Храм Аполлона

— Олеж, ты что, правда влюбился? — Жилин крепче держался за руль, как за последнюю нить между сном и бодрствованием. Всё, что казалось ему до одури понятным несколькими часами ранее превратилось в пыль. Но Олег, всё сильнее бледнеющий на заднем сидении, не торопился. От трамадола, что никак не хотел заканчиваться в кармане пальто, клонило в сон. — Правда. По крайней мере, я так решил. Это было не совсем так, как ты мне рассказывал. Куда лучше. — Да ладно? — Именно так. — И как же это было, друг? И при чём она к нашим каннибалам? Где они, кстати? Путь до больницы в городе без названия всегда проходил через лес, через буераки, по объездной трассе, не важно, из какой точки ты к ней выехал. Времени было достаточно. — Олег, не спать! Замёрзнешь. Тебе лучше поделиться историями своих любовных похождений, голубчик. Я тебе, так сказать, доверяю, но не очень.

* * *

Он никогда не думал, что это происходит именно так. Хотя, скорее всего, именно так не происходит ни с кем, кроме него, и, если вспомнить плотнее, то и мысли на счёт того, как именно это должно происходить, давно покинули голову капитана. Жилин ушёл — не умер; спина и плечи всё ещё болели от тяжёлой начальственной руки, хотя с момента неприятного разговора прошло не менее трёх недель. Олег не верил, что из этой истории все её фигуранты вышли живыми. Причина прибытия в лес — отнюдь не дело каннибалов, закрытое накануне, но закладка, что ожидала под сырым бревном, кишащим муравьями. Олег присел на корточки: сил не было никаких, желания жить — тоже; надо было как-то расслабится после тяжёлого рабочего дня, как-то пережить возвращение в свою нехорошую квартиру с затхлым воздухом и заставить себя не то, чтобы помыть две ложки и одну кружку, а хотя бы себя. Бардак разросся до таких масштабов, что начал раздражать даже Олега. Но больше всего его раздражала та самая немытая кружка. Симпатичная, со смешной жабой, она была притащена Жилиным, когда тот понял, что ему не из чего даже выпить кофе после очередной ночёвки. Именно Жилин пил из неё последний раз, месяц назад, перед тем, как их пути разошлись навсегда. На дне успела вырасти зеленоватая плесень, но убрать её не было никаких сил. При одном взгляде на этот предмет быта Олег застывал, иногда на целый час. Он не мог подумать ни одной внятной мысли, не мог ни закричать, ни заплакать. Пустота наполняла его голову так же, как плесень наполнялась кружку. Всё чаще с ним происходило что-то неприятное: мысли, всегда идущие своеобразным строем, сначала останавливались, а после и вовсе исчезали. Когда они возникали вновь, то становились странными, тяжёлыми и непонятными: о том, что кто-то отключает Олега от сети питания, о том, что его перекрывают, как водопроводный кран. Олег привык к ощущению того, что под его кожей ползают стаи червей, но в то время до него дошло: это виноват не избыток мефедрона, а то, что он умер, и, скорее всего, уже давно. Черви не копошатся в живом теле. Время ускользало из рук скользкой гадюкой. Нужно было забрать закладку, приехать домой, помыться и попытаться дожить до завтра, а завтра — до послезавтра. От сидения сил не прибавлялось. Сил уже не могло прибавиться никогда. Даже солнечный свет, пробившийся сквозь свинцовое покрывало туч и крону вековых деревьев, не грел, не помогал ни одной молекуле серотонина наконец-то образоваться. А зелёные глаза — помогли. Светлые, пересушенные волосы, спадавшие на лоб, занесённый над головой охотничий нож, сияющий в солнечных лучах — идеал великомученика, новое прочтение забытой иконы. — Когда ты родился? Отвечай! Олег молчал. Он позволил дрожавшей руке приставить нож к своей шее. — Отвечай, я сказала! Не молчи! — Тринадцатое ноября. Восемьдесят первый год. Дикая девушка убрала нож с досадой и злостью. «Не подходишь. Живи ещё!» Жить Олегу точно захотелось. Вероломное нападение, ставшее в его больном мозгу святой благодатью, дало силы для того, чтобы дышать. Даже черви под кожей не выдержали напора столь яркого света и испарились в одно мгновение. Олег ожил, сменив один бред на другой. — Подожди, — собственные слова казались ему незнакомыми от появившейся в них мягкости, — что у тебя с руками? — Олег заметил, потому что не мог не заметить: длинные шрамы, похожие на тигриные полосы, тёмные и светлые, покрывали руки от запястий до локтей. — А сам как думаешь?! — девушка прижала нож к груди, её ноги подкосились от отчаянья. — Куда мне вымещать всю боль?! От жизни с этими монстрами?! Ты мои тапочки надень, мою жизнь проживи, а потом рот открывай! Я бы с удовольствием посмотрела, как бы ты выглядел, если бы тебя заставляли убивать людей, убивать по каким-то неписанным правилам старых маразматиков! Если бы тебя заставляли есть человечину! — А знаешь, я тебя понимаю. Я тоже убивал людей по приказу старого маразматика. — Ты тоже сектант? Один из этих, из ненормальных? — Нет. Я полицейский, и я должен был найти этих ненормальных. — Я сдам тебе их хоть сейчас, только спаси меня от этого кошмара! Нож выпал из рук на землю, а девушка бросилась на Олега, цепляясь за него, как за спасательный круг. Олег же не мог прикоснуться в ответ — ему казалось, он может запачкать неземное сияние своей гнилью. — Хорошо. Веди меня. Олег шёл следом, молча. Столько лет страданий — и вот конец, пусть и не совсем логичный. Вот так шутница-судьба дала ему на блюдечке разгадку, которую следователи и криминалисты слёзно клянчили. Вот теперь всё и закончится — бесславно. Дело, данное двум друзьям, двум капитанам, не вызвавшее в начале ни капли подозрений, поспешно закрытое после смерти дружбы, будет раскрыто в одиночку. Олег бы даже сказал «в крысу». — Постой. — Он притормозил на тропе, незнакомой ранее. — Я не думаю, что имею право… Арестовывать твоих родственников вот так. — Они убили и выпотрошили тридцать человек! — Мария перешла на крик за долю секунды. — И скормили их мне. А теперь, когда у старой клячи отказали глаза, а у старого извращенца — колени, они заставили меня делать то же самое! В ментовке что, не учат слову «милосердие»?! Это твоя прямая обязанность, и если ты её не выполнишь, не забывай, что у меня всё ещё есть нож! — Она пригрозила Олегу острием, что, в общем и целом, никак Олега не смутило. — Это дело я начинал со своим другом, которого имел слабость предать. Он ушёл, и дело закрыли. Если он узнает, что я работал без него, после сделанного… — Значит не работай! Не нужно их арестовывать, убей их, освободи меня! Олег молча кивнул. Он повиновался этой воле больше, чем начальственной. Убийство никогда не было проблемой, если это было приказом. Убийство не стало проблемой, когда это стало просьбой. Он шёл следом по узкой тропе, совершенно незнакомой, незамеченной в обрамлении папоротников и волчьих ягод. Шёл до тех пор, пока глаза не упёрлись в землянку, густо поросшую мхом и дикими травами, точно партизанская. — Дай ещё раз взглянуть на твои руки. Сто тридцать семь. Олег не считал, но сразу увидел, что на обоих руках в общей сумме сто тридцать семь шрамов. Он рассчитал тактику безошибочно. — Пошли. За мной, Олег! Мария вошла в землянку первая, тут же известив домочадцев о своём возвращении. Около входа, на деревянной стене висели всевозможные инструменты для работы по хозяйству: поржавевшие молотки, пилы, мотыги, топор, который и стал объектом выбора, Олег бесстрашно шёл навстречу. Не успела слепая старуха открыть рта, как упала, ударенная обухом по голове. Дядя, не успев встать с насиженного места, через секунду повалился рядом. Можно было считать дело сделанным — грязный конец не менее грязного дело — но этого казалось мало. Считая про себя, Олег замахивался, нанося рубленные раны неподвижным телам, снова и снова, дробя кости, рассекая вены и сухожилия, обезображивая и без того безобразные лица. — Олег, хватит! Олег! Мария верещала, оставаясь за спиной, боясь подойти ближе. Олег не обращал внимания: был сосредоточен на ведении счёта. Ровно сто тридцать семь ранений должно было быть нанесено, в отместку за каждый шрам. В то время он не обратил внимания на такие же шрамы, покрывшие собой её ноги — но если бы увидел, то готов был калечить тела даже после того, как они превратились в фарш, до кровавых мозолей на собственных ладонях. Издевательство над трупами было кончено, но не стихал женский вопль. — Что? — Олег отдышался, смахивая пот со лба. — Ты сама меня об этом просила. — Я не просила рубить их на котлеты! — Мария лежала на полу, неспособная совладать с истерикой. — Ты чудовище, хуже меня, хуже их! Надо было зарезать тебя в лесу! Убирайся! Резкая перемена настроения ничуть не удивила Олега, как и обвинения в свою сторону. Он давно привык к амбивалентному отношению к себе. Он и сам оценивал себя похожим образом, впитав такие паттерны, как молоко матери. Бросив топор на пол без лишних церемоний, он молча пошёл прочь. И вдруг ощутил хватку на ноге. — Не бросай меня тут, в этом аду! Это был единственный раз, когда Олег прикоснулся к ней — поднял на руки трясущееся тело и донёс до машины, а после — увёз к себе, выслушивая то слёзные молитвы не уходить, то проклятия за содеянное.

* * *

В его квартире появился свежий воздух. Все пыльные банки и сгнившие овощи отправились на помойку. Жир исчез со стен, как и липкое нечто покинуло пол. Мария отмыла от плесени чёртову кружку, стоявшую около разложенного дивана. Мария осталась в нехорошей квартире навсегда, всё реже просыпаясь от ночных кошмаров, всё чаще обнимая Олега со спины, и почти смиряясь с тем, что ответной реакции не следовало никогда.

* * *

Жилин не знал, сколько ещё сигарет должен выкурить для того, чтобы переварить эту информацию. Он не знал, что возмущало его сильнее: то, что дело было загублено с самого начала, или то, что снова попал в ловушку, или то, что в конечном итоге спасать всех нужно было ему. Доверия к Олегу всё ещё было критически мало, но, по крайней мере, у него было ещё два человека, из которых можно было достать информацию, пусть и с великим трудом. — Олеж, это всё, конечно… Как бы так тебе сказать, голубчик? Ну, пиздец. Я не могу придумать, как бы нам всем выйти из этой истории сухими. — Я и не планировал. Проще сесть. Лишь бы она была в безопасности. И Николая Васильевича из игры вывести. — Кстати говоря, при чём тут он? Я правильно понимаю, что именно он связан с тем, что твоя истеричка снова начала убивать, а ты, как последняя тряпка, не смог этому препятствовать? — В точку. Каждое слово. В общем и целом… — Олег затянулся, но это только усугубило его общее предобморочное состояние. — В общем и целом он пронюхал про наши взаимоотношения. И допрашивал обоих часов восемь, как он умеет. Перед этим дела пошли совсем плохо, управленцы разбегались, не хотели умирать, следователи просто не хотели работать, опера дохли, как мухи, криминалисты… Ну, как обычно. Месяца за четыре он отдал приказ найти тебя и вернуть в строй. — Это я почувствовал. Ходил по родному городу, как шпион, понимаешь ли… Иногда замечал засаду, лазал через заборы, скрывался, как преступник, из дома боялся выйти. Но, честно говоря, думал, что убить пытаются. Удивлялся, почему тебя не послали. — Меня бы и не послали. Ко мне доверия никакого. Даже перевели обратно на какое-то время. Но после допросов мы получили недвусмысленное задание: сделать видимость возобновления дела о каннибалах. Он знал, что ты не устоишь. — А вам какая выгода? — Пиздить не будут. — Господи, всё как всегда… Зачем тогда она пыталась меня убить? Осенью, когда губернатора зарезала? — Ты хотел уходить. Генерал думал, что ты действительно размяк. — Для чего ему было ждать три года? — Надеялся, что вернёшься. Олег был отгружен в больницу в плачевном состоянии. Усатый хирург, тот самый, что оперировал Жилина после его несостоявшейся смерти, всё так же изъяснялся матом и угрожал отрезать им обоим то ли руки, то ли ноги, но всё-таки, взялся за работу. В это время Жилин вызванивал Витьку и пытался дремать в кабинете врача. Сутки без сна — ситуация неприятная, но сон не идёт, только голова раскалывается в такт тревожному тиканью часов. Примерно через тысячу дурацких тиков Витька находит его — полу-спящего, еле-живого — и хочет, первым делом, набросится с расспросами, если не с обвинениями, ведь ему действительно есть, в чём обвинить начальника: и в сорванном выходном, и в несостоявшейся встрече с Лидой, сразу после её экзамена, и в приступе тахикардии от утреннего звонка. Но Витька осекается. Всматривается в уставшее, неспокойное лицо, замечает нервно вздрагивающие пальцы, слышит неровное дыхание, совсем как предсмертное — и все претензии растворяются. — Вить… — Жилин хватается за рукав одним рывком, тут же заходясь в кашле, — с Олегом тут побудь. Его никуда не пускай, к нему тоже, обо всём докладывай. Приказа жди. Потом заберёшь, отвезёшь, оформишь, ничего нового… За сверхурочные не переживай, доплатим… — Сергей Орестович, не переживайте. — Витька отозвался необычно собранно для себя. — Вы по пустякам дёргать не стали бы. Я не подведу. Езжайте домой, отсыпайтесь. — Некогда. Некогда дремать, только не сейчас. — С замогильным вздохом Жилин поднялся с дивана. В чугунной голове со страшным гулом перекатывался свинцовый шар. — Вот, отдашь врачу. На чай. Я поехал работать. Будь на связи. Оставив на столе конверт, полковник нетвёрдой рукой схватил пальто и поковылял к выходу, как будто ему самому прострелили ногу часом ранее. И остановился, окрикнутый Витькой: — Сергей Орестович, не примите за глупость… Но мне не кажется, что… — Да заканчивай уже. — Если вы раскроете дело, вы не вернёте себе отражение. Тут надо лечиться, а не делать вид, что это можно исправить одной только работой. Жилин в очередной раз выдохнул, вцепившись в дверной косяк. — Я знаю.

* * *

— И что? Долго будем сидеть, в гляделки играть? А, молодой человек? — Николай Васильевич успел не только проснуться, но и испугаться, преодолеть свой страх, и, в конечном итоге, настолько осмелел от собственной не наступившей смерти, что пробовал качать права. — Сколько надо. — Игоря такое хамство не цепляло, да и револьвер грел ладонь вместе с душой. — Ждёшь, пока Жилин позвонит? Пока прикажет взять грех на душу? Это не твоя война, сынок. — Он мне не приказ. — Игорь чесал ухо дулом, неумышленно избегая зрительного контакта. — Любимым людям не приказывают. Они сами всё… Всё сами, и предложат, и дадут. Только тебе не понять. Тебя же никто не любил. — А ты в мою жизнь не лезь! — А ты не лезь в нашу! Игорь вспылил неожиданно для себя, прицелился со страшным оскалом, чем напугал генерала — только казавшегося страшным чудовищем, на деле оказавшегося последним трусом; дёрнувшись от неожиданной угрозы, он сбросил с постели подушку с её содержимым. Нет, не оружием, как могло подуматься Игорю. Это было что-то намного более интересное, и что-то в разы более смертоносное. — Дневник ведёшь, маньячелло? Не нервничай. Читать не умею… Сейчас. Следствие почитает. А ты сиди и не разговаривай. Для Серёги слова береги, ему интересно будет. Мне — не особо. Игорь знал: сейчас, вот-вот, как гром с ясного неба, нагрянет что-то, что поможет прервать это недоброе совместное время. Он, как обычно, не знал что, и не знал когда конкретно, но чувствовал, что это поставит финальную точку. Он не мог знать конкретики, но видел разрешение ситуации так же чётко, как видел, что содержимое потрёпанной книжки в кожаном переплёте тревожит генерала. Он давно жил с Жилиным, который плевал на тайны следствия, и был знаком с жанром видео, повествующим о житии маньяков, что изливали душу на листах бумаги, не имею возможности сделать это иначе. Но стоило Игорю только открыть страницу — каллиграфический почерк, какие-то даты, вложенные чёрно-белые фото и огромная, цветастая клякса, мигрирующая из одного поля зрения в другое.

* * *

Лида Самсонова только заняла своё рабочее место, хотя ей казалось, что прошёл целый день: подъём в пять утра, сдача зачёта по нефрологии, которую она никогда не признавала не то, что за предмет, а за сферу знаний, неудобные ботинки на каблуке, что растёрли ноги, волна праведного гнева на Витьку, который сорвал планы и не забрал её вопреки обещаниям — и после всего этого, нужно было отсидеть на работе ровно до тех пор, пока Жилин не отпустит. Кстати говоря, самого Жилина нигде не было. Распоряжение не входить в его кабинет самой и никого не пускать — было, а начальствующий дух отсутствовал. Соблазн завалиться туда, куда нельзя, был бесконечно велик. Полковничий диван всегда оказывался удобнее того потрёпанного, что стоял в приёмной, да и никто не трогал, не донимал вопросами, в которых Лида разбиралась весьма посредственно. А тут — возьми ключ, открой дверь и пропади в утренней дремоте, но приёмную опять кто-то беспокоит. — Лидочка, ну слава богу! Доброе утро! Сергей Орестович не вернулся? — Заспанный дежурный улыбался, протягивая очередную папку. — Вот это ему на подпись, по поводу опозданий… — Вернулся? А он уже был? — Был, представляешь! Ни свет ни заря, а он тут пришёл с какой-то девкой на руках, а ушёл — один. Снова, что ли, проститутку подобрал… Жалеет их, они с ним, так сказать, одного маргинального поля ягодки! — Выбирайте слова, когда говорите про начальника. Я ему передам. — Лида взглянула на дежурного с брезгливостью. — Идите-идите, свободны! Лида не поверила ни одному слову. Желание спать исчезло, оставив вместо себя любопытство. Схватившись за ключ, она тут же бросилась удовлетворять его: и, действительно, место на диване, на которое Самсонова претендовала минутой ранее, было занято кем-то другим. Кем-то щуплым и чумазым, крепко спящим. Она осмотрела девушку, но взгляд тут же зацепился за пробковую доску в обрамлении цветных нитей, и надо было быть или слепой, или недалёкой, чтобы не сложить все кусочки происходящего в одну картину. Лида хотела порадоваться за Серёжу: он раскрыл это дело. Лида испугалась: она находилась в одном помещении с серийной убийцей. Лида не могла поверить: убийца едва ли была старше её самой. Вылетев пулей, закрыв кабинет на два оборота, она упала на своё место, пытаясь перевести дыхание. Всё стало на свои места: и запрет вхождения в кабинет, и несобранный голос Жилина, и его отсутствие на рабочем месте, и, скорее всего то, что Витька отменил планы. Лида перестала хотеть спать, перестала дуться и на Облепихина, и на Жилина. Дело было серьёзней некуда, и если уж Жилин скрывал подробности от неё, то её задачей было скрывать подробности от всего управления в три раза усерднее. Во что бы ей это не стало. Но героические мысли не успели реализовать себя: дверь приёмной открылась, и хромая на одну ногу, вошёл Жилин. Он бросил всего один взгляд на Лиду, на ключ в её руке и напряжённое выражение лица, вздохнул перед тем, как сказать что-то в упрёк, но был перебит: — Серёжа, не кричи. Она спит. Я никому ничего не сказала. Да никто и не спрашивал. Только дежурный зашёл один раз. Всё… под контролем. Жилин тут же выдохнул, но визуально не расслабился. — Спасибо, Лида. Правда. Но в следующий раз… Ну, ты сама поняла. Сделай мне кофе, пожалуйста. — Тебе бы не кофе, а поспать. — Некогда спать. Работа кипит, все на ушах. Игорь сторожит старого, даже улики какие-то нашёл, Витька с Олегом… Надо работать. Опросить задержанную. — Она тоже спит. Последуй её примеру, пожалуйста. — Чем быстрее я с ней разберусь, тем быстрее пойму, можно ли доверять Олегу, и тем быстрее освободиться твой ненаглядный. И мой… Я не могу подвести вас всех. Лида усадила полковника на диван. Учитывая его состояние, сделать это было не сложно. — Ты никого не подводишь. Кроме самого себя. Какой допрос ты сейчас проведёшь, ты себя видел? На селёдку похож. Не знаю, как Олег связан с этой девочкой, не знаю, зачем Витька его сторожит, но сейчас ты ничего не добьёшься. — Добьюсь! — Жилин не унимался. — Если сейчас она подтвердит слова Олега о том, что между ними действительно были возвышенные чувства, а не очередное наебалово имени этого учреждения… В чём я сомневаюсь. Олег убил её опекунов, которые, по секрету говоря, и были каннибалами. И после этого она могла его любить? — Серёжа. — Лида отвесила ему несильный подзатыльник. — Мы с тобой о чём говорили? Буквально вчера. Иногда люди просто ищут себе защитника — как я нашла Виктора Сергеевича. Да и чья бы корова мычала по поводу убийства родни! Слова Лиды, как обычно, отрезвляли. В ту секунду Жилин был благодарен ей, как никогда ранее. Вот он: подарок судьбы, в виде маленькой девочки, что выросла и стала мудрее него самого. — Твоя правда. И всё-таки, пока не доказано — не ебёт, что сказано. Мне нужно убедиться самому. Лично. — И поспать. Хотя бы часик. — Так и сделаю. У себя. Не хочу проворонить нашу каннибалку. Жилин зашёл к себе, отдав всё тот же приказ — никого не впускать. Мария лежала на диване в состоянии глубочайшего сна, не реагируя на движение вокруг. Жилин должен дождаться, пока зверь придёт в себя, должен поговорить с ней первым, без вмешательств и без нервов. Он сел около своего стола, не спуская уставших глаз. Он действительно был выжат досуха, отработан, как ядерное топливо и больше не мог продолжать работу. Он знал, что должен быть на взводе даже сейчас — особенно сейчас — и быть готовым пробудиться в любую минуту. После нескольких минут бесполезной и отчаянной борьбы, веки плотно сомкнулись. Жилин уснул сидя, не покидая своего поста.

* * *

У Игоря не переставала болеть голова. Бездействие было мучительным, как и нахождение в обществе ненавистного ему человека — без единой возможности что-либо предпринять. Не было важно, предпринять хорошее или плохое, верное или не очень, была важна сама свобода действий. Он набирал очередное сообщение-отчёт для Жилина:

«Всё под контролем»

И тут же стирал его. Под каким всё контролем? Разве контроль — не удел самого Жилина? Не его обязанность, которую он так успешно распределил между двумя людьми? Стихия Игоря — хаос. И именно эта стихия рвётся наружу. В этой стихии скрыт ответ на вопрос, что делать дальше. — Есть чего выпить, старый? Пойдём, пропустим по бутылочке. — Скипидар, всегда спрятанный в ватнике, стремительно кончался, и это значило, что Диагональ надо реализовывать любой другой огненной жидкостью. — Желания задушевничать у меня нет, так что не бойся. Есть желание выпить. Возможность спуститься на первый этаж, на кухню, сама по себе была сопоставима с возможностью дышать. Открыть бутылку коллекционного коньяка и выпить до середины одним глотком — облегчало мысли. К всеобщему удивлению, сменив локацию, генерал не кинулся бить окна в попытке сбежать, или пытаться пырнуть Игоря кухонным ножом: он спокойно сел за стол, поставив перед собой рюмку. — Перед смертью не надышишься, — он подал голос после первой порции коньяка, — а перед зоной не напьёшься. Или какие планы на меня были у Жилина? — С утра — убить. Сейчас — понятия не имею. Хлебнув ещё и ещё, Игорь чувствовал, как хаос начинает преобладать. Он продолжал: — Так что, дедуля, если хотел, чтобы тебе план на блюдечке выложили… Не будет этого. Плана нет. План это по части Серёги, но он позиции сдаёт… Мне ближе хаотичное. — Пугать вздумал? Плохого полицейского включил? Это всё мы уже проходили, не удивишь… — И не планировал. Я ж не мент. Мне на ваши земные законы, на ваши методики и методички… Я больной, мне сам Господь в ухо шепчет, чем заниматься. Про Господа Игорь явно загнул. Что ему седой дедуля, увлечённый рок-музыкой, сидящий где-то там, между небом и рекой мёртвых? Игорь сам кому угодно и что угодно мог на ухо нашептать. Только в отличие от Господа, Игорю это никогда не было нужно. Он не поручает свою волю простым смертным, не нуждается в карающем мече в своей руке. И всё-таки, в тот момент для проведения на землю необходимого хаоса, ему как воздух нужен был Серёга. Не Жилин. Но Серёга оператор — человек, с которым Игорь вытворял на стройке под видеозапись различные трюки, дабы потом вспоминать в отсутствие собственной памяти. — Алло? Здарова. Как на работе? — Игорь достал разбитый телефон и сделал краеугольный звонок. — Понятно. Слушай, как сегодня исполняем: координаты лови. И на своём транспорте подъезжай, делай работу… Точно законно. У меня мужик — полковник. Глаза Игоря загорелись жёлтым. Николай Васильевич ощутил на себе влияние хаоса так быстро, что не успел даже моргнуть. Налив себе ещё одну рюмку, он готовился к любому исходу.

* * *

Жилин открыл глаза от шороха. Если часам ещё можно было доверять, что прошло около полутора часа. Полутора часа простоя на работе, тревожного сна, молчащего телефона, абсолютной пустоты. Зверь на диване открыл злые глаза, потом — пересохшие губы. — Где он? — В больнице. Жить будет. Мы с ним разошлись во взглядах. — Когда он приедет? — Не раньше, чем мы с тобой поговорим. Мне нужно знать, что вам обоим можно верить. А потом я что-нибудь придумаю. — А почему я должна верить тебе? Жилин смирился с тем, что здесь вопросы задаёт не он. Но если так надо для всеобщего блага — пусть будет так. — Потому что мне верит Олег. Девушка села на диване, всё ещё укрытая пледом, оглядела кабинет, нахмурив брови. — Мы что, в ментовке? Где ваш генерал? Если хочешь отдать меня ему, то у тебя не получится. Я лучше перегрызу себе вены, чем снова уеду к нему! — А с этого момента — подробней. Жилин потёр лицо руками, перестал изображать бомжа на вокзале и сел в кресло. С допросом нельзя было тянуть, даже если это значило, что за работу нужно браться немедленно. Достав из ящика диктофон, начав запись, он принялся за дело, которого планировал избежать средствами самоубийства. — Я запишу наш разговор. Всё, что ты мне скажешь, поможет и тебе, и Олегу в этом деле, поэтому, хорошая моя, я искренне надеюсь, что ты не возражаешь. — А у меня есть выбор? — Конечно нет! — А можно мне… По закону я имею право позвонить. Я хочу позвонить Олегу. — Да пожалуйста. Жилин чувствовал, как ему медленно садятся на шею и свешивают ноги. Он был готов пойти и на это, если это поможет расположить к себе Марию. Он набрал номер Витьки, который должен был сторожить палату, не пропуская ни одной мухи. — Алло! Облепихин? Как там наш пациент? — Пациент скорее жив, чем мёртв. Капается после операции, спит. — Ответ незамедлительно прозвучал по громкой связи. — Разбуди его. С ним хотят поговорить, дело жизни и смерти. Из трубки послышалась возня, невнятное, сонное мычание и в конечном итоге, вопрос: — Где она? Услышав голос, Мария тут же вскочила с места, и на нетвёрдых ногах, с темнотой перед глазами подошла ближе, чтобы её точно было слышно: — Олежа! Я тут. Я с ним, мы в ментовке. Как ты? Когда ты приедешь за мной? — Всё хорошо. Не знаю. Крови было много. Вряд ли сегодня отпустят. — Тогда я поеду к тебе! — Не стоит. — Олег усмехнулся в трубку, необычно тепло для себя. — Помоги Жилину, а позже разберёмся. — И чем ему помочь? — Расскажи ему всё, что знаешь. Он грамотный мент. И хороший друг. Жилин слабо улыбнулся, решив вклинится в разговор: — Чаще бы ты такие вещи мне в глаза говорил, хороший друг. — А ты не подслушивай! — Хочу — буду подслушивать. У нас тут, между прочим, следственное мероприятие, а не обмен любезностями, и не встреча каких-нибудь выпускников. Без вас работы было, а вами так вообще… — Давай приеду и помогу. — Конечно приедешь, конечно, поможешь, голубчик. Тебя тоже допрашивать будем. Но сначала капаться, а разбор полётов подождёт. Всё, прощайтесь! Обменявшись признаниями в любви и настояниями на еде и отдыхе, Олег с Марией попрощались. Момент допроса всё-таки наступил. — Ну, голубушка, начинай. Может, у тебя есть то, чем ты бы сама хотела поделиться? — Да тут дохрена, чем делиться! Под такое дело бы бокал апероля… — Не увлекайся. Я полицейский, а не подружка. Могу предложить только кофе. Я бы и сам выпил, если честно. — Три ложки сахара, пол чашки сливок! — Любой каприз, барышня. Нервы были на пределе. Нервы Жилину во все времена мотало начальство, Олег, отсутствие сна, но теперь к этому списку присоединилась ещё и грязная, сонная девчонка, что брала от ситуации всё, что можно было взять. Тем не менее, после кружки кофе и двух плиток шоколада, информация лилась из неё как из святого источника: — …август, первые числа, мы спали. Вдруг стук в дверь, Олег открыл — и получил по роже. Потом меня подняли. Привезли сюда, и этот старый хрен всю ночь вопросы задавал, так ещё и не по делу. Про все интимные подробности, как сплю, с кем и в каких позах, извращенец! А мы с Олегом не то, что не спали, он ко мне даже не прикасается! Я генералу вашему всё это говорю, так он и не верит, и ещё вопросов накидывает... А мне и стыдно, и обидно. Четыре года живу у него, мог бы хоть поцеловать, козлина. Всю ночь продержал, а потом… — Мария сменила экспрессию на разговор в нос, не хуже, чем Жилин. — Потом нам даже не дали попрощаться. Генерал увёз меня к себе. Сказал, что если сделаю всё так, как он попросит, то всё будет, как раньше. И я жила. До ноября я жила у сумасшедшего извращенца, который просил меня убивать людей. Но это не самое худшее. У Жилина закружилась голова. Он закурил, чтобы держать себя в руках. В его практике было не так много подобных случаев с похищением людей. Он знал, что его начальник сошёл с ума давно и навсегда, но было невозможно поверить в то, что он действительно способен на что-то подобное. Точнее, генерал был способен на любую мерзость, и всё же от этого осознания становилось не легче. — Самое худшее, — продолжала Мария, — было то, что он называл меня дочкой. Он вёл себя так, как будто я действительно была его дочкой. Мы обедали вместе, он покупал мне вещи, учил со мной уроки, потому что я не закончила школу, спасибо моим родственничкам-людоедам… Как же это было стрёмно. И в новолуние он просил меня убивать людей. Прямо как бабушка и дядя! Мне казалось, этот кошмар кончился, но всё началось опять. Кабинет наполнился в начале плачем, позже — рыданиями. Мария захлёбывалась, чуть ли не сползая на пол, а Жилин молча прятал лицо в руках. Ему казалось, что ещё секунда — и он тоже сломается, зайдясь в слезах. Но было не время и не место. Нужно было выслушать всё с холодной головой. Нужно было быть сильнее собственной и чужой боли, именно здесь и сейчас. Истерика прекратилась, и вместо повествования из Марии посыпались скорее оправдания: — Я понимаю. Я понимаю, что я тоже ненормальная. Я резала людей, я попросила Олега убить бабушку с дядей, у меня девять классов школы, никогда не было нормальной работы… Я больная, у меня есть проблемы. И Олег… Мне иногда кажется, что у него нет вообще никаких чувств! Он тоже убийца, он очень странный. И я ушла жить к нему, когда мы были знакомы меньше часа. Я знаю, как это выглядит со стороны! Но это всё равно не тянет на то, что делает ваш начальник. Если мы с Олегом любим друг друга…Всё, что мы сделали — это ради любви. А ваш генерал… Он психопат. Он просто конченный человек. Он делал всё, что делал, ради чего? Убивал, чтобы убивать ещё больше. — Мария держалась обоими руками за голову, на эмоциях вырывая волосы. Её голос совсем сел от рыданий и вскриков. — Мы можем сделать перерыв. — Жилин был обессилен не меньше. — Отдыхай. Мы продолжим, когда у тебя будут силы, хорошо? Жилин оставил диктофон включенным и передал полномочия по заботе Лиде Самсоновой. Его сомнения насчёт зверя рассеялись: она была кем угодно, только не убийцей. Ему стало легче на целую тонну — и дело тут было не только в рвоте на нервной почве, и потому что теперь наконец-то можно было доверять происходящему и самому себе. Работы оставалось слишком много. Нужно было закончить один допрос, допросить еле живого Олега, подумать, во что можно вывернуть всю эту ситуацию, найти зубастых адвокатов, но самое главное — решить, в какой из этих моментов можно будет браться за арест генерала. Телефон молчал. На вопрос о контроле ситуации, Игорь отправил только одно сообщение:

«Я скоро отвечу на этот вопрос!»

И тишина. Чуйка подсказывала, что всё идёт своим чередом, и что беспокоиться не нужно. Он доверял себе и доверялся людям вокруг. Спать хотелось убийственно. Умереть больше не хотелось. Умывшись, Жилин направился обратно к себе, и тут же был окружен подчинёнными, потерявшими его на половину дня. Он решил не лукавить: — Хорошие мои, не приставайте! Всё, работа встала! Меня не трогать. Дело о каннибалах раскрыто, если кто спросит — так и передайте. Рас-кры-то! Всё! Веду следственные мероприятия. Он знал, как быстро ползут слухи, знал, что они ползут во все стороны, и в том числе — вверх. Жилин вернулся в свой кабинет. Мария выложила своей новообретённой подруге всё, как на духу, что было записано диктофоном. Побеседовав о деталях ещё с полчаса, он дал отмашку на доставку Олега в свой кабинет. Однако, увидев Олега, Жилин не стал включать диктофон. — Ну, давай думать. Подсказывай, как лучше поступить! Жилин считал. Мария созналась во всём чистосердечно — уже минус две трети срока. Сотрудничала со следствием по поводу дела против Николая Васильевича — минус пару лет от оставшегося. Даже в случае Олега можно было белыми нитками пришить к его двойному убийству с особой жестокостью совершение преступления из сострадания — только тогда в этом деле появилась бы ещё одна смерть — умер бы адвокат. Жилин вынес на голосование две схемы: — Хорошие мои, господа влюблённые… Ну, тут никак. Если по закону — сидеть будете. Тут ничего не сделаешь. Поэтому есть два пути: первый — мы втихаря избиваем генерала, заминаем всю эту историю и живём спокойно. Второй — делаем всё по закону от начала и до самого конца. Но тогда вам путь либо в колонию, либо в дурдом. — В дурдом. — Мария ответила без особых размышлений. — Хорошая моя, ты не понимаешь, о чём говоришь. Из таких учреждений люди, как правило, не выходят. — А ты не понимаешь, что мне пора лечиться?! — Она в очередной раз выставила изрезанные руки. — У меня умерла мать, я жила в этом клоповнике с немощными сектантами, меня похитил старый упырь, чтобы поиграть в дочки-матери! Знаешь, мне даже очень хочется в дурдом! Жилин тяжело выдохнул. Он был абсолютно согласен с тем, что этой парочке лучше полежать в заведении с жёлтыми стенами. — Олег? Ты что думаешь? — Я думаю, что у тебя есть знакомая психиатричка. Ты бы мог договориться, спустя какое-то время. Пока о нас не забудут. А я бы тоже нервы подлечил. И, знаешь, не могу отказывать тебе в удовольствии сделать что-то по закону. Многовато крови было, не думаешь? — Думаю. Повисла тишина. Жилин не верил в то, что решение нашлось так безболезненно. Жилин не верил в то, что за минувшее утро состояние абсолютного психоза сменилось на состояние здравого смысла. Но сильнее всего он не мог поверить в то, что он наконец-то сможет сделать что-то по уму. Он ещё раз вздохнул, и всё-таки решил уколоть Олега, в последний раз: — Олеж, если бы ты, скотина, сказал мне обо всём раньше, возможно, пару человек были бы живы. Может, и вопрос о дурдоме не стоял бы… — Мы это уже обсуждали. Действительно, обсуждали. И начальство, и своё кровавое прошлое, и абсолютное отсутствие воли ввиду слабости духа, и ошейники, что так плотно сжимали горло, перекрывая кислород. Тысячу раз обсуждали, только легче от этого не становилось никому. Тишина давила. Мария жалась ближе к Олегу, что всё так же не мог позволить себе обнять её в ответ, Жилин курил. Послышался звук мотора, нараставший с каждой секундой. За ним последовал знакомый мотив — Сектор Газа орал из драных колонок. А дальше — такой родной, такой нужный в этой истории пьяный, истошный крик: — Этот пристройка нам нахуй не нужон! Одна секунда — и вместо потолка стало видно серое небо в обрамлении пыли. Шар-баба прошлась по четвёртому этажу — по кабинету Николая Васильевича оглушительной стихией, пошатнув всё здание с огромной силой. Стёкла разлетелись вместе с обломками кирпичей, лаванда, растущая в стенах, усеяла собой пол. Жилин упал, придавленный собственным столом и усыпанный штукатуркой. В голове здорово зазвенело, и осознание произошедшего на время покинуло полковника. — Я — проводник Диагонали, я — властвую над хаосом! — Рапортовал Катамаранов с экскаватора не хуже, чем Ленин с броневика. — Воплощаю дионисийское начало в вашем бытии… Вылезай, старый, смотри на развалины своего храма Аполлона! Игорь был в самом соку. Игорь был на кураже. Игорь искренне считал, точнее, единственно верно знал, что такой исход является не только самым желаемым, но и наиболее верным в этой ситуации. Жилин вернул себе способность соображать, и соображения начались с одной-единственной мысли: нужно будет обязательно отмазать Игоря. Игорь, всё-таки, хороший человек. Ну снёс одно аварийное здание, и что, напрягать всё судопроизводство ради этого? Он повернул голову на бок. Из осколков зеркала, того самого, что было убрано за шкаф, претерпевший тотальный коллапс, на него смотрели знакомые глаза. Взяв в руку один из таких осколков, он присмотрелся лучше. Первой на лице появилась улыбка. За ней — громкий смех. Смех казался намного громче и безумных проповедей Игоря, и крушения самого здания. Жилин не мог перестать смотреть. Жилин не мог сдержать слёз. Игорь пробрался в кабинет через отсутствие стены. Рядом с ним — Николай Васильевич, с руками, связанными пыльной верёвкой вместо наручников. — Всё, всё…. М-мужики, не мешаю… Серёг, контуженный? Поднимайся. Игорь видел осколок зеркала, и Игорь видел неподдельное счастье, которое не смог не разделить. А Жилин смотрел. Сначала в осколок, а потом — на генерала. Теперь он не только понимал, но и ясно видел: они не похожи ни на толику, ни на грамм, ни на сантиметр.