Волки и Собаки

      Против генерала было всё: и собственный дневник, найденный в пострадавшем от шар-бабы доме, и женские вещи, найденные там же, и предсмертная записка Поляка, и показания работавших в управлении людей. Даже майор Жулин, не умерший в своём звании и переведённый обратно в Подболотск, смог вставить свои пять копеек в ходе следствия. Жилину наивно казалось, что в ходе этого дела он будет порхать, как мотылёк под антидепрессантами, а оказалось, что придётся пускать слюни, как бульдог под нейролептиками. Сил не было никаких: полгода ушли только на сбор материалов, ещё пару месяцев — на кройку и шитьё дела, а точнее, дел. Остальное время — бесконечный пересмотр и поездки к следователям в три часа ночи — не чтобы наказать или поторопить, но чтобы напоить их кофе. Дальше шли бесконечные суды. Как и было предсказано, в ходе этого циркового разбирательства, один адвокат уехал с инфарктом. Это дело было самым долгим, сложным, вязким, но в то же время — единственным на памяти, где всё было более или менее в рамках закона. И, тем не менее, Дело Майоров завершилось, навсегда войдя в историю Катамарановска. За целый год Жилин общался с генералом ровно один раз, в тот день, когда в отражение кто-то возвратился. Всё остальное время, пока Николай Васильевич пребывал то в СИЗО, то в судах, полковник не обменялся с ним ни словом, ни даже взглядом. Это было, по большей части, всё-таки издержками процесса, чем личным желанием, но и слов Жилин не находил. Точнее, слов было много, а вот говорить их было не время. Время настало после финального судебного заседания. Жилину дали время около аквариума, и он был готов взять каждую секунду. Он снова смотрел в упор на своего начальника. Не в мундире, не при погонах, а в тюремной робе. Снова смотрел в глаза — без страха и без сожаления. — Привет, сынок. — Коля, — Жилин впервые обратился к нему в такой манере, — а теперь давай серьёзно. То, что ты убил моего отца— никогда не значило, что ты меня усыновил. Я тебе не сын. Нет у тебя сына, и никогда не было. И семьи у тебя никогда не было. А у меня семья есть. Есть человек, который меня любит, есть дети, хоть и не родные. Есть брат, который всегда поддержит. Меня уважают на работе, не смотря на все твои попытки выставить меня последним уродом. Да, представь себе, — Жилин заметил, как глаза напротив округлились, — людям, в основном, не важно, с кем я сплю. И что есть у тебя? А у тебя нет ничего. Но насколько же тебе хотелось, чтобы тебя хоть кто-нибудь любил… И ты не нашёл ничего лучше, чем пытаться заставить. Всех подряд! Нас с Олегом, эту бедную девочку, даже свою жену, даже когда вы развелись. А твой друг, министр? Ты бы видел, с каким облегчением он вздохнул, когда узнал про это дело! Я не пытаюсь сделать тебе больно. Я просто хочу понять: почему ты пытался отобрать любовь у других людей? Тебе действительно было настолько невыносимо смотреть, как у всех вокруг складывается личная жизнь? Ответом было оглушительное молчание. Жилин чувствовал, как к горлу подступает ком. Проглотив его, он продолжил свой монолог: — Мне жаль. Мне жаль тебя. Я не язвлю. Мне действительно тебя жаль. Закончить такую жизнь, закончить её так. Услышав в голосе Жилина грустные ноты, Николай Васильевич поднял взгляд и всё же решился открыть рот: — Не жалей меня, Серёжа. Даже если я и закончу свою жизнь так, то меня будет греть одна мысль: я научил тебя всему. Я вырастил лучшего специалиста и лучшего бойца. Я передал тебе часть своего опыта, и моя жизнь продолжиться в тебе, хочешь ты этого или нет. — Нет, Коля. Всему, чему я научился — это вопреки, а не благодаря тебе. Своего лучшего специалиста и бойца ты уничтожил. Да, ты сломал меня. Растоптал. А по частям меня собирали люди, которые меня любят. И черта с два во мне есть твоё бездарное продолжение. Всё, что ты создал, всю твою больную систему я развалил. Всё, что ты начал, я закончил. Во мне от тебя нет больше ничего. От тебя самого в этом мире ничего не осталось. — он наклонился ближе, чувствуя, как закипает внутри. — Я похоронил тебя заживо. Жилин ушёл ровным шагом. Покинув здание суда он не торопился в машину. Окружающий мир казался нереальным. По лицу текли отстранённые слёзы облегчения: эта история окончена. Точка.

* * *

Я немножко постою у зеркала, не больше часа

Всё так зыбко в этом мире, Боже мой - всё фифти-фифти

Я не знаю как и что бы нибыло - не поддаваться

Нигде, никто, ничем, никак

Жилин не переставал разглядывать себя в зеркале, подмечая всё новые и новые детали, стёртые из памяти временем. — Игорь! У меня всегда была родинка над губой? Как я с ней вообще свой срок сидел без последствий, ума не приложу… — Всегда. Красивая. — Игорь кричал из кухни, потому что помнил лицо Серёги лучше самого Серёги. И всё-таки подошёл, чтобы убедится. — Действительно. Очень красивая. Они собирались в темпе вальса. После того, как Жилину пришло крайне интересное сообщение, ему надо было заехать в одно крайне интересное место.

Я закрыла, я забыла всё это - уже не важно

Только чуть-чуть разболелось где-то там, в области сердца Эта линия покрыта золотом, прошита красным Нигде, никто, ничем, никак

Жилин подпевает, пританцовывая пьёт кофе и выбирает рубашку из числа тех, что не слишком сильно помялись. Ему почему-то кажется, что очень скоро он почувствует счастье. Ожидать счастья от вида стен психиатрической больницы всегда странно. Подобные места дарят восторг, вероятно, только студентам, что нашли в них свою любовь на очередном заседании специализированного кружка. Остальным же людям, как правило, тут должно становиться не по себе. У Жилина всё было хорошо ровно до тех пор, пока он не вошёл в палату. По сравнению с другими палатами этой больницы, условия в этой были чуть ли не шикарными: никаких тебе соседей, почти не воняет табаком и грязью, и есть балкон — совсем не по регламенту. Справедливости ради, на это было потрачено не мало денег и природного обаяния. Жилин заходит внутрь и видит человека в клетчатом костюме. Олег сильно похудел, но в глазах появился свет. — Привет, друг. Всё, как ты просил. На тумбочку был поставлен флакончик духов, бархатная коробочка и букет из белых цветов. — Спасибо. Угодил, как всегда. — Любой каприз. Волнуешься? — На таких конских дозах успокоительного… Немного. Принудительное отделение никогда не было райским местом, но Олег не жаловался. Может быть, только на пресную еду и бесконечную скуку — в остальном, стараниями Жилина, ему лежалось более чем спокойно. — Ждал, конечно, худшего. Но жить можно. Была бы баня чаще, так был бы отель. Орут из других палат ещё, но успокоительные работают. По вторникам приходит психолог, реабилитирует меня. Мне нравится. Ещё приходит тётка с розовыми пёсиками у лица — вообще праздник. Рисуем, общаемся… Балкон — вообще тема, за него тебе самое огромное спасибо. Можно с Машей друг к другу в гости ходить после отбоя. Это тебе не прогулка по двору раз в день. Короче говоря, мы тут самые счастливые. И самые вменяемые! — Рад слышать. Жилин улыбался, но сердце всё равно отчаянно билось. Ему было непривычно видеть в друге оттенки новых эмоций, слышать, какой расслабленной стала его речь, как всё холодно-акулье в нём перестало быть таким резко дисгармоничным. Олег улыбался, не выглядя при этом неестественным, хотя всё ещё оставался странным по меркам людей, что никогда не посещали подобных заведений. Когда подходило время прощания, Олег первый подался вперёд чтобы обнять друга. И Жилин не сдержал слезы. — Ещё раз спасибо тебе, Серёж. За всё. И за условия, и за прощение. Не думал, что так можно. — Да ладно тебе. — И голос предательски дрогнул. — Я друга в дурку упёк, а ты ещё обниматься лезешь… Никогда не обнимался, а тут! — Научился обниматься. Маша научила. И психолог. Дурка, не дурка — мне тут самое место. Не забывай, что я шизоид. — Забудешь о таком. Посещение Олега стало для Жилина одним сплошным водопадом слёз. Уже стоя во внутреннем дворе, он имел право наблюдать что-то невероятное. Олег, намытый после бани и надушенный из подаренного флакона, вооружённый цветами и кольцом, ждёт ответа от Марии.Как Жилин мог понять, ответ был положительным. Как Жилин мог понять, целовались они в первый раз за пять лет. В случае Олега — вероятно, первый раз за всю жизнь. — Совет да любовь! — Он кричит и прыгает, как сумасшедший, всё ещё обливаясь слезами. — Ты чё орёшь?! — Лысый врач, куривший тут в полном спокойствии, в один момент взорвался, — Ты из какой палаты сбежал?! Съеби отсюда, быстро! И Жилин съебал. Но плакать — не перестал, даже в машине. — Чё стряслось? — Игорь, они такие хорошие… Ну очень хорошие. Ну прям женатики, помолвышии…— Свадьба в дурке… Ну, а чё. Могут позволить. Недурно. Игорь вжал газ и увёз своего сентиментального супруга подальше от мест, сотрясающих сердце. У них была ещё пара дел.

* * *

Жилин был назначен генералом спустя несколько дней после окончания процесса над Николаем Васильевичем. Спустя два месяца он был уже министром внутренних дел по Катамарановскому округу. По этому поводу Игорь не переставал над ним издеваться: — Чё, дело закончил и уволился? Или у тебя ещё какое-то дело? — Ой, Игорь, прекращай… Кто ж знал? И дело, кстати говоря, действительно есть, очень хорошее. Тут много дел: и про оказание психологической помощи нашим сотрудникам, и как профнепригодность рано вычислить, как не допустить. Проект один, для институтов — будем программу менять, тут вот всё про техники допросов, чтобы никто никого не бил. Ещё тут программа переподготовки, это можно даже в наше УВД пойти и научить старых собак новым трюкам. Кстати говоря, вот про институты: я же в Москву лечу, лекцию читать! Кому-то, видимо, очень понравилось, как я раскрыл дело. — Эх, ты. Реформатор, блядь! Игорь думал, что с таким мужем он не будет работать больше ни дня — и тут же ошибся. Уйдя с работы, которая предусматривала чёткий график, он начал работать чуть ли не в три раза больше в абсолютно различных сферах: за одну прогулку мог покрасить машину, накостылять Захару, поставить оборудование в НИИ вверх тормашками и наоборот, случайно смешать все реактивы Инженеру и помочь в новейшей разработке — и остаться довольным собой. Но самое главное, довольны оставались все вокруг.

* * *

Жилин возвращался из министерства по лесной трассе, когда увидел на обочине Нечто. Нечто серое, сжавшееся в комочек и трясущееся, как осиновый листок. Он сразу же притормозил и вышел из машины. — Причина тряски? Ответом служил жалобный скулёж. — Да ладно тебе, такой хороший, понимаешь ли, такой одинокий, лежишь тут… Это кто тебя тут бросил? Ничего-ничего, меня тоже бросали. Но потом находили! И я тебя нашёл, такого хорошего… Поехали домой. Будешь Жетоном. Жетон ел за троих и скулил за пятерых, прибавляя в размерах ежемесячно. Игорь никак не комментировал появление в их квартире нового жильца, а только загадочно улыбался. Рыжий кот принял гостя не сразу, но общий язык у них всё-таки нашёлся. Шкоды в квартире стало больше, и шкода теперь стала более организованной. В момент, когда Жетон перестал помещаться на диван и стал периодически выть, Игорь решился задать вопрос: — Серёг, а тебе не кажется… Ну, как-то собачка сильно подросла. — Он просто хорошо ест! — А вой тебя не трогает? — Видимо, помесь хаски с дворнягой. Хаски всегда воют, вот и у нас мальчик разговорчивый. В возрасте полугода Жетон весил пятьдесят килограмм, и в длину вместе с хвостом был вровень с Жилиным. Самого Жилина это нисколько не смущало. Игорь, в общем и целом, тоже не имел ничего против. Его скорее напрягало блаженное отношение Жилина к ситуации.Одним тёплым днём, сидя на даче, он решил спросить в лоб: — Серёг. Ну как можно было перепутать волка с собакой? Жилин философски улыбнулся. Он сожалел о том, что поставил точку со своим бывшим начальником так быстро. Если бы не его принципы, возможно, после этого разговора, он бы поехал в колонию и задал бы один-единственный вопрос: Николай Васильевич, как вы перепутали волка с собакой?