Поворот не туда

Марина сидела напротив кресла Мишуткина, и волнение, связывающее кишки в тугой узел, заставляющее сердце биться в бешеном темпе, с каждой минутой всё сильнее сдавливало её. Нет, она не опоздала на съёмки. И даже не мастурбировала на скульптуру Афродиты в музее. Просто внезапно каким-то образом её личные данные, переписки и даже фотографии оказались в сети. Девушка почувствовала порыв воздуха. Кто-то распахнул дверь и тут же захлопнул её. Она услышала дробную поступь. Это был он. — Михаил Витальевич, — встала она, словно школьница, приветствующая учителя, но Мишуткин молчаливо вскинул свою лапу в воздух и остановил её. Сейчас говорить будет он. Мишуткин открыл окно, уселся в кресло, сложил пальцы в замок и водрузил руки на стол. Лицо серьёзное, как у генерала, обдумывающего чрезвычайно важное стратегическое решение. — Сперва, — промолвил он спокойно, — скажи мне, Марина, где был твой компьютер на последних съёмках? Девушка тихо кашлянула и заговорила. Размеренный тон Мишуткина располагал к беседе. — Он был в гримёрке. — Хорошо, — кивнул он. — Комната закрывалась? — Да. — Нужно проверить записи камер, — подметил он как бы про себя. — Когда ты была там ничто не вызвало у тебя подозрений? Может предметы поменяли свои места? — Нет, ничего такого, просто… — она замолчала, перевела дух, потом вновь заговорила: — Я не думаю, что кто-то вообще проникал внутрь и брал мой лэптоп. У меня стоит пароль, довольно сложный. Это не реально, чтобы кто-то мог отгадать его даже за несколько часов нашего отсутствия. И потом, те фото… они были именно, что во вложениях в соцсетях. Я думаю, что это хакерская атака. — И всё-таки мы не можем исключать других версий, — произнёс Мишуткин, как заправский детектив. — Знаю, — ответила Марина. — Но я просто не понимаю, зачем кому-то это. — Успешные и талантливые вызывают у некоторых людей зависть. Мы не можем позволить, чтобы твоя репутация была очернена на самом старте. — Очернена! — сорвалось с губ девушки, но она тут же замолкла. Это было бессмысленно. Разве мог такой прожжённый дядька, как Мишуткин, понять её? Вдруг ей вспомнились споры с дедом. Как он не хотел отпускать её в большой город, говорил, что учёба в театралке — это несусветный бред, и будущее стоит за инженерами и докторами, юристами и бухгалтерами, но никак не за теми, кто плачет и смеётся на потеху публике. Она долго обижалась, пока, наконец, не осознала, что мышление дедушки выковано годами строгой дисциплины и совершенно другим менталитетом. Его невозможно поменять по щелчку пальцев. Ей оставалось только доказать своим примером, что работа актёра не менее значимая, чем все остальные. — Я не хочу обидеть тебя, Марина, — заговорил Мишуткин, — но в нашей стране это очерняет репутацию. Девушка взглянула в лицо директора. Ни гнева, ни раздражения, ни толики презрения. Не этого она ждала. И вдруг он заговорил совсем откровенно: — Всё-таки в молодости многие гонятся за необычным опытом, — сказал он и добавил тихо, еле различимо: — и я не могу тебя винить, — она, кажется, не расслышала этих слов и встала с кресла. — Это не просто какой-то опыт, — произнесла Марина порывисто и смело. — Это любовь. Мишуткин закивал головой, поджав губы: — Время расставит всё по местам. — Не делайте вид, будто знаете меня лучше, чем я сама. В воздухе повисло тягостное молчание, но директор сохранял прежнее спокойствие. Марина стояла перед ним, высоко подняв голову. Волнение ушло. Но сердце яростно изнывало. От обиды на злоумышленника. От молчания возлюбленной. От СМИ, которые с превеликим удовольствием принялись смаковать подробности её переписок. От гневных комментариев и недопонимания общественности. — Встретимся в другой раз и обсудим дальнейшие действия, — заключил Мишуткин. — Я позвоню. Марина сделала разворот, но у двери директор окликнул её. Девушка взглянула через плечо и услышала: «На ближайшие съёмки не приходи». Где-то в мире ликовал один Егор.

***

Он бодро шагал по улице. Без капюшона и без очков. Страшная правда о новой звезде «Спокойной ночи, малыши!» всколыхнула общественность, и стервятники перестали ворошить его грязное бельё, переключившись на более молодое и нежное мясо. Всё сложилось как нельзя лучше. Скрытая камера, расположенная в женской гримёрке и изначально предназначавшаяся для совершенно других целей, неожиданно стала его главным оружием. Повезло и с её расположением. Прозуммировав, как следует, Егор успел запечатлеть, как девушка набирает пароль на лэптопе. И буковки, неуловимо превращающиеся в точки, при замедлении записи предстали перед ним в полной красе. Далее нужно было просто отвлечь Филю от камер наблюдения какой-нибудь хуйнёй, типа самого сложного сканворда за десять минут, пробраться внутрь, благо дубликат ключа дал ему доступ к остальным, и попытаться надыбать как можно больше гнилья на девушку. Гнилья не оказалось. Ну прямо божий одуванчик. Только из лагеря кисколизок. А всем нам известно, как к таким относится простой русский народ. Дело было сделано. Оставалось только ждать. В планах Егора было: 1. Прийти домой 2. Заказать пиццы 3. Нажраться за просмотром какого-нибудь фильмеца, попивая пиво 4. Подрочить 5. Пойти спать. Вот только когда дверки лифта разошлись, он увидел возле своей квартиры какого-то засранца в чёрной кожанке, привалившегося к стене и похлопывающего фомкой по перчатке. Тут же показался патлатый сопляк и, увидев Егора, встал, как вкопанный. Егор вышел из кабины лифта, нахмурился. — Ребят, вам помочь чем-то? — спросил он настороженно. Засранец с ломом отлип от стенки: — Этот что ли? — бросил он через плечо. Патлатый неуверенно кивнул. Егор прищурился, разглядывая его лицо. — Погоди, так это ж ты тот… — произнёс он, прежде чем на его ногу со свистом обрушилась фомка. Егор разжал пальцы, и пакет с пивом с дребезгом упал на пол. Лестничную площадку, а потом и весь подъезд сотряс громкий крик. — Ну-ну, — пожурил засранец, тыча в мужчину ломом. — Хватит орать. Это тебе будет урок, уёбок, как не надо разговаривать с моим братом. Как ты сказал: «Иди ебись со своим отчимом»? — и он треснул Егора второй раз, но только по плечу. Мужчина зажмурил глаза. Боль затмила всё. И только свистит лом, и содрогается тело под ударами. Но в трясущейся голове уже зреет план мести. Учитывая, что сосунок работает в пиццерии, найти его, а потом и его братца не составит труда. Тогда он подключит мусоров и всем им настанет пиздец. — Хули ты лыбишься, долбоёб? — прорычал ублюдок с фомкой, видя, как кривые губы его жертвы складываются в наглую улыбку. — Это ты долбоёб, — с трудом прохрипел мужчина, прежде чем получить контрольный удар ботинком прямо по морде.

***

На пороге Стёпу встретила Даша. Вцепилась в его ноги своими маленькими ручками, словно коала, обнимающая спасительный ствол дерева. И даже подрагивающие хвостики на её голове напоминали Стёпе ушки забавного зверька. Он улыбнулся впервые за день, ласково потрепал её за голову и, сняв куртку да обувь, потопал на кухню, ведомый своей прыгающей дочкой. На столе лежала красная коробка, он открыл её и увидел три холодных кусочка пиццы на мокрой картонке. Спасибо. Две минуты в микроволновке, и Стёпа сидел возле Даши, поедая толстые нажористые куски, а она размахивала руками, рассказывая о том, что случилось в детском саду. Радовалась, что вновь увидела Петрушку. Так она называла махонького рыжего кота, который часто появлялся во дворе, когда они всей группой выходили погулять. Тогда она садилась на корточки и тайком давала ему еды. То кусочек мяса, то кусочек рыбы, а другой раз он съел и пучок петрушки, за что и получил своё имя. Стёпа словил себя на мысли, что искренне завидует Даше. Он бы ни за что не заметил где-нибудь на улице маленького кота и уж точно не стал бы останавливаться, чтобы покормить его. Не потому, что он злой, а потому, что у него просто нет для этого времени. Даша ещё только познаёт этот мир, и её любопытные глаза светятся от счастья. Каждый день для неё — это новое приключение, ничем не похожее на предыдущее. Стёпа попытался вспомнить, когда в последний раз такое было у него. Он видел воспоминания, но они были словно поддёрнуты жидкой переливающейся дымкой. Как будто он смотрел на древнее ископаемое, заточённое в сердце янтаря. Частичка жизни, продолжающая существовать, но застывшая навеки. Придёт время и Даша, как и все взрослые, перестанет видеть вокруг себя жизнь. Петрушка станет просто незначительной декорацией, а перед глазами — работа, суета, спешка. И только отпуск раз в году будет вырывать её из этой бесконечной пропасти человеческого бытия, давать глоток свежего воздуха, чтобы вновь окунуться в затхлую атмосферу взрослой жизни. Стёпа нахмурился. Чёрта с два он допустит, чтобы такое случилось с его дочерью. Он поддержит любое её решение, будет помогать найти ей свой путь, дело всей её жизни. Она не будет существовать. Она будет жить. Ведь в этом и кроется счастье. Сидя на кухне, в этот поздний час, он ещё раз утвердился в своём решении. Но дочка о нём пока не узнает. Перед ней расстилались счастливые годы беззаботной жизни. — Давай возьмём его, п-а-а-ап, — Даша соскочила со стула и начала дёргать его за рукав рубашки. — Ну, пожалуйста! Пожалуйста! — Я подумаю над этим, — ответил он. Девочка насупилась, надула губки: — Побыстрее бы, — пробубнила она, сложив руки на груди, и смотря в сторону. Стёпа почитал ей на ночь, поцеловал в лобик и тихо закрыл дверь. Затем он принял горячий душ, почистил зубы, и, перекинув через голое плечо полотенце, направился к своей комнате. Сквозь инкрустированное дверное стекло он видел жёлтый огонёк. Она ещё не спала. Он постоял немного, облокотившись на косяк, вздохнул и вошёл в комнату. Света лежала, прислонившись к изголовью кровати, и в свете прикроватной лампы намазывала руки кремом. Это был её ежевечерний ритуал, как и многих женщин, пытающихся сохранить молодость рук. Стёпа прошёл к шкафу, повесил рубашку и брюки. Они перекидывались со Светой обычными пустыми фразами. Как прошёл день, что нового и так далее и тому подобное. Она спросила, легла ли Даша спать, Стёпа утвердительно ответил и лёг в кровать. — Хорошо, — сказала Света. Расспрос был окончен, и теперь женщина без зазрения совести уткнулась в смартфон. Стёпа лежал, глядя в потолок, слыша, как тапают по экранчику пальцы жены. В голову вдруг полезли странные мысли. Почему каждый вечер Света мажет руки кремом? Глупый вопрос. А кто не хочет сохранить молодость, выглядеть свежо и красиво, остановить ход времени хотя бы внешне? А может быть она боится того момента, когда посмотрит на свои руки и увидит морщины, и пигментные пятна, и вены, отчётливо проступающие сквозь кожу. Боится когда-нибудь посмотреть в зеркало и понять, что времени уже не осталось, счастье не достигнуто и жизнь прожита впустую. Счастье. Как давно он ощущал его? Всё утонуло в янтарном океане памяти. Он взглянул на неё. Отражённый огонёк экрана плясал в линзах её очков. Как давно он дотрагивался до неё? По-настоящему дотрагивался. Он вдруг выпростал руку из-под одеяла и медленно протянул её вперёд, навстречу её лицу. Провёл пальцами по щеке. Она не вздрогнула. Не поддалась ласке. Не прижала его ладонь своей ладонью, как это было в молодости. Лёгкий и само собой разумеющийся, естественный порыв влюблённых тел льнуть друг к другу. — Что ты делаешь? — спросила она, не отрываясь от экрана. — Да так, — вздохнул он, опуская руку. — Хотел узнать, когда мы повернули не туда. — Я не знаю, — ответила она так же холодно и непринужденно. Не готовая к тяжёлым размышлениям, она повторила: — Я не знаю…