Пролог. Дракон о трех головах

В Вестеросе власть Святой Веры была непререкаема. Верховный септон, короновавший Эйгона Завоевателя, оставался Пастырем истинно верующих вплоть до своей смерти, и к тому времени в государстве уже притерпелись к королю с двумя королевами, бывшими ему и женами, и сестрами. Король Эйгон же всегда оказывал почтение Святой Вере ― подтвердил исконные права и привилегии Святой Веры, освободил ее доходы и имущество от налогов и постановил, что единственно собственные суды Святой Веры вправе разбирать дела обвиняемых в преступлениях септонов, септ и прочих служителей Веры. Многие из слуг и последователей Таргариенов, пришедших за ними из самой Валирии, молились единому богу в семи лицах, и королевская семья посещала септы в священные праздники. И пусть они не молились, их нахождение там делало народ к их валирийским традициям терпимее. И раньше того ― в тот день, когда Эйгон собрал на Драконьем Камне всех своих немногочисленных друзей, знаменосцев, союзников и было решено подчинить себе Вестерос, будущий король после совета вместе с сестрами помолился в замковой септе семерым богам Вестероса. В Валирии почитали тысячу богов, но ни одного из них не боялись, так что немногие осмеливались возвышать голос против сложившихся порядков. Таргариены верили, что если умаслят богов Закатных королевств, они подсобят им в создании единого государства. Боги, чья земля была уничтожена Роком, явно не станут возражать, если к их числу прибавится еще небольшая семерка. Но в эту довольно светлую и спокойную ночь, довольно прохладную для их замка, королева Рейнис Таргариен поминала в своей молитве вовсе не Семерых, а своих древних богов. Да, в Валирии до Рока почитали тысячу богов, но к тому моменту, как срок ожидания королевы перешел уже за час, она молилась только одной богине ― Мераксес. Как будто богиня, в честь которой ее драконица получила свое имя, могла ей чем-то помочь. ― Моя королева, ― негромко и почтительно произнесла служанка. Их было так много, Рейнис окружала себя таким количеством слуг, что не могла запомнить их имена. ― Будьте спокойны, ведь вам совершенно не о чем волноваться. Вы уже подарили королю наследника. Рейнис скривилась. ― Подарила наследника! ― повторила она, и по тону было ясно, что служанке лучше заткнуться прямо сейчас. ― Одного наследника я подарила, да! А одного подарила Висенья, пока я исходила кровью и уже почти лично встретилась со своими богами! И в это же время она зачала еще одного ребенка, который вот-вот появится на свет! Что тогда особенного будет в моем наследнике? Королева Рейнис пару годами ранее чуть не погибла в Дорне, выжила только благодаря своей драконице ― и сотне Валирийских богов, не иначе, Семерых тут было бы мало ― но долго и мучительно залечивала свои раны. Венценосный супруг, разумеется, окружил ее лучшими целителями, мейстерами и даже магами, и королева Рейнис медленно, но верно вставала на ноги. Ей были больше недоступны полеты на драконе, сражения пришлось оставить, и даже ребенка Эйгону она больше родить не смогла бы. Точнее, могла бы… если бы Эйгон решился проводить время в ее постели. Наслушавшись опасений мейстеров и повитух, Эйгон не приходил больше в постель своей, безусловно, любимой сестры-жены. Эйгон даже чуть не отправил ее подальше от двора, лишь бы она поправилась где-то, где не рождала искушение, но он не мог отправить с ней Эйниса, их сына. Трехгодовалый Эйнис Таргариен после ранения его матери остался безутешным, ничего не ел и, словно разучившись ходить, начал ползать подобно годовалому малышу. Только когда Рейнис смогла принимать его у себя, малыш чуть воспрял духом и окреп здоровьем. Оставил при дворе ради сына. Как же это было унизительно. Тогда это рождало надежду, но когда Рейнис оправилась достаточно, чтобы вернуться ко двору, она поняла ― он не рискнет. Не рискнет сделать ей ребенка еще раз. Ему будет легче, если она окажется далеко ― живая и в то же время не рождающая искушения. Эйгон догадывался, что если она останется, рано или поздно добьется своего, пусть новая беременность может стоить ей жизни. Он хотел, чтобы она уехала, и уже принял решение, ответить на которое Рейнис было нечем. Кроме молчаливого согласия. Она не заманивала брата-короля в свою постель, и даже фавориты не удостаивались ее внимания так, как раньше. Рейнис, как и прежде, окружала себя музыкой, танцами и поэзией, посвятила себя воспитанию сына, и неизменно горевала об ушедшей доле любимой жены и наездницы дракона. Она пыталась оседлать Мераксес еще раз, когда посчитала себя достаточно сильной для этого, но это едва не стоило ей остатков здоровья, и Рейнис была вынуждена признать свое поражение. Она была воительницей, как и ее старшая сестра, а верхом на драконе она проводила больше времени, чем ее брат и сестра вместе взятые, ибо превыше всего на свете Рейнис любила летать и мечтала под конец жизни отправиться за Закатное море и посмотреть, что находится на его берегах. А теперь все это ушло. Рейнис осталась королевой, была матерью наследника, занималась двором ― унизительная судьба, которую драконья всадница не могла себе даже представить. И именно в тяжесть ее самых темных времен, Рейнис узнала, что ее сестра Висенья носит ребенка от их общего мужа, брата и короля. Это было сильным, уничтожающе сильным ударом. За столько лет, что они с Висеньей делили Эйгона, сестра не понесла ни разу, и Рейнис предавалась сладким мечтам, в которых лишь она будет матерью детей Эйгона и что от ее рода пойдет их великая династия. Когда сражение в Дорне стоило ей ее чрева и она занялась воспитанием сына, Рейнис все еще верила в светлость будущего. И даже когда Эйгон отчаялся в их сыне Эйнисе, и по двору поползли слухи, что король может взять другую жену, ибо Рейнис уже не может родить, а Висенья бездетна и, похоже, бесплодна ― Рейнис еще верила, что у ее мальчика не будет соперников. Завоеватель не искал в этом деле ничьих советов, и никто не мог сказать какие мысли занимали короля, но многие великие лорды и благородные рыцари привозили ко двору своих юных дочерей, одну краше другой. А потом всем подобным толкам пришел конец. Королева Висенья внезапно объявила, что носит под сердцем дитя короля. Сына, как она уверенно заявляла, что и подтвердилось ― в следующем году с громогласным воплем на свет явился принц. И мейстеры, и повитухи сошлись на том, что мир еще не видывал младенца крепче Мейгора Таргариена; его старший брат при рождении был почти вдвое легче. Рейнис считала эти сравнения оскорбительным, но сделать ничего не могла. Сама прекрасно видела, что ее сын меньше и слабее ребенка Висеньи, но разве это имело значение? Эйнис рос вместе со своим драконом, был истинным наездником ― а значит, и Таргариеном тоже. Рейнис не сомневалась, что он будет королем. Эйгон, кроме того, пытался заниматься своим наследником, и мать тоже, пусть их старания и не приносили особых плодов. Висенья, которая в юности часто конкурировала за Эйгона с Рейнис, неожиданно попросила удаления на Драконий камень вместе с сыном, но венценосный супруг вдруг попросил ее остаться. У Эйгона, без сомнения, были любовницы, но он считал, что родить ребенка может ему только такая же женщина от крови дракона, как и он сам. А потому он считал, что Висенья, чья способность родить ребенка теперь была очевидна, должна была остаться с ним. И вот, когда Эйнису было уже почти четыре года, а его брату Мейгору сравнялось два, Висенья забеременела снова. И сейчас уже рожала своего второго ребенка. И если сначала новость заставляла Рейнис полыхать от ревности, то сейчас она замирала от тихого ужаса. А если мальчик? Еще один принц? Такой же сильный и крепкий, как его брат? Что если Эйгон прислушается к сплетням и поверит, что Эйнис не его сын? Долгие годы эти сплетни сдерживала абсолютная любовь Эйгона к Рейнис. Но любовь любовью, а Рейнис не была ему верна, и он ей не был, да хотя бы с их сестрой. Эйгон ― король, который зарождал новую династию на земле этих Закатных королевств, и ему хотелось быть уверенным, что его продолжит его кровь, кровь Эйгона Завоевателя, а не ребенок его сестры и одного из многих ее смазливых фаворитов ― певца, мима или лицедея. А верность Висеньи супругу никто не мог оспорить. Вот этого боялась Рейнис. Тень ребенка, который вот-вот должен был появится на свет, пугала ее, туманила будущее Рейнис и ее сына. Ставила под вопрос их жизни. Любовь Эйгона ― вот причина, по которой Рейнис и Эйнис были здесь, хотя и эта любовь могла отослать Рейнис подальше. Без него Висенья легко сметет соперницу с пути ― а Рейнис стала ею, когда Эйгон взял ее второй женой и когда она родила раньше старшей сестры. Висенья, по чести сказать, не была так пылко привязана к брату и сестре. В юности Висенья стояла за брата горой. Подозрительная и легко впадавшая в гнев, она доверяла лишь ему одному. Да и когда Рейнис предприняла вторую атаку на Адов Холм, где чуть не погибла, Висенья, оставив своего мейстера у ложа Рейнис, вместе с Эйгоном мстили за предсмертное ложе младшей сестры. Каждый дорнийский замок горел еще трижды, пески вокруг Адова Холма от огненного жара обратились в стекло. Хозяева замков прятались глубоко под землей, но это их не спасало: Железный Трон назначил щедрую награду за голову любого дорнийского лорда и с полдюжины их было убито за неё. За каждую кровь дорнийцы платили кровью. Висенья была верна семье и долгу, чтила традиции, сражалась за брата и сестру. Рейнис никогда ее не боялась. Но любила ли Висенья хоть кого-то? Предана Эйгону ― да, верна ему физически как жена ― да, была незаменима как соратник в бою и ценный советчик ― да, но любви она не питала ни к Эйгону, ни к Рейнис. А вот своего сына Висенья любила. Рейнис неожиданно поняла это по тому, как темный лик воительницы неизменно светлел рядом с Мейгором, по тому, как Висенья занималась своим сыном, воспитывала его и тренировала, как она каждый вечер приходила в его покои, чтобы поцеловать на сон грядущий и первая приходила в его комнату утром. Несомненно, что если бы пришлось выбирать сторону, Висенья отстаивала бы интересы своего сына даже перед супругом. И теперь ― еще один ребенок. Второй человек на всем белом свете, которого Висенья поставила бы выше брата и тем более ― сестры. До сих пор, пока был жив Эйгон, сестры не предавали его даже в мыслях, не видя на троне никого кроме него, но рано или поздно… Как тогда поступит Висенья? Что делать самой Рейнис? А эта глупая девчонка, служанка, говорит, что Рейнис не о чем беспокоится! Что Рейнис уже родила наследника! Какая глупость! Этот мираж еще легче, чем пух, который ветер легко поднимает с земли. Если Висенья родит еще одного мальчика… да и если девочку родит, лучше не будет! О том, что Висенья согласится поженить их детей, Рейнис могла даже не мечтать. Для суровой воительницы это будет все равно что поднять белый флаг, признать свое поражение. Она, вероятно, хотела бы сделать сына наследником, а не утешать себя тем, что ее дочь будет королевой при сыне Рейнис. Очевидно, родись девочка, Висенья обручит ее с Мейгором, едва приставит дочь ко двору. Если вообще не решит выдать дочку за какого-нибудь важного лорда, который мог поддерживать Эйниса, чтобы перетянуть его на сторону Мейгора. В общем, как на ситуацию не гляди, кого Висенья не родит этой ночью, но Рейнис уже проиграла. Она уже была в невыгодном положении, когда разница между Эйнисом и Мейгором стала так очевидна. Поэтому рассвет, который ознаменовался криком новорожденного ребенка Висеньи, не принес Рейнис Таргариен ни капли счастья. Разлившийся по холму, что носил ее имя, рассвет казался младшей королеве багровым, словно кровь на родильном ложе Висеньи. *** ― Мама, как ты ее назовешь? Двухлетний Мейгор Таргариен, высокий и крепкий ребенок для своего возраста, был первым допущенным к ложу матери, едва ее омыли, переодели, а ее постель ― отчистили. Королева Висенья Таргариен, старшая сестра-жена Эйгона Таргариена и старшая из королев, сидела в постели, застеленной бордовыми простынями, а в ее руках, в ярко-красных пеленках, мирно и тихо сопела новорождённая принцесса. У королевы ужасно болел низ живота, хотя роды прошли благополучно. Одетая в самую лучшую сорочку, с аккуратно уложенными волосами и отполированными ногтями, она могла слышать тихое дыхание девочки и Мейгора. Не мальчик, ну и пусть. У Висеньи был сын. Маленькая принцесса была для нее замечательной наградой за часы родовой боли. Схватки начались у нее на закате дня и длились всю ночь, прохладную, но в покоях королевы, казалось, было безумно жарко. Возможно, так королеве казалось из-за родов, а возможно из-за беспокойной Вхагар, которая с момента начала родов разместилась под окнами королевы, и была там все время, пока наездница билась в конвульсиях родов. «Эта драконья кровь, ― кричала Висенья повитухам. ― Драконья кровь моего ребенка горит, оттуда и жар!» Она посмотрела на сына и улыбнулась. Ее высокий и сильный мальчик был одет в лучший костюм - черный кафтан, со сборками в виде драконьей чешуи, с кроваво-красным гербом Таргариенов на спине. Он был не просто наряжен в наряд с гербом своего дома, Мейгор словно сам становился маленьким драконом в такой одежде. ― Нам надо дождаться твоего отца, ― сказала Висенья, чуть наклоняя малышку к Мейгору. Мальчик тут же заинтересовано уставился на нее. У него было мало товарищей, брат Эйнис тем более не входил в их число, кроме того, Мейгор уже сейчас был довольно жестким ребенком, и Висенья надеялась, что маленькая сестра чуть смягчит его характер. Судя по взгляду, направленную на сопящую в пеленках малышку, он не испытывал к ней никаких негативных чувств. Мейгор коснулся лица девочки кончиками пальцев, чуть сильнее необходимого надавил на маленькую щеку, и малышка тут же завозилась, но не заплакала. Она приоткрыла глаза, щурясь, но при этом не издав ни единого звука, а ее сиреневые глаза, с почти не видными зрачками, казались туманом, что стелился в это утро по холму, названному в честь ее матери. ― Аккуратно, Мейгор, ― мягко предупредила его мать, взяв пальцы сына и поцеловав их. ― Она совсем хрупкая еще. С младенцами надо быть очень и очень острожным. Мейгор посмотрел на сестру как-то по-особенному, и Висенья тоже рассматривала ее. Она, по чести признаться, не считала новорожденных красивыми и никогда не могла увидеть кого-то из родителей в их чертах ― в Мейгоре она не увидела даже отдаленно Таргариена, когда ей положили на грудь сына, большого, тяжелого и орущего. Лишь с возрастом мальчик стал походить и на нее, и на своего отца. Но девочка, по крайней мере, казалась ей симпатичной. Краснота уже немного спала, позволяя оценить светлую, но еще немного сморщенную кожу. Ее глаза казались жуткими от нечетко выраженных зрачков, но сиреневый туман в них завораживал, не только пугал. Кроме того, она не была такой крупной и тяжелой, как Мейгор, при рождении, Висенье она показалась даже маленькой. Но повитухи все в один голос заявили, что малышка просто очаровательная, что она очень красивая, а личный мейстер Висеньи сказал, что она совершенно здорова. ― Она будет похожа на тебя, когда вырастет? ― снова спросил Мейгор. Висенья пожала плечами. ― Возможно. ― Тогда, может отец назовет ее в твою честь? ― спросил мальчик неожиданно, а потом, столь же неожиданно, добавил. ― Аллара Корбрей сказала, что я могу жениться на ней. Аллара Корбрей была молодой женой сира Гавена Корбрея, самого смертоносного рыцаря, какого только можно было найти в Королевствах. Он был одним из самых верных и преданных, а еще и полезных сторонников старшей королевы. Поэтому, когда Висенья и Рейнис начали при дворе заключать браки между отпрысками домов из разных концов страны в надежде, что такие союзы сплотят семь королевств в одно, Висенья по просьбе Гавена отдала ему в жены младшую сестру Торрхена Старка, на что тот согласился с явной неохотой. Аллара же теперь была фрейлиной при Висенье и много времени проводила не только с мужем, но и с королевой и ее сыном. Висенья ничего не успела ответить сыну, потому что в этот момент король, который во время родов жены только вернулся из очередного визита королевской вежливости, наконец пришел узреть свое третье дитя. ― Ваше Величество, ― поприветствовала фрейлина вошедшего короля, и Мейгор тут же выпрямился ровно рядом с кроватью матери. ― Как ты себя чувствуешь? ― поинтересовался Эйгон и сел рядом, глядя только на нее. Висенья чуть улыбнулся и протянула королю его ребенка, которого тот принял с большой охотой. «Рейнис не пришла» ― отметила Висенья, но, возможно, так было даже лучше. ― Я и твоя дочь в полном порядке, ― спокойно и величественно ответила Висенья, смотря на то, как Эйгон рассматривает лицо своей дочери и его губы дергаются в улыбке. Мейгор стоял молча, о чем-то думая, и лишь повел плечом, когда со двора раздался не такой уж и громкий рев Балериона и отвечающий ему рык Вхагар, которая, кажется, тоже не собиралась уходить, пока не увидит маленькую девочку, что вышла из чрева ее наездницы. ― Она хорошенькая, ― сказал Эйгон наконец, также неуверенно улыбаясь. Дочь лежала на огромных ладонях отца и глядела на него, не мигая. ― Маленькая. Личико такое смышленое, будто она уже кое-что понимает. Что сказали мейстеры? ― Что она полностью здорова. А повитухи сказали, что она красавица, ― фыркнула Висенья, сдув со лба прядь серебристых волос. Эйгон провел по лысой головке дочери двумя пальцами и та завозилась. ― Спасибо, Висенья, ― сказал он величественно и, удобнее перехватив девочку одной рукой, взял руку своей старшей жены и поцеловал. Губы Висеньи дернулись в чуть надменной улыбке. ― У дракона должно быть три головы. Ты мать двоих из этих голов, ― его гордый взгляд прошелся по Мейгору, и тот, как и любой ребенок, польщенный вниманием отца, гордо выпятил грудь вперед. ― Ты уже знаешь, как назвать дочь? ― Висенья, ― ни на секунду не поколебавшись, хитро улыбнулась Висенья. ― Я родила тебе единственную дочь. Уважь же меня, супруг. Эйгон колебался пару секунд, а потом кивнул. ― Надеюсь, это имя сделает ее счастливой, ― сказал он. ― Принцесса Висенья-младшая. Мейгор тоже улыбнулся, и мать, вдруг посмотрев на него, властно накрыла его плечо своей рукой. ― Я родила тебе будущую супругу, Мейгор Таргариен, ― громко оповестила она, и ее голос отразился шепотками на устах слуг, и шепотки эти не смолкали еще долгие годы. Холм Рейнис был залит кровавым заревом рассвета, холм Висеньи покрыт сиреневым туманом. И сами королевы были настолько не похожи одна на другую, насколько могут быть непохожими две женщины, и в это утро эти два холма были различны меж собой также, как и сестры дракона, в честь которых их назвали.