Проклятье выжившего

      Мигренозная аура была с Игорем уже трое суток. Она клубилась, как небо перед грозой, что не проронило ни капли дождевой воды. В левом поле зрения то и дело мелькали молнии, появлялись размытые кляксы, как если бы в краски пролили скипидар, и сквозь эти кляксы виднелось что-то настолько же неописуемое, насколько и тревожное. Это не было даром предвиденья, как можно было бы посчитать на первый взгляд. Это были ошибки системы. Влияние диагонали, ворвавшейся в их мир после того, как здесь началось строительство города, разрушительное действие радиации из болот, где род Катамарановых был начат задолго до рождения цивилизации, последствие страшной детской травмы и спасительных ритуалов Гвидона. Это было что угодно, только не дар. Вряд ли можно назвать даром способность чётко знать, что что-то должно произойти, но никогда не быть уверенным, что именно. Вряд ли дар может заставлять человека выбегать ночью из квартиры и идти в неизвестном направлении. Если бы то, чем обладал Игорь, было даром, он бы точно не засыпал на кухне с чайником в руке, пока Жилин пытался закончить свой земной путь самым нелепым из всех возможных способов. — Олег, сука! В ванной слышится только одно и имя и громкий плеск воды. Игорь мог бы начать ревновать, если бы не привык, что их в отношениях всегда было несколько: он, Серёжа, Олег, временами — их начальник. Но если быть до конца откровенным, Игоря такая шведская семья успела утомить ещё давным-давно. — Что опять? — Игорь спрашивал, не размыкая глаз. Он знал, что ничего хорошего точно не увидит, и знал не исходя из проклятого чутья, но наученный опытом. Голова наконец-то перестала болеть, но и это было не к добру. — Вот именно, что опять, голубчик. — Не успел Жилин просохнуть, как сразу принялся одеваться, предвкушая очередное важное дело. — Опять всё упирается в Олега. Смешно, да? Вообще не смешно. Всё же ясно, как белый день: Олегу хочется и рыбку съесть, и на хуй сесть, так сказать, И майором побыть, и мне отомстить. О-па! Он для этого даже привлёк в дело какую-то малолетнюю дрянь. А наш усатый? А он только и рад: меня побыстрее на покой отправить. Семейный человек, так сказать, в его картине мира не может по лестнице подняться, — Жилин тараторил, бегло заправляя водолазку в брюки, прерываясь только чтобы глотнуть крепкого чая, — оно и видно! У самого ничего в жизни не сложилось… И что имеем? Девчонку сейчас того, исполнят. И меня вместе с ней, и не дай бог, на тебя замахнуться — было же, буквально накануне… Поэтому нам с тобой ничего не остаётся, хороший мой, как Олега просто-напросто убить, и Николай Василича туда же. А что? Выбора много? Игорь устало потёр лицо рукой и взглянул на человека перед собой: о да, это всё ещё был Жилин. Да, агонирующий от собственных идей, да, скорее похожий на живого трупа, но это был именно Жилин во всей своей природе. — Ну, давай. Пошли. — Это согласие не было следствием наваждения, скорее провидения. Или желания наконец-то довериться Жилину. Или слепая вера в то, что он сможет найти выход из ситуации без сторонних моралей. — Переобуваешься? Не хотел же никого валить. — Захотел! Не хотел, но что мне делать? Давай, план такой: ты к дедуле, я за Олегом, встречаемся у меня на работе. Идёт? Игорь соглашался. Он безоговорочно соглашался со всем, ведомый собственной верой в то, что Жилин понимает, на что идёт. И всё-таки больше спокойствия Игорю приносило осознание наличия собственной головы на плечах и страшного проклятья, рождавшего цветные кляксы на периферии зрения.

* * *

Игорь стоял у отдалённо знакомого забора частного дома. В прошлый раз, когда они были здесь вдвоём с Серёжей, он был лишь молчаливым наблюдателем, в этот же — должен был стать убийцей. «Повысили» — думалось ему с кривой и горькой усмешкой. У Игоря, конечно, был приказ, так умело маскируемый под просьбу, но выполнять приказы он не умел ещё с армейских времён. Он знал, что решит всё сам, но ещё не знал, каким образом. Какая-никакая, а своя голова, пусть и дважды контуженная, у него всё ещё имелась, и пользоваться ей ещё представлялось возможным. Первым делом Игорь без труда взобрался на ближайшую линию электропередач, дабы позавтракать высоковольтными проводами. Электричество всегда бодрило тело и прочищало ум не хуже скипидара. Дальше — из внутреннего кармана ватника извлекался сварочный аппарат, который ну точно не должен был вместиться в карман ватника, будь тот совершенно обыкновенным, не измоченным в болотной воде. Заварить замки, сначала на калитке, а после, преодолев забор, и на двух дверях, не составило совершенно никакого труда. Игорь был мастером своего дела, и неизвестно, мастером скольких ещё, но точно не убийства. По крайней мере, не по своей воле, не беря в расчёт Чеченсую войну. Пару раз он переезжал людей бульдозером, находясь во влиянии Диагонали, пару раз заставлял недоброжелателей плавать в жидком бетоне, и однажды чуть не расстрелял ведущего передачи «Сдохни или Умри». Нет, Игорь не считал себя безгрешным: не считал, что лишение жизни можно списать на исполнение некой высшей сути, но во всех этих случаях у него было чёткое представление, для чего были совершены все эти убийства. В этом же случае подобное представление отсутствовало. Он знал, что его рука не дрогнет, тем более, что Жилин отдал ему свой револьвер на девять пуль — посчитал, что именно генеральским подарком генерал должен быть убит — и всё равно, ему мерещился какой-то иной исход. Слишком сильно хотел верить в то, что Серёжа одумается, не станет топить себя в крови ещё сильнее, чем был утоплен до этого. Или слишком сильно не хотел верить в то, что всё это время жил с монстром похуже себя. Пробравшись в дом через одно из окон, открытых ввиду наступления тёплого сезона, Игорь без труда нашёл спальню генерала, всё ещё крепко спавшего. Придвинув старое кресло ближе к постели, он ждал пробуждения человека, сломавшего их жизнь не один раз. Рука сама то и дело тянулась к револьверу. И всё-таки, Игорь ждал, не надеясь, тем не менее, на конструктивный диалог. Им было о чём поговорить, безусловно, но Игорю всегда казалось, что разговор — одно из лучших лекарств. Чёрта с два он хотел, чтобы старый тиран выздоравливал.

* * *

— Алло, Лида? Олег уже… В смысле, на каком ты зачёте? — Жилин кричал в трубку не сводя глаз с дороги. Он не имел понятия, куда ехал, но сам факт езды давал чувство контроля. — Всё забываю, что ты учишься! Когда будешь на месте, не заходи ко мне в кабинет и никого не пускай… Куда я пошёл?! Жилин сбросил вызов, посмотрел на часы: ещё не рабочее время. Шанс на то, что Олег появиться без опозданий невелик. Резко развернувшись, полковник взял курс на нехорошую квартиру, располагавшуюся в нехорошем районе. Подобно самой квартире, какой Жилин запомнил её годами ранее, этот район источал запах сырости и гнилого мяса круглогодично и без перебоев. Панельные дома советской застройки заслоняли своей серостью небо даже в погожие дни, в остальное время — просто давали на мозг; даже начинающие зеленеть старые тополя не сглаживали урбанистский ужас этого места. Казалось, только здесь может проживать Олег, органично вплетаясь в общую кошмарную картину. Казалось, уже за поворотом будет припаркована его Шкода, синяя в ржавую крапинку. Вот и Шкода. Вот и Олег, выходящий из подъезда — его не трудно узнать по неестественно прямой осанке — курит, пытается открыть дверь машины, ещё не зная, что ему не суждено сесть за руль. У Жилина было много вариантов действий: например, проследовать за Олегом до их управления и уже там разобраться, или же, выйти из машины и объявить Олегу о том, что он задержан по подозрению в сговоре, или, в конце концов, убить его так же, как Жилин привык убивать раньше — тихо, без лишнего шума и свидетелей. Но Жилин не спал уже больше суток для того, что решать проблемы рационально. Ему, говоря откровенно, вообще не хотелось решать проблему. Хотелось прожить злость, вернувшую его с того света, пустить её в дело, выплеснуть, как выплескивались на кафель капли воды. — Олег, я раскрыл дело! И теперь… — не успел полковник закончить фразу или хотя бы вылететь из машины, как Олег бросился бежать во дворы, — я тебя, суку, убивать буду! — звучало уже налету. Нельзя было выпускать капитана Олега Михайловича из поля зрения, иначе — коллапс. Чтобы поймать преступника, нужно думать, как преступник, но думать так же, как этот человек не представлялось возможным; упусти Олега хотя бы на долю секунды, и он залезет в такую дыру, в которую даже дворовые коты побоятся. Жилин стреляет в спину — не попадает; слишком Олег долговязый, тощий, ещё и бегает зигзагами, то и дело влетая в кусты. Пробегая ещё с пару сотен метров, он скрывается на парковке, ещё недостроенной, но уже заброшенной. Дыхания не хватает у обоих, поэтому среди обшарпанных колон и мусорных залежей начинаются прятки, в которых каждый старается дышать как можно тише, ступать как можно мягче по слою пыли и разбитых стёкол. Жилин не сдерживается первым: — Зачем убегаешь?! Осенью ты даже не дёргался, когда я тебя душил! В ответ — затяжная тишина. Не видно ни фигуры, ни следов на пыльном бетоне. — Она у тебя? Голос доносился из-за очередной колонны, куда незамедлительно последовал выстрел. Не было слышно ни звука падения тела, ни шипения, ни вскрика. — У меня. — С ней всё хорошо? — А тебе какое дело? — Жилин крался всё ближе, не издавая ни одного звука подошвами тяжёлых ботинок. — Отвечай на вопрос! Что поменялось?! Не успел Жилин сделать ещё один шаг, как в воздух поднялось облако пыли. Выстрел — снова мимо; теперь он точно знал, что Олег спрятался между грудой ржавого железа и не менее ржавым каркасом девятки. — Я должен ей помочь. Убери пистолет, и я всё объясню. — Поздно объяснять! — Она ни в чём не виновата! — в словах Олега скользнуло отчаянье, настолько явно, настолько Олег в принципе мог позволить себе выражать эмоции. Какие вообще эмоции могут быть у акулы? — Я знаю, что она не виновата. — Ты её защитишь? — Да. И от него, и от тебя! Ещё один выстрел, ещё раз в молоко. Олег бежит дальше, в зал, куда сносили строительный мусор местные умельцы, весь заваленный битыми витринами. Жилин идёт следом, стараясь не выдавать себя. — Олег, выходи! Я убью тебя, а потом и Николая Васильевича, и все будут счастливы. И я, и твоя Мария! Серьёзно, Олег?! Ты не придумал способа отомстить мне лучше, чем охмурить эту девочку?! — Не я хотел тебе мстить. Убери пистолет. Давай поговорим. — Поговорили уже! Жилин откровенно тратит пули, а Олег живее всех живых, отчаянно борется за возможность не быть раненым, и вся эта беготня, вся эта пыль только подогревает нездоровое желание отомстить. Но случается что-то, что вводит в ступор: Олег останавливается, поднимает руки и начинает говорить быстрее, чем говорил когда-либо: — Ладно. Просто пообещай, что она будет в безопасности. Пообещай, что убьёшь Николая Васильевича. — Олег зажмуривается перед лицом смерти, это видно даже с неблизкого расстояния, и в его голосе всё больше и больше проступают эмоции. Это звучит страшно. Акула не умеет любить. Акула не может плакать. — Пообещай, что с ней всё будет хорошо! — Обещаю! Жилин скалится, чуть ли не рычит и стреляет в ногу, дабы закончить эту беготню. Олег падает на пол, в пыль и стекло. Теперь он точно никуда не убежит. Теперь он безоружен и готов принять честную смерть. — Спасибо. Кровь пачкает и без того грязную штанину. От бетонных стен отражается всхлип и вздох облегчения. Что-то не складывается. Что-то мимо жизненной картины Жилина. — Тоже стреляешь не на поражение, да? — Олег пытается усмехаться сквозь слёзы. Но какие могут быть слёзы у акулы? — Молчи. У тебя было больше пуль. — Да. И все мимо. Серёж, я не стрелял тебе в голову. Ты никогда не думал, почему? — Потому что ты ссыкло. — Не без этого. Я правда боюсь Николая Васильевича. Ты знаешь это. — Олег прервал разговор утробным завыванием от того, что боль разлилась сильнее, отдавая в голову, застилая глаза белым. — Поэтому стрелять в тебя пришлось. Девять... Девять раз. Надеяться, что попадёт криво. Что ты может быть не умрёшь. Влетело потом от товарища начальника. А что делать? С тех пор я его ещё сильнее боюсь. Жилин уже стоит рядом. Одно движение — и нет Олега; один выстрел — и дело сделано, но выстрел не случается. Олег плачет и улыбается, сохраняя всё тот же стеклянный взгляд, и в это невозможно поверить. Он продолжает говорить, перед лицом смерти наконец-то откровенно, и это хочется слушать: — И ты его боишься. Боялся, по крайней мере… А я — до сих пор. Я же раскрыл это дело ещё до тебя, я тебе не говорил, я знаю. Встретил её, а потом раскрыл дело. То есть запорол его. И наш начальник решил поиграть… Как он всегда это делает. Я знаю, что предал тебя дважды. Но теперь я свободен. Спасибо, друг. Не бойся. Стреляй. Но Жилин стоит, не шевелясь, не говоря ни слова. Он никогда не видел слёзы Олега — точнее, он точно их видел, но, как и всё остальное, забыл. Акульи слёзы были настолько страшным зрелищем, что это воспоминание не смог воскресить даже Гвидон с помощью своих чудо-отварчиков. Такая же ситуация, много лет назад. Жилин стоит под дверью кабинета, заглядывая в щель, как трус, и видит со стороны то, что происходило с ним самим бесчисленное множество раз. Олег падает на колени без сил, а Николай Васильевич — стоит надменной фигурой, продолжая давить. — Я всё исправлю. За один день, я сделаю всё, как вы просили. — За одну ночь, Олег! Чтобы я пришёл, и каждая папка была у меня на столе. Чтобы я не краснел за тебя! Ты меня понял?! — Да, конечно. Конечно. Я могу объяснить, почему всё не в срок: возникли… — Мне не нужны твои объяснения, мне нужен результат! В тот день Жилин молча остался с Олегом на всю ночь, делая вид, что не лицезрел картину унижений — дабы не смущать друга, дабы не напоминать ему. И так делал каждый раз, и так делал каждый человек. Делал вид, что ничего не происходит. Делал вид, что акула не может плакать. Делал вид, что это не происходило с ним. Сейчас Олег снова в слезах, теперь ещё и в крови. Теперь Жилин возвышается над ним, имея наглость вершить его судьбу, меняя на убийство дело всей своей жизни. Меняя свои прямые обязанности — разбираться в делах — на обязанности, данные ему начальством — убивать по команде.

Я нечаянно своей болью ранила тебя

Моё тело говорит мне тоже, что душа

Жадно поедает меня хищная тоска

Засосала всё, как будто чёрная дыра

— Блядь, Олег. Жилин убрал пистолет и сел рядом, попутно сооружая жгут из ремня. — У тебя всё всегда в последний момент. — Полковник не заметил, как его собственные глаза успели намокнуть. — Сказал бы ты чуть раньше. — Я тебе только что объяснил. — Да я слышал. И всё равно. — Прости меня. Если ещё можешь. — Давно простил. Из последних сил Олег закурил. Наложив жгут, Жилин последовал его примеру. — И всё-таки, друг, скажи честно: зачем тебе та Мария? Ей сколько лет? Тебе не кажется, что ты для неё староват? — У нас ничего не было, если ты про это. У нас… Ай, сука, болит же. — Олег поморщился от боли в ноге, — у нас были высокодуховные отношения. Она сама тебе всё расскажет. — Не расскажет. Она только кричит и дерётся. — Похоже на неё. Невесёлый, почти безумный смех разносился в заброшенном здании до того, как Жилин сделал телефонный звонок: — Алло, хороший мой? Отменяем убийство. Я открываю дело майоров. Мне в этом поможет один старый друг. На другом конце несуществующего провода выдохнул один Игорь Катамаранов. Примерно там же напрягся один генерал. Смерть для него казалась самым лёгким наказанием.

* * *

Я растила зверя, чтоб потом его забить, и

Я сама себя пыталась с жизнью примерить, но

В моём сердце больше не осталось того зла,

Всё что потеряла я обратно обрела