — а ещё вреднее — держать обиды. Знаете, капитан, я ж на вас совсем никакого зла не держу. Даже за то, что вы в былые хорошие времена со мной работать не хотели, ну, так сказать, брезговали… Слова говорили всякие нехорошие, я вам тогда даже что-то на лице разбить успел. А сейчас мне вас даже, как сказать, жалко, что ли: сидите уже пятнадцать лет в одном звании, хотя и не глупый вы человек. Вот, возьмите портсигар: хороший, серебряный. Мне его, кстати говоря, как взятку однажды и дали, да вот не прижился, я ж человек простой, безвкусный… Ну, давайте, удачного дня!Капитан остался сидеть с серебряным портсигаром в руке. Ему в один момент стало жутко неуютно. На него совершенно не накатило чувство раскаянья за былые нелестные слова в адрес Жилина, тем более что эти слова он отпускал и по сей день, тихо и за глаза. Но от вида такого спокойного, просто начальника, обычно пребывающего то в бешенстве, то в пренебрежительной апатии, что-то недоброе засвербело под рёбрами.Жилин продолжал сходить с ума тихо, беззлобно. Он был сосредоточен на лёгкой сонливости и на том, что в груди горела маленькая сизая звёздочка. Ему ни за что не хотелось тушить её своими повседневными делами. На эту невинную красоту хотелось смотреть внутренним взором безотрывно. Эта звёздочка стоила всех звёзд на погонах. Собственный кабинет не встретил его пустотой: на диване, укрывшись тёплым покрывалом, подперев щёку ладошкой, дремала Лида, оставив своё рабочее место. — Лида? Ты чего, хорошая моя? Умаялась совсем? Умаялась — вот и иди домой, отсыпайся, я же тебя отпустил… — Умаялась, Серёж. — она сладко потянулась, разминая затёкшие руки и ноги. — Домой пойду, но не сейчас. Витьку хочу увидеть, он зайти обещал… — Плюнь ты на того Витьку, мало ли, что он обещал! Он, дебил малолетний, пол дня сначала с понятыми провозился, теперь ещё пол дня будет думать, куда ему печать ставить, так ты его и не дождёшься. — Как заговорил! Как работать — так малолетний, а как со мной встречаться — так он сразу старый. Это как понимать? Жилин выдохнул. Тогда его не переполнял ни праведный, почти отцовский гнев, ни желание что-то всерьёз доказывать Лиде: — Потому что малолетние дебилы — это малолетние дебилы. Это, так сказать, состояние души, которое от возраста не зависит. Но чем малолетний дебил старше, тем он и хуже. Понимаешь меня? С ветром в голове до тридцати лет ходить это страшно… Вот я проходил, и кем я стал? Что ты в нём вообще нашла? Нет среди одногодок кого интересного, что ли? — Интересные, может, и есть, но интересные не мне. Мне, знаешь, с Витькой интересно, и интересно, и, — на секунду Лида затихла, мечтательно глядя в потолок, раскинув руки в разные стороны, — знаешь, как под защитой. Взрослый, не глупый, кстати говоря, заботливый, при погонах, смешной. Как за каменной стеной. Как когда ты в больницу пришёл и сказал, что мне всё можно. Лида затихла, потянула Жилина к себе на диван, чтобы положить ему голову на колени, как много лет назад — только теперь она была счастлива, свободна и влюблена. И продолжила говорить всё тем же мечтательным тоном:— Ты же знаешь, что девушки выбирают себе парней, похожих на своих отцов? С отцом, скажем прямо, не сложилось, но в детстве, когда мне было плохо, я всегда вспоминала, что где-то на свете есть Серёжа, который не будет ругаться и с которым всё можно.У Жилина заболело сердце — вполне себе не метафорично. Острая боль разлилась по груди, заполоняя собой всё тело, то ли напоминая о минувших травмах в честь переменчивой погоды, то ли от немого вопроса: когда он успел стать отцом? А Лида всё продолжала щебетать: — Да и, знаешь, когда в семье не всё хорошо, то начинаешь искать поддержки на стороне. То есть, с мамой у нас всё нормально, но как-то так вышло, что она себя всю жизнь винила, а я успокаивала. Теперь она снова замуж вышла, слава Богу, и я выдохнула. А всё равно хочется, чтобы кто-то взрослый и при погонах слушал о проблемах, заботился… Я же в детстве за тебя замуж всегда хотела, я тебе не говорила? Ну, с тобой не выйдет, зачем мне женатый, ещё и седой? А вот Витька и не старый, и не малолетний, и чем-то даже на тебя похож, добрый, но не такой душный…Вместе с сердцем у Жилина заныло правое колено. Такие посттравматические боли случались раньше, но казалось, давно канули в лету. Оказалось — показалось. — Серёж, всё нормально? — Завидев, как полковник медленно сгибается пополам, Лида тут же приняла сидячее положение. — Нормально. Шрамы болят, на погоду. — Сдавленным голосом отвечал Жилин, пытаясь сделать вид, что его не пронизывает боль от всех былых пуль. — Сейчас пройдёт. Не пускай никого ко мне, пожалуйста. — Это серьёзно! С тобой такое часто? Тебе что-нибудь помогает? Препараты с собой? — Трамадол помогал. Всегда в верхнем ящике. — Тебя уколоть? — Не надо. Оставь, сейчас… Сейчас само пройдёт. Лида, выйди! — Жилин гаркнул так, как никогда не позволял в отношении Лиды, так, что ей осталось только пулей вылететь за дверь.Жилин остался в одиночестве, попеременно хватаясь то за плечо, то за колено, стараясь лишний раз не дышать, пытаясь не закричать от боли, закусывая кулак. Фантомная боль не беспокоила его уже почти год и решила вернуться в самый ненужный момент. Был огромный соблазн сделать облегчающий укол, но сизая звезда в груди не позволяла: шептала о том, что сегодня нет времени на опиоидный сон и слабость. Сегодня новолуние. Только вот новолуние будет ночью, а днём будет только боль. Боль, от которой перехватывает дыхание и слёзы льются градом — Жилин думал, что забыл, что можно плакать от физической боли, но нежданный приступ напомнил ему об этом самым доходчивым образом. В такие моменты время течёт необычно. Сколько его уже утекло? Десять минут или два часа? Сколько ещё успеет утечь до тех пор, пока боль не уймётся? Сколько ещё раз придётся отчаянно кусать кулак, чтобы не переломать все зубы и заглушить крик? Жилин не знал. Он никогда не справлялся с болью без лекарств и понятия не имел, сколько времени ему ещё нужно будет лежать на диване абсолютно беспомощным. Он знал две вещи: первая — сегодня новолуние, и ничего не помешает ему поехать в лес ещё раз. Вторая — ничего не длится вечно, даже боль. Даже допрос, где десяток следователей сменяют друг друга всю ночь, не давая задержанному спать — однажды задержанный расколется. Даже побои на допросах не вечны — однажды у следователя заболят руки. Чем дольше оба человека находятся в прокуренной сырости подвала, тем ближе становится момент, когда им можно будет уйти. Во рту появился вкус крови: кожа на руке не выдержала напора. Комната кружилась по часовой стрелке, а иногда — против, и от таких полётов наяву накатывала тошнота. Сквозь пелену жалости к себе доносились разговоры из приёмной, в которой Лида со всей присущей ей исполнительностью прогоняла всякого входящего, за что Жилин был безмерно ей благодарен. Последнее, чего бы ему хотелось — это чтобы кто-то обеспокоенно кудахтал над ухом, как наседка над цыплёнком. Он проваливался в подсознание, где из ржавой двери сквозило безумием. За дверью — три лестничных пролёта вниз в полной темноте, туда, где плещется зеленоватая от ила вода, где перехватывает дыхание от пыли и мелкой мошкары; это место чем-то напоминало коридор чернобыльской электростанции, в котором по сей день стоит слоновья нога; в этом месте фонило и облезлые стены давили на грудь. Жилин был здесь не первый раз. Сколько бы таблеток он не пил, сколько бы не старался жить по всем правилам, сколько бы не обходил стороной эту ржавую дверь в своём подсознании — в итоге он всё равно оказывался именно здесь. Здесь, где его всегда ожидало нечто живое. У этого Нечто была то ли сгнившая, то ли сгоревшая кожа, лицо с белыми глазами и перекошенным ртом, напоминающим рану, в которое Жилину было страшно смотреть. Дверь от подвала была всё так же широко распахнута, и Нечто всё так же обитало внутри. Ничего не изменилось с момента появления этой двери: момента первой наркотической ломки и похмельной паранойи. — Ты сидишь здесь, потому что тебе больно, да? — Жилин внутренним голосом обратился к обезображенному телу. — Здесь, конечно, атмосферка так себе, но тут хотя бы не болит. Жилин три раза ударил себя в грудь, туда, где горела сизая звёздочка. Звёздочка тут же обернулась ярким пламенем, охватившим весь подвал, осушив его гнилые воды. Он зажмурил глаза и широко распахнул их после: в ушах громко звенело, но кабинет перестал вращаться, как бешеная юла. Лицо было мокрым от слёз и крупных капель пота, катившихся со лба. Боль прошла, как будто её и не было. Жилин устал, как если бы пробежал марафон до Москвы и обратно. Шум в ушах заглушал мысли, не говоря уже про невероятные идеи Витьки, звучавшие в приёмной: — … Лида, ты должна понимать, ты же врач: ходит, рассказывает разное, вещи раздаёт, теперь закрылся, он же со дня на день или повесится, или утопится! — Витя, ты нагоняешь. Серёжа не похож на суицидника! У него… Я уверена, у него всё нормально. — Похож! У него вообще ничего не нормально! Не помня себя, Жилин поднялся на ноги, окинув взглядом кабинет. Настенные часы показывали, что с момента спуска в подвал прошло чуть более сорока минут. Доска с разноцветными нитками, возвращённая на своё законное место, казалось, гудела, как электростанция, вторя ударам горячего сердца, напоминая о том, что вся боль была пережита не напрасно, а во имя чего-то — чего-то более важного, чем собственная жизнь. Вдохнув полной грудью, как после глубокого сна, Жилин ещё раз осмотрел и доску, и нитки, и зодиакальный круг, после чего полез в ящик, быстро успевший стать аптечкой. Ампулы трамадола смотрели на него, как тараканы: насмешливо и с издёвкой. Жилин ненавидел и тараканов, и подобные взгляды, и совершенно не отдавал себя отчёт в том, что начал наделять такими сложными психическими свойствами насекомых, а уж тем более — лекарства. — Всё. Выкину вас, поняли? Взяв несчастное обезболивающее в руку, он почему-то задумался о том, что препарат, вообще-то, рецептурный, и разбрасываться им попусту, даже за высокомерное поведение — негоже, и, наверное, стоит отдать его вместе с рецептом доктору. Доктор человек умный и злой, однозначно разберётся, что делать с этим добром. Ампулы отправились в карман и были тут же забыты. Пытаясь вспомнить юридические аспекты обращения с наркотическими анальгетиками Жилин выплыл в приёмную. Ему нужно было работать, а перед этим — умыться и выпить кофе. Взбалмошный Облепихин не дал сделать ни того, ни другого: — Сергей Орестович, нам нужно серьёзно поговорить! Вид красных глаз на бледном, мокром лице только сильнее подначивали Витьку к разговору. Жилин же думал только о своём:— Всё, всё, господи. Угомонись. Я тебя понял. — он обнял Витьку, похлопав по спине, как будто именно у Витьки тогда были мокрые глаза. — Ваши так называемые отношения одобряю. Нет, благословляю! Живите себе счастливо, гуляйте, детей делайте… Только я тебя прошу, Вить, отведи даму в морг, она мне уже плешь проела, а кроме этого… Ради Бога. Всё, что угодно! Всё у вас будет хорошо, да и вообще, скоро всё у всех будет очень хорошо… Жилин удалился к ближайшей раковине нетвёрдой походкой, а до Витьки доходило ещё долго. — Это кровь? У него на руке? — Кто знает, кровь, не кровь… — Лида, ты серьёзно?! Почему тебе всё равно? Ты же врач! — Пока не была в морге — не врач! У нас на третьем курсе заведующий много пил и ничего нам не показал, а мне очень сильно надо! Бросай о Жилине думать, собирайся и пойдём! Витька оставался в скрытом напряжении до конца дня.

* * *

Жилин умывался, по привычке не открывая глаз. Ему было мучительно думать о том, что целый день предстоит общаться с серьёзными людьми, возможно, даже с центральными людьми, решать их серьёзные и центральные проблемы, разбираться с жалобами, улыбаться в глаза и даже разговаривать с дурой-прокурором — а ему не хотелось. Точнее, хотелось, ведь решать проблемы с некоторых пор стало даже интересно, только вот бессмысленно. Уже завтра значение потеряют и центральные люди, и их центральные проблемы. Завтра будет что-то совершенно иное, что-то осмысленное, светлое и с привкусом пепла на губах. Жилин открывает глаза и смотрит в зеркало. Из отражения на него смотрит молодой парень с огоньком в глазах и румянцем на щеках, с красивой улыбкой во весь рот. На новенькой форме блестят лейтенантские звёздочки, и мир вокруг залит таким ярким солнцем, что глаза сами по себе щурятся. Жилин открывает глаза, стряхивая с них пелену и бесстрашно смотрит в зеркало, в котором всё так же пусто, как и несколько лет подряд. В зеркале отражается размытая комната в белой плитке и ничего более. Жилин понимает, что скорее всего, никогда больше не увидит своего лица, но это понимание не вызывает ужаса — только облегчение. Он возвращается обратно к работе, неся в себе это чувство. Работа сегодня серьёзная. Работа в органах всегда серьёзная, но в тот день напряжение по-новому заискрило в воздухе. В конференц-зал уже сидел Николай Васильевич, встречая угрюмых следователей и людей из министерства. Ситуация сама по себе не новая, и тема собрания — убийство — тоже стара, как мир. Новым оказалось лишь желание как следователей, так и министерства включить это убийство в дело каннибалов. Однако, Жилин не напрягся. Он даже бровью не повёл, внимательно изучая материалы и спокойно озвучил свой вердикт: — Наш убиенный никакого отношения к каннибалам не имеет. Не их почерк. Тут вам, хорошие мои, эксперт написал русским по белому: смерть вследствие закрытой тупой травмы головы. А наши каннибалы режут горло. В серию я это включать не буду. Разбирайтесь сами. — Но тут изъяты органы! — Молодой следователь с рыжей бородой выглядел решительно. — Да, изъят орган, половой… Наши каннибалы такое не едят. В вашем районе, голубчики, собственный маньяк завёлся, вот и занимайтесь. Никто за столом всерьёз не верил в то, что новое убийство имеет хоть что-то общее с делом каннибалов — скорее, нерадивые следователи хотели избавиться от лишней работы, да настолько сильно, что привлекли к этому весьма уставших, но всё таких же центральных людей. Жилину могло бы быть безумно жалко своего времени, если бы время не перестало иметь для него хоть какое-то значение. Он не злился, не кричал, ничего не доказывал — только улыбался с лёгкостью, от всей души. Этой лёгкости не смог забрать даже Николай Васильевич, не торопившийся уходить с места собрания. — Серёжа, постой. Да, понятно, что туфта это всё, и к твоему делу отношения не имеет… Но тебе что, так тяжело было мальчикам помочь? — Да, тяжело. А был ли тот молодой парень из отражения на самом деле? Было ли это счастье с лейтенантскими погонами в прошлом, или это был образ, родившийся в больной голове, дабы хоть как-то приободрить себя? Было ли в прошлом счастье, или только огромный запас терпения, которого хватило чуть меньше, чем на пятнадцать лет службы? Счастье, разумеется, было, но больше — страх. Страх не выполнить очередное поручение, страх не взять дополнительную работу, страх увидеть в выцветших глазах разочарование, как будто оно что-то значило. «Зайди ко мне в ближайшее время» — и потом две недели не находить начальника у себя в кабинете. Нервная дрожь по всему телу, вторая пачка сигарет за день, день за днём, бессонные ночи и вымученная покорность — вот и вся молодость, вот и вся жизнь. — Серёжа! — Что? Ты и сам знаешь, что я вернулся ради одного дела, а остался разгребать весь бардак, который ты мне оставил. — Прими за благодарность, но с бардаком ты отлично справился, — генерал уже занёс руку чтобы по-дружески хлопнуть Жилина по плечу, но тут же осёкся, — а с каннибалами ты сейчас всё равно не работаешь… Не работаешь же? Жилин едва заметно улыбнулся, хотя весёлого было мало. — Тайна следствия. Прошу прощения, я пойду работать. Жилин взглянул в постаревшие глаза напротив — их обладателю он мог сказать бесконечно многое, но всё же предпочёл этого не делать, оставляя то ли слова на потом, то ли многоточие. На то, чтобы высказывать за все обиды в полном объёме не было ни сил, ни желания, ни смысла. Тем более, что уже завтра всё будет по-другому.

* * *

Тонкая площадь рукиВ ней сырость трамвайных колец

Я хотел бы с другой ноги Пройти этот путь из начала в конец

      Бледный весенний закат окрашивал стены УВД в золото. Жилин ловил себя на мысли о том, что в своей жизни, кроме этих стен, ничего и не видел. Столько времени, сколько было оставлено тут, не было оставлено ни в институте, ни дома, ни даже в школе. Вся его жизнь — золото на совдеповских панелях, табачный дым в лучах заката. Колыбель и могила профессионального таланта. Чёрная дыра, поглощавшая время и силы без возможности вернуть их обратно. Коллеги спешат по домам, а Жилин отнюдь не торопится, стоя в холе и пытаясь отпечатать этот момент у себя в памяти, наблюдая за происходящим, как за концовкой длинного и тяжёлого фильма. Он отдавал себе отчёт: если бы он знал, чем обернётся вся его служба, он бы ни за что не пошёл бы этой дорогой снова. Проблема была в том, что он не знал, какой бы дорогой он пошёл, будь у него выбор.

Прямо по линии жизни

Вдоль серых промокших домой тетрадных Чтобы не выдумать лишний Сомнительный повод вернуться обратно

* * *

На клумбе около подъезда распустились первые крокусы, и причиной этому стало не столько наступление весны, сколько возлежавший на земле Игорь Катамаранов, источавший огромное количество тепла. — Ты нормально? — Жилин вышел из машины и склонился над ним, — Игорь, пойдём домой. Закинув Игоря к себе на плечо с лёгкостью, как в былые годы, полковник отнёс пребывающего в параллельной сети Катамаранова домой, сразу же уложив в ванну. Игорь был вымазан грязью с ног до головы, весь и полностью, и только носки оставались белоснежными. — Игорёк, ты тут? Или опять летаешь снаружи всех измерений? Хороший мой, в себя приходить надо. — Ща приду. — Игорь распахнул глаза, заводив по комнате невидящим взором, тяжело дыша, настолько, что ещё чуть-чуть, и изо рта бы показались языки пламени. — Будет и мойка, и стирка… Дай лейку. Ставь чай! Игорь бы с радостью не приходил в сознание ещё пару часов или даже недель — и всё-таки, он нашёл в себе силы вернуться. Было к кому, и было куда. Только что-то изменилось: выйдя из белой горячки, Игорь заметил, что стены квартиры не пульсируют в такт биению Вселенной, нити судьбы не оплетают собой всё видимое, вклиниваясь в его реальность в виде неземных сущностей, цвета перестали иметь свой запах, а запахи — вкус. Всё в один момент стало обычно и до пустоты спокойно. Не читаемо. Пытаясь скрыть замешательство в собственных глазах, он вышел из ванной, оставляя за собой растущие из сливов кувшинки и лягушек, плавающих в рыжей каске и молча сел за стол. Взглянул на Жилина: тот был не читаем точно так же, как и всё вокруг. Без своего шестого чувства Игорь был, как без рук, без ног и без головы одновременно. Это было настолько же обезоруживающе, сколько и расслабляюще — видеть мир таким, какой он есть. И среди всей этой нормальности бытия выделялся только Жилин, горевший, как в костре, охваченный пламенем с головы до ног. Он спокойно рассказывал про то, что завтра всё будет по-другому, что сегодня хочет пойти в лес один — чуйка подсказывает, что так надо, что дело вот-вот будет раскрыто, и после этого наступит не иллюзорный рай. Игорь верил каждому слову и не чувствовал никаких сомнений, а лишь согласие:

***

— Хорошо. — Вот так просто, голубчик? — в шутку возмутился Жилин, — Даже не будешь снисходительно улыбаться? И не скажешь быть осторожным? Разлюбил меня, что ли? — Не разлюбил. — Игорь допил чай одним большим глотком, пытаясь смыть ощущение едкой сажи в горле. — У тебя получиться. — Знаешь? — Верю. На дне кружки чаинки сложились в полумесяц. Не доставая гадальных карт оба приняли за факт то, что дело обречено на успех.

* * *

Игорь уснул сразу же, как коснулся кровати, а Жилин не смог. Да и не хотелось. Мысли поступали в голову ротами, чётко сменяя друг друга, доведённые до логического конца. Жилину не лежалось и не сиделось на месте. Думать все свои мысли рядом с Игорем казалось ему кощунством, оскорблением высшей степени, поэтому он поднялся и принялся наворачивать круги по квартире, стараясь при этом ступать как можно тише, а потом — вышел на балкон, куря до тех пор, пока во рту не начало жечь. Он думал о том, что наконец-то будет свободен. Что мерзкое межсезонье жизни наконец-то сменится весной. Только вот что делать в этой весне? Как привыкнуть к ношению красивого пальто после вечности, проведённой в бронежилете или смирительной рубашке? Жилин ждал своего освобождения так же сильно, как и не знал, что с ним делать. Он решил, что если перестал бояться свободы, сделав над собой немыслимое усилие, то надо повторить эту практику, представив себе жизнь после. Жизнь, в которой за проступки в лицо не выплёскивают стакан воды. Жизнь, в которой усталость не доводит до потребности самозабвенно жалеть себя. Жизнь, в которой можно будет наслаждаться работой, не живя ею, но какой работой можно будет насладиться после раскрытия такого краеугольного дела? Что сможет принести соизмеримый восторг и облегчение? Дело майоров, которое повлечёт за собой посадку Николая Васильевича? Звучит хорошо, только вот Жилин не чувствует ни сил, ни желания садить своего заклятого наставника. Даже после всех попыток генерала унизить, заставить сомневаться в собственной вменяемости, убить — Жилин чувствовал только бесконечную жалость. — Ты только представь, голубчик, — он обратился к рыжему коту, что запрыгнул на курительный столик, — что тебя никто в этом мире не любит. Ни одна собака. Что тебе умирать послезавтра, но на поминках всем станет легче. Не позавидуешь, да? Жилин почесал кота за ухом и прикрыл глаза. Он не хотел умирать, но возможность видеть перед собой только чёрное ничего манила к себе.

* * *

Из леса тянуло ночной свежестью и тишиной. Ни один зверь, ни одна птица не смели подать хоть звук — казалось, весь мир погрузился в сон. Кроме Жилина. Заглушив мотор на съезде с трассы, он пытался понять, с какого места из четырёх возможных нужно начинать поиски. Он не знал, сбился ли зодиакальный цикл, он не знал, нарушит ли каннибал его по другим причинам, не знал, в каком месте нужен больше всего. Из человека Жилин превращался в хрупкую кость, в оголённый нерв, в беспокойную дрожь, и это никак не помогало делу. Он судорожно глянул в экран телефона: уже два часа ночи, но это не важно. Уже апрель — вот, что действительно важно. То, что на дворе девятнадцатый год — ещё более важно. Он слишком задержался. И на этой работе, и в этом деле. Прошло столько времени, произошло столько изменений, а каннибал так и остался на повестке дня. Надежды найти преступника, а точнее, преступницу, было так мало, что не верилось, что это возможно в принципе. Жилин сидел, остолбеневши. Его не покидало чувство того, что он обречён на успех, однако, он не мог понять, куда же идти за этим успехом. И даже среди всего нервного напряжения и смятения, сизая звёздочка в груди подарила такой несвойственный ему оптимизм, пришедший со странной мыслью о том, что всё в любом случае было не зря. Возвращение на службу было не зря. За какие-то полгода он понял про себя те вещи, которые не мог понять всю жизнь. Наконец-то обернулся назад, взглянув на прошлое без страха, и практически его отпустил — отпустит, когда раскроет дело и сможет жить нормально. Или не сможет? Если не сможет нормально жить, то хотя бы умрёт достойно. Дрёма обволакивала полковника с ног до головы, рождая перед полузакрытыми глазами яркие образы.

Раз-два, три-четыре…

В голове отстукивал то ли метроном, то ли девочка на скакалке. Со светлыми волосами ниже плеч, в белых гольфах, голубых туфельках — прямо как Лида Самсонова в детстве. Вот-вот разуется и полезет босыми пятками в фонтан, ловить лягушек, а Жилин будет смотреть издалека, курить и пытаться подавить рвотные позывы. Через много лет Лида обязательно со всем справится и придёт к нему на работу, а Жилина всё так же будет тошнить от этих воспоминаний.

Пять-шесть, семь-восемь…

А может, это секундная стрелка отстукивает время до конца смены? Или всё та же Лида, уже взрослая, набирает очередной документ на клавиатуре в приёмной?

Раз-два, три-четыре, пять-шесть, семь-восемь…

Или капли дождя срываются на подоконник в то время как Жилин лежит головой вниз, ожидая конца последнего рабочего дня. Перед тем, как к нему в кабинет ворвётся генерал и скажет о том, что Самоедова расчленили.

Раз-два, раз-два, раз-два…

Это Марк Багдасаров злобно настукивал тревожными пальцами по столу и качал ногой перед тем, как открыть рот: — А Самоедова каннибалы съели как?! Да вот так — захотел он с тобой прокатиться по тем самым местам, да и напоролся! Среди дня!

Раз-два, раз-два, раз-два

Три-четыре, пять-шесть…

Самоедов — овен. Убит — не в срок. Перед убийством — несколько лет тишины. Каждого убитого Жилин помнит, как своего родственника. Он просматривал этот злосчастный зодиакальный круг пару тысяч раз.

Пять-шесть, пять-шесть…

Последний убитый на в старой жизни — стрелец. Значит, по идее…

Семь-восемь, семь-восемь!

Они с Самоедовым должны были ехать вместе. И тем не менее, новолуния не было. Ради чего было нарушать оккультную последовательность? Жилин открыл глаза, рывком пробуждаясь от хлипкого сна. — Я — козерог. Это осознание встало в общую картину подобно недостающей детали паззла. Полковник надел пальто, вышел из машины и уверенным шагом направился в сторону болот. Жилин в очередной раз напомнил себе простую истину: у маньяков нет мотивации, но и он имеет дело не с обычным маньяком. Обычные маньяки убивают тех, кто слабее, тех, кто точно не сможет дать отпор.И только маньячки убивают мужчин, которые могут оказаться сильнее. Основной маньяк в этом деле — за кадром, и если этим человеком окажется генерал, то Жилин будет или в крайней степени гениальным, или же в крайней степени сумасшедшим. Жилин не сошёл с ума. Он абсолютно трезв и разум его абсолютно ясен — это он уяснил после последнего раза на этом болоте. Каким образом связаны эти двое — ему предстоит выяснить, и мотивация тут не имеет никакого значения, но то, что они связаны является истиной. Если что-то ходит, как генерал, говорит, как генерал, и действует, как генерал, то скорее всего, это генерал. Жилин идёт через лес, через ягоды и сосновые иголки, на свет блуждающих болотных огней, так похожий на свет сизой звёздочки в груди. Жилин слышит треск веток в шаге от себя и не оборачивается: знает, что за ним следует крылатый волк, сверкающий бесовскими глазами. На секунду полковник сбавляет шаг и присматривается, прислушивается, пытаясь понять направление зверя чтобы следовать за ним. Слишком долго он не доверял ни себе, ни ему, но не в этот раз. В этот раз он шагает за крылатым волком. Он уверен, он точно знает, что только этот зверь знает правильный путь.

Я вижу огни, вижу пламя костров.

Это значит, что здесь скрывается зверь.

Я гнался за ним столько лет, столько зим.

Я нашел него здесь в этой степи.

Деревьев становится всё меньше, огни становятся всё ярче, и совы страшно кричат за спиной на фоне полной тишины. Жилину кажется, что они идут целую вечность — не из-за расстояния, но из-за ожидания. Он успел забыть, что в минувшие месяцы на посещение четырёх локаций в ритме вальса обычно уходила вся ночь, по сравнению с которой два часа до болот — ничто. Но даже два часа ходьбы по пересечённой местности на голодный желудок и не спавшую голову — занятие утомительное. Он не замечает, что вокруг начинает стремительно сереть. Сознание начинает медленно отключаться, но Жилин уверен, что дать слабину сейчас — значит предать дело, предать тех, кто был рядом, предать себя и весь свой долгий путь. Предательство было слишком большой ценой. В один момент крылатый волк замедлил шаг, а после — сел на землю, тяжело дыша, совсем как собака. Жилин, последовав его примеру, подпёр собой вековую сосну и прикрыл глаза, на секундочку, давая ногам отдохнуть. Болото находилось совсем близко, в поле зрения, сразу за небольшим обрывом, с которого когда-то Жилина попытался утопить этот самый волк, что теперь сидел рядом. Он решил порыться в своей памяти, проверяя, не здесь ли когда-то было найдено самое первое тело? Не здесь ли начинался его путь, и не здесь ли ему закончиться? Полковник чувствовал, как засыпал. Он сам закончится здесь. Воздух вокруг искрил, как перед грозой, и пах свежей зеленью. Жилин понимал: он и охотник, и приманка, и главная жертва. А может, ему хотелось верить в то, что он жертва чтобы хоть как-то оправдать свои многолетние страдания, но и это было не важно. На жалость к себе не было ни сил, ни желания. Продолжало сереть, от чего под плотно закрытыми веками начинали мелькать разноцветные кляксы. Пение пробуждавшихся птиц не убаюкивало — гипнотизировало. Жилин смертельно устал, чувствовал, как сон подступал всё ближе, и всё-таки не мог уснуть, как не мог и проснуться, находясь где-то на грани двух миров. К этому многоголосью присоединилась даже кукушка, перепутавшая зябкий апрель с цветущим маем.

Ку-ку, ку-ку

Даже находясь в своём состоянии полусна, Жилин не сдержался. Не вслух, а внутри своей головы, но всё-таки он спросил, однако, надеясь услышать в ответ только тишину. Но кукушка заливалась, и заливалась, и заливалась, разочаровывая с каждым звуком всё сильнее, ведь есть только два пути: верная смерть или победа, на которую не осталось пороха. Всю жизнь готовясь к генеральному сражению, перед его лицом Жилин оказался обессилен, введён в такой транс, из которого вряд ли сможет вывести хоть что-то. Кроме душераздирающего крика из низины. Крик, больше похожий на звериный, принадлежал всё-таки человеку. Девушке, упавшей на землю под гнётом огромного чёрного волка. — Отстань от меня! Хватит, сколько можно?! Крик распугал всех зверей, певчих птиц и даже раннюю кукушку, тут же умолкшую. Жилин открыл глаза и без малейшего усилия поднялся на ноги. Он понял: пора. Этот крик служил для него сигналом, долгожданной командой. Он спускался в низину, ближе к болотам, тихо и плавно, привыкший к лесу, надышавшись им сполна. Он проверил карманы и понял, что абсолютно безоружен. Ни табельного оружия, ни подаренного револьвера, ни наручников, только салфетки.

Конфетки.

Таблетки от горла.

Сигареты.

Зажигалка.

Фантик от конфеты, чек из магазина. Ключи от машины, ключи от квартиры.

Ключи от кабинета.

Мелочь. Трамадол для инъекций, так и не выкинутый давеча. И собственные голые руки с холодными пальцами. Идти на зверя безоружным, даже учитывая то, что зверь — тощая девушка, одетая совсем не по погоде, было глупо. Но не идти на зверя совсем было бы предательством. Жилин приближался, и видел всё яснее: это та самая девушка, которая подвергалась нападкам его крылатого питомца ещё тогда, в ноябре. Что тогда, что сейчас, она была слишком увлечена переживанием собственного ужаса, чтобы обратить внимание на внушительную фигуру полковника, стоящего уже совсем рядом. С такого расстояния за долю секунды удалось составить краткую характеристику: девушка, дай бог, лет двадцати, худощавая. Волосы — до плеч, то ли небрежно осветлённые, то ли измазанные в грязи, то ли всё вместе, глаза — зелёные, на лице, помимо испуга, следы подросткового акне. Одета в рыжее, выстиранное платье в цветочек, летнее, короткое, обнажающее тощие руки и ноги, полностью покрытые длинными шрамами.

Вот он — зверь.

Завидев рядом с собой хозяина, волк убежал прочь. А зверь, растерзавший столько людей, остался на месте. Девушка одним резким движением повернула голову, и двое наконец-то пересеклись взглядами. — Теперь ты меня убьёшь, да? Я проиграла. Склеры, обрамлявшие зелёные радужки, налились кровью. В этом взгляде читался плохо скрываемый ужас. — Нет. Ты арестована. Жилин присел рядом. Теперь он понимал, почему люди умирали пачками: при виде кого-то настолько истощённого и лохматого бдительность тут же отправлялась на покой. Но Жилин бы не был собой, если бы не заметил, как девушка едва заметно наклоняет голову в бок, стараясь не отводить глаз.Рядом лежит охотничий нож, очень похожий на найденный на месте убийства губернатора, только новее. — Только давай без глупостей, хорошо? Пойдём в тюрьму. Пойдём, там тёплое покрывало…Не успел полковник разъяснить задержанной плюсы заключения под стражу — он разъяснял их вместо прав, потому что так было даже эффективнее — как у зверя началась истерика: — Нет! Нет, я тебе не верю! Убери руки, я знаю, что ты убьёшь меня! Он предупреждал меня, что ты только кажешься добреньким, а на деле у тебя крови на руках больше, чем у меня, даже сейчас! Сука, пусти! Я перегрызу тебе горло, слышишь?! Пусть у зверя и не было физической силы, но был страх, злость и отчаянье, которые помогали ей брыкаться, нанося Жилину существенный дискомфорт. В этой ситуации ему могло бы помочь либо чудо, либо грубая физическая сила, которую так не хотелось применять.Или крылатый волк, вновь появившийся где-то за спиной и издавший утробный рык. Этот инфернальный звук заставил девушку снова прижаться к холодной земле с истошным криком. — Убери его! — Я уберу, — Жилин воспользовался ситуацией, — только если ты… — Да пошёл ты, полковник! — О, я-то пойду. Пойду, после того, как узнаю… — Я ничего не скажу! Весь опыт задержаний особо буйных и несговорчивых шёл к чёрту. Это не обычное задержание, и перед Жилиным — не обычный маньяк. Всё происходящее случается в первый и последний раз. Жилин жестом просит своего волка отойти и не мешать. — Тише. Смотри: он тебя не съест. И ты меня, пожалуйста, не ешь. Давай я заберу нож, ты не против? Ты… Как тебя зовут? — Мария. Девушка заметно утихомирилась: ярость сменилась ступором. — Очень приятно. Я — Серёжа. — Я знаю, как тебя зовут. — Не сомневаюсь. Мария, давай так: я не буду тебя убивать, даю слово. Я тебя не убиваю, а ты говоришь мне, кто вбил тебе в голову эту дурь. По рукам? Мария замолчала, просверливая в Жилине дыру взглядом стеклянных глаз, после чего приняла решение: — Лучше убивай. Лучше умереть здесь, чем жить без него. Жилин не торопил ни вопросами, ни жестами. Он видел, как девушка сама себе наступила на больную мозоль, а значит, откровение должно следовать незамедлительно. Так и получилось: — Это было условие: мы сможем быть вместе только тогда, когда я тебя прирежу. Я знаю, что это неправильно, но тебе ли не знать, на что можно пойти ради любви, да?! Мария снова впадала в буйство, и в этом случае у Жилина остался последний козырь в рукаве, а точнее — в кармане. Ампула трамадола, так и не выкинутая на досуге. Не то, чтобы именно трамадол подходил по действию в такой ситуации, но ничего другого в карманах не завалялось. — Это точно… Это ты права. — Жилин говорил спокойно во время того, как схватил девушку за челюсть так, чтобы было невозможно закрыть рот. В кармане с щелчком отвалился носик ампулы, поранив до крови большой палец. — Ты божественно права, моя дорогая. Не бойся. Я смогу тебя защитить, хочешь ты этого или нет. Горькие капли вылились на язык. Противиться этому было невозможно, да и бессмысленно. Последующая минута истерики — самая долгая минута в жизни Жилина; он мог бы чувствовать себя победителем, если бы не чувствовал себя маньяком. Ему не удавалось поверить в то, что человек перед ним является первородным злом. Слишком много в этих глазах было животного страха, слишком много детского отчаянья. Это были глаза сумасшедшего, но точно не маньяка. Бирюзовые радужки бегали взад-вперёд, как будто ища что-то или кого-то. — Кто тебя так сильно напугал? Кого ты боишься? — Жилин безрезультатно пытался достучаться, но на него не обращали никакого внимания. — Олег. Олег! Последний вопль раздался перед тем, как навсегда затихнуть в лесной глуши. Всё вокруг стало беззвучным до звона в ушах, когда хлипкая фигура совершенно обмякла, но пока не уснула: глаза продолжали судорожно бегать, и по лицу текли бессильные слёзы. — Спи. И ничего не бойся. Я со всем разберусь. Засыпай. Всё будет хорошо. Жилин не знал, почему жалел зверя, что вырезал больше двух дюжин людей. Он не знал, почему был свято уверен в невиновности своего главного ночного кошмара. Наверное, ему хватило услышать одно-единственное имя, чтобы всё стало на свои места. А, может быть, он только хотел подтверждать то, в чём был уверен с самого начала — и это было странно, ведь он искренне хотел простить Олега. Или думал, что хотел простить. Оглушённый, он поднял девушку на руки и пошёл обратно, к своей машине. Звон в ушах вводил в ступор, а бледно-рыжий рассвет заставлял сердце опускаться куда-то вниз: целая ночь оказалась позади. Целая жизнь оказалась позади.

Я кружу в темноте, там, где слышится смех,

Это значит, что теперь зверю конец.

Вот так просто. Кончилось то, что казалось бесконечным, за одну ночь. Жилин шагал легко, не помня себя, совершенно не обращая внимания на волка, что бежал за ним следом, расправив свои крылья. Он больше не собирался терроризировать этот лес, а убийца — этот город. Всё должно было встать на свои места.Машина оказалась оставлена ближе, чем помнилось. Первым делом, Жилин усадил девушку вперёд, укрыв пледом, что всегда кочевал по багажнику. Вторым делом — пристегнул, только из соображений безопасности. А потом уже и сам сел за руль. Завёлся, закурил. Чего-то не хватало. Точнее, кого-то. Рыжий рассвет играл на мертвенно-бледном лице, окрашивал собой раннюю седину на висках, а потом начал скрываться в серых тучах. Жилин наконец-то взял в руки телефон, и каждый гудок бил по мозгам, как молот по наковальне. — Алло, Игорь? Разбудил? Игорь, я раскрыл дело. Я скоро буду. Набери, пожалуйста, ванну. На часах было немногим более четырёх утра, когда Жилин тронулся с места. Его било крупной дрожью, хуже, чем от ломки. На покрасневших от бессонной ночи глазах выступили слёзы. Всё казалось слишком нереальным, но таким правильным: Он искупил каждый свой грех. Он окончил свой земной путь.Он дошёл до края Земли, где перед взглядом открывалась вечность.По стеклу барабанил мелкий дождь. Остановившись на первом светофоре, у въезда в цивилизованную часть города, Жилин опустил веки.

Когда утро взошло, успокоилась ночь,

Не грозила ничем, лишь отправилась прочь.

Он еще крепко спал, когда слабая дрожь

Мелькнула в груди, с неба вылился дождь.

Он сделал то, чего от него требовала сама жизнь. Теперь он может вернуться туда, откуда сбежал четыре года назад.

* * *

Распугав своим видом дежурных, Жилин вошёл в здание, которое по какой-то причине всё ещё считалось его рабочим местом. Он оставил девушку в своём кабинете, на диване, прикрыв пледом. Она не сбежит — слишком крепко спит, да и решётка на окне не позволит. До начала рабочего дня её никто не побеспокоит, а через пару часов, когда храм правосудия начнёт функционировать, он точно что-то придумает.

Если не придумает до этого.

Войдя в собственную квартиру, первым делом Жилин увидел Игоря, дремлющего около стены в прихожей. Бесшумно закрыв за собой дверь и сняв пальто, полковник присел напротив, не принимая ни единой попытке потревожить и без того тревожный сон. Он молчал и смотрел, даже вглядывался в помятое лицо Катамаранова, пытаясь запомнить каждую мелочь, учесть каждую деталь, морщинку и родинку. Ему казалось, они не виделись целую вечность, хотя прошла одна ночь, и та — не полностью; ему не хотелось нарушать чужой сон, но не попрощаться, как в прошлый раз было бы слишком глупо, слишком эгоистично. — Игорь… Игорь, я дело раскрыл. Я нашёл убийцу. Ничего пока не доказано, конечно, но своё дело я сделал… — Ты молодец, полковник. — Игорь не спал, скорее находился в гибернации, отчётливо слыша всё происходящее. — Что дальше? Игорь хотел решить для себя один-единственный вопрос: стоит ли ему учить немецкий язык в сжатые сроки в свете близкого переезда, или, возможно, проходить курсы переквалификации, дабы не слышать шума стройки каждый день, или, как ему больше всего хотелось, взять отпуск на целый месяц и поправить здоровье, пока Жилин будет получать лавры на старой-новой работе. Он сам загнал себя в ловушку, в положение, в котором его решения всегда зависели от желаний Серёжи — и ничуть не жалел. Только хотел знать о этих самых желаниях. Но, говоря совсем откровенно, больше всего в жизни ему хотелось, чтобы Жилин навёл порядок на своей работе, выпнул генерала и занимался любимым делом без риска для жизни, и чтобы ему, Игорю, больше никогда не приходилось променивать драгоценные секунды своего сумасшествия на прослушивание отбойного молотка и головную боль. — Дальше… Дальше в ванну. А потом — посмотрим. Я очень устал. Игорь ожидал не такого ответа. Но, имея только такой, ему оставалось только смириться и подождать хотя бы до конца дня. Он взглянул на Жилина: его измученное лицо с потухшими глазами не было похоже на лицо победителя, и даже высохшие слёзы не были слезами радости, скорее облегчения, если можно назвать это облегчением. — Иди. Я пока чая наварю, всё равно вставать… Через полчаса. Иди, потом поболтаем. — Конечно. В словах чувствовалась ложь, а в поцелуе — прощание. Что-то с Жилиным было не так, откровенно говоря, с ним было не так абсолютно всё. Игорь старался гнать дурные мысли, хотя бы на время — не утопится же Серёжа в собственной ванной? Действительно: пережить столько ранений и утонуть в ванной было очень глупо, особенно в ванной, в которой толком не помещаешься во весь рост. Но и Жилин не отличался особым умом во время, свободное от работы. Сейчас ему казалось, что от работы он освободился в полной мере. Спустя столько лет, спустя кучи потраченных сил, спустя литры крови, пота, слёз и других человеческих жидкостей, после всего пережитого — наконец-то освободился. Усталость обрушилась на плечи, обволокла всё тело вместе с горячей водой и со всей силой придавила ко дну чугунной ванной, которая была Жилину вместо гроба. Он даже беззвучно усмехнулся такой перспективе: лишних денег на погребение тратить не надо, можно выставить эту ванну прямо посреди огорода на даче, и ждать, пока натечёт дождевая вода, пока покроется зелёной ряской. Для чего ещё стоят такого рода ванны среди земельных участков? И всё-таки, веселья он не испытывал. Как и грусти, злости, триумфа или хотя бы облегчения. Была только усталость, от которой не поможет сон. Уставшее лицо полностью покрылось водой. Из лёгких стремительно выходил воздух, пузырясь на поверхности. Всё, как в прошлый раз, тот же шум воды и пузыри, не хватает только крови. Жизнь проносится перед глазами чуть менее стремительно, чем хотелось бы, да и кино это весьма скудное, состоящее из событий недавнего времени. Игорь, мирно дремлющий у стены в коридоре. С ним Жилин объяснится на другой стороне, которая точно существует, хотя темнота и тишина были бы гораздо более кстати. Собственный кабинет, из стен которого всё так же торчат лавандовые стебли. Наверное, следующий полковник изведёт всю душу, пытаясь справится с этим дурманом. Крылатый волк с его клыкастой пастью и подвал в подсознании, сгоревший дотла, Нечто, живущее там, что наконец-то обрело покой. Лес в лучах весеннего рассвета. Девушка в коротком драном платье со всеми своими шрамами. Воздух покинул лёгкие, но тело ещё не решалось сделать вдох, который наполнил бы их водой — нужно подождать, в крайнем случае — секунд тридцать, и ожидание этого посмертного вдоха калечило душу сильнее, чем вся жизнь, оставшаяся позади. Жилин не знал, зачем так оттягивать момент этого вдоха, если основная часть работы успешно сделана, грех искуплен, кредит времени, данного ему по эту сторону полностью исчерпан, если дальше ничего не будет. Точнее, дальше будет очень много чего: допросы, поиски улик, досмотры, суды, бюрократия, дура-прокурор, генерал, вечно вставляющий палки в колёса просто ради интереса, сколько же ещё выдержит его ручной щенок — и от этого накатывает тоска. Жилин устал. Ручной щенок больше не боится кнута. Его тошнит желчью от чёрствого пряника. Он не видит будущего в далёкой Европе — душа, выросшая в участке не совместима с жизнью в спокойствии. Терпеть порядки собственной страны и её системы — на это нет никаких сил. Попытаться навести порядок с помощью дела майоров и упростить жизнь последующим поколениям? «Пусть хоть сгниют, все вместе, со своими порядками и со своей системой» — проносится пулей мысль в лихорадящем мозгу. В конце концов, он ведь тоже помазан кровью, и будущее встретит его либо тюрьмой, либо могилой, так и зачем оттягивать момент, как сейчас, когда не получается набрать полные лёгкие воды? Воспоминания продолжают поступать в голову по секундам. Утро, серость и свежесть, боль, закат насовдепоских стенах, ночь, любовь, боль, пустота, лес, трясина, снова лес, долгий-долгий лес, глупая кукушка, что отмерила жизнь до старости, крик, девушка, нож, снова крик.

«Олег!»

Конечно, Олег. Куда же в этом деле и без Олега? Без Олега, который был сломлен системой с самого начала, которого так отчаянно хотелось простить, дабы облегчить себе душу, Олега, который стрелял в своего единственного друга по приказу, которого и потом не отпускала мысль о расправе, да так, что найдя преступника, он решил не закончить дело, а похоронить в нём самого Жилина — какая гадкая, подлая месть за живучесть. Добивание лежачего, плевок в лицо проигравшему. Невозможно поверить, что даже после всех собак, что они вдвоём съели на этом деле, Олег не довёл его до конца. Олег никогда не отличался душевной добротой, но даже такая акулья холодность и жестокость была неожиданностью. Олег всегда был холоден. Олег часто переходил грань и был жесток. Но не мог же он быть таким идиотом, что решился бы затянуть это кошмарное дело только ради мести? Нет, Олег был чертовски умён. Достаточно умён для того, чтобы подстроить события. Одурачить девушку, влюблённую в него по уши и пустить Жилина по ложному следу. Было ли той девушке хотя бы восемнадцать? И откуда все эти шрамы? И почему, как только Жилин выдвинул рабочую версию именно о такой убийце, Николай Васильевич занервничал? Нет, что-то было не так.

* * *

Перед самоубийством, в психозе, на людей не редко находит чувство ошеломительной ясности. Всё становится понятно, как если бы божественный свет пролился на потёмки человеческой души. Жилину тоже стало всё понятно: кто преступник, кто жертва, кто великий слепой попуститель, и мотив здесь тоже ясен до рези в глазах — банальная, старая, как библия, месть. Но если с ясностью того, что жизнь в таких нечеловеческих условиях не имеет смысла можно было спокойно утопиться, то с ясностью того, что его недоброжелатели готовы пойти на всё, лишь бы Жилин оказался утоплен — вряд ли. Вода брызгами залила кафель. От стен отразился кашель, сопровождаемый тяжёлым дыханием. Тёмно-карие глаза налились красноватым отблеском, распахнутые в злости, приправленной депривацией сна. — Олег, сука!

Мне не передать,

Что в моей черепной коробке телепередач.

Я вернулся, держись, мир,

Вы заказали мою голову -

я подаю вам признаки жизни.