Экскурс в прошлое

Егор и Марина прибыли в Нью-Йорк ещё днём, но чтобы добраться до отеля, им пришлось провести три часа в забитых машинами кишках города. Когда они вылезали из такси, небо было тёмно-синим, накрапывал моросящий дождик, и возле решётки водостока над тротуаром клубилось облако пара, распыляемого по всем улицам из-под земли. Крепко встав на тротуар в полный рост, Марина оглянулась по сторонам. Сплошь и рядом виднелись темнеющие башни небоскрёбов. Утром, с первыми лучами солнца, они засверкают от самой макушки до основания сотнями гладких стекол, предвещая местным начало нового суетливого дня. — Спасибо, хорошего Вам вечера, — сказал Егор по-английски и хлопнул дверью жёлтой машины. Марина заметила, что у него нет того грубого акцента, с которым разговаривает большинство школьников России на уроках иностранного. Она вообще не думала, что такой человек как Егор может знать английский, и совсем не подозревала о многих других его умениях, потому что он либо оставил их пылиться в прошлом, как игру на гитаре, либо таил для нужного момента. Он сжимал ручки двух чемоданов. Один её, другой его. Девушка ждала, пока Егор оставит её багаж и направится в сторону дверей, но он лишь кивнул ей головой. Марина не стала возражать. Она слишком устала от поездки, чтобы спорить о том, кто докатит чемоданы до входа, учитывая, что там их встретит швейцар и любезно поможет со всеми тяжестями. Джентльменство Егора казалось пустым и неуместным. Покончив дела на ресепшене, они зашли в лифт и поднялись наверх. Седой интеллигентный мужчина проводил их и оставил в коридоре, старательно улыбаясь и желая им хорошего вечера. Номер Егора шел за номером Марины. Поселить их в одном было бы, как минимум, не этично. Они всего лишь коллеги. И, к тому же, лютые враги. Но это большой секрет. — Спокойной ночи, — тихо проронил Егор, засовывая свой ключ в скважину и делая при этом характерное движение вперёд, словно засаживая в кого-то член. Нарочно ли было действие Егора или нет, но девушка, заметившая это боковым зрением, осталась не в восторге. Как только вход в номер отворился, она сразу же проскользнула внутрь, прощаясь с мужчиной сухим и резким хлопком двери. Егор свалился на свою двухместную кровать и испытал блаженство. Сначала неразбериха в аэропорту, затем долгий перелёт, потом пробки, и вот наконец он может расслабить булки. Через несколько минут он встал и походил по мягком ковру, разминая голые стопы, как и советовал попутчик Брюса Уиллиса в самом начале «Крепкого орешка». Потом он открыл мини-бар и пропустил стаканчик виски, сидя возле окна. Внизу одна за другой пролетали машины. Люди на улице куда-то шли, у каждого свои заботы. И никто из них даже не подозревал, что совсем рядом, в этом огромном шумном муравейнике, есть человек, готовящийся опозорить весь американский народ. Засланец из России. — Советский, блять, шпион, — ухмыльнулся Егор и опрокинул гранёный стакан в последний раз. Виски отдалось теплом в горле, а затем и в желудке. Отличный алкоголь. Жаль, что завтра ему весь день придётся проходить сухим. Но всё ради благой цели. Он поленился сходить в душ и свалился на свою двухместную кровать второй раз, испытав такое же блаженство. Наверняка до него на этой кровати трахалась не одна супружеская пара американских буржуев. Бизнесмены в накрахмаленных воротничках шпёхали эскортниц, мило беседуя со своими скучающими жёнами по телефону. Может быть, здесь даже игрались лесбияночки. Сёстры Марины, которым никогда не откроется счастье быть оттраханными мужским членом. Он сильнее вжался в мягкую плоть матраса и закрыл глаза. Егор продрых до утра спокойным и ровным сном. Впервые за долгое время.

***

Кермит Хенсон. Его лоб сверкает залысиной, и остатки седых волос на макушке, попадая в лучи света, походят на обрезки рисовой вермишели из азиатских ресторанчиков. Добавьте к этому глубоко впалые глазёнки и шишковатую башку, сужающуюся к маленькому подбородку, и вы получите эмбриона, выбравшегося из пробирки, выросшего во взрослого мужика, но сохраняющего признаки недоразвитости. Он всегда тянет руку первым, поспешно, под давлением необъятной дружелюбности. Когда его рот не занят разговорами, он отвисает вниз, как у куклы чревовещателя. Это происходит бессознательно и выглядит так, будто Кермит слабоумный или ждёт своей очереди что-то сказать, даже когда рядом с ним нет собеседника. Они сидели за баром на первом этаже и болтали. Прошло несколько лет, а это место осталось нетронутым. Всё было почти как в восемьдесят восьмом, только рядом с Егором не было Альдо. Он скончался два года назад в каком-то гадюшнике. Повздорил с байкером. Тот ударил его в живот, поставив раком, а затем треснул ботинком прямо по затылку. И Альдо умер. Точно так же, как и его собственный пёс. Об остальных участниках «Нержавеечки» Егор уже давно ничего не слышал, но что-то подсказывало, что они умерли столь же ироничными смертями, как и Альдо. Это ёбаная карма. И всё-таки Егор никого не убивал. Никогда не давил жуков. Никогда не стрелял в птиц из рогатки. Или он просто не помнил. Но даже если и судьба приготовила для него что-то такое, он уже пообещал поставить её на колени и засунуть член ей в рот. По крайней мере он собирался жить, пока не вздрючит зазнавшуюся сучку. И Кермита. Егор трахал его жену. Жену Кермита. Но не стоит пугаться, она не была такой же стрёмной, как и её муж. Это была Пегги. По талантливости и сексуальности ничем не уступавшая Мэрилин Монро. Когда-то давно Пегги красовалась на глянцевых обложках «Плейбоя» и была для всех мужчин объектом воздыхания номер один. Да что там мужчин, женщины тоже не могли оторвать от неё взгляда. Егор долго не понимал, почему из всех её ухажёров, она не выбрала себе какого-нибудь скандинавского крепкозадого красавчика, а предпочла Кермита, который даже в молодости не отличался особой симпатичностью. Он даже не мог представить себе их двоих в постели. Этого заморыша и эту роскошную богиню. Скорее всего, они никогда и не трахались. Судьба свела Кермита и Пегги совершенно случайно. Создателям «Улицы Сезам» грех было не попытать удачу, пригласив главную, на тот момент, красавицу страны. Пример для подрастающих девочек во всём, за исключением, пожалуй, полуобнажённых фотосессий, но об этом все умалчивали. Для неё хотели сделать костюм львицы. Не слишком по-американски, зато какое гордое и грациозное животное. Под стать такой светской кошечке. Но Пегги отказалась. Она сказала, что хочет себе костюм свиньи. Все удивились, почему она выбрала для себя грязное и вонючее животное. Но Пегги была не согласна с этим утверждением. Блондинка обожала свиней. У неё дома разгуливали несколько декоративных свинок, одетых в розовые пачки, с которыми она любила играться в свободное время. И впрочем, это не мешало ей тешить себя беконом или свиной вырезкой. Не часто, чтобы не испортить фигуру. Но Егор видел, с каким удовольствием она поглощала своих любимых свинюшек. Когда появилась очаровательная Мисс Пигги, никто даже и не догадывался, кто скрывается за ней, пока концовка очередного эпизода не превратилась в чёртов бурлеск. Сначала Мисс Пигги обнажила свои человеческие руки и принялась играть на пианино. Она мастерски изменила свой голос. Никому и в голову не пришло, что это Пегги. Окончив играть, она встала. К ней подбежали несколько работников и то, что сначала выглядело, как неудачный дубль, внезапно обернулось неожиданным сюрпризом. Работники сняли голову свиньи, и тысячи смотревших детей и взрослых вскрикнули в один голос. На них смотрела Пегги и сверкала своей жемчужной улыбкой. Затем спустя всего два месяца Пегги и Кермит неожиданно для всех сыграли свадьбу. Они хорошо ладили на публике и казались, хоть и не обычной, но чрезвычайно милой парочкой. Но в восемьдесят восьмом году Егор посетил Нью-Йорк для переговоров о телемосте, и Пегги с радостью прыгнула на его член. Развод с Кермитом и почти два года сожительства с Егором. Она хорошо балакала на русском. Кто-то даже предположил, что в ней течёт славянская кровь, но это ничем не подтверждалось. История Пегги всегда оставалась в ворохе неподтверждённых фактов и мифов. Она не любила распространяться о себе. Однажды Егор спросил, почему она вышла замуж за Кермита. Пегги сказала, что все остальные мужчины видели в ней лишь милое личико, задницу и грудь. Кермит был не таким. Его не особо интересовал секс, но он никогда не переставал восхищаться ей и её творчеством. Кермит видел в ней личность. И Егор тоже видел. Но ни один из них так и не обрёл своё счастье с Пегги… Сидя за барной стойкой, Кермит с увлечением рассказывал Егору о какой-то своей хуйне. Он был из того сорта знаменитостей, которые одеваются в шмотьё своих сценических образов и идут успокаивать детишек, болеющих раком. Но если для кого-то это были редкие акции для поддержки лица, то Кермит ходил по больницам еженедельно. Фото огромной антропоморфной лягушки рядом с лысой девочкой, показывающей большой палец, заставило Егора хохотать так сильно, что он чуть не надорвал себе живот. Грустно, конечно. Но, блять, пиздец как смешно. Кермит рассказывал о том, как любит улыбки на детских лицах. Егор подумал о том, как легко расценить слова Хенсона за педофильское признание. Егор хорошо разбирался в людях и знал, что Кермит говорит искренне. Вывести его из строя значило обречь нескольких детишек на смерть. Ведь Кермит постоянно делал пожертвования во все различные фонды. Но это была лишь одна из вероятностей, о которой Егор предпочитал не размышлять. Хенсон опрокидывал стакан за стаканом, а Егор слушал его и кивал. Этого было достаточно, чтобы усыпить его бдительность. Когда Кермит отворачивался, Егор высасывал из своего стакана весь алкоголь, потом подносил пустой стакан и делал глотательные движения. Во внутреннем кармане его куртки была грелка с подсоединённой к ней трубкой. Трубка шла через рукав и в удобный момент опустошала стакан. Кермит верил, что пьянеет вместе с давним приятелем. Но это было не так. Когда Кермит решил, что достаточно пить, в ход пошли идиотские пари, в результате которых он пил ещё больше. Но главное было не перестараться. Ведь оставалось ещё одно очень важное дельце. То, ради чего всё и затевалось. Кермит хотел ехать к себе, но Егор уговорил его переночевать в своём номере. Как настоящий друг, Егор помогал Хенсону своим трезвым плечом на всём пути. Потом он усадил Кермита на кровать. Тот качался из стороны в сторону как буёк на воде. Егор предложил последнее пари. Что на кону — он не сказал. Кермиту всего лишь нужно было схватить монетку раньше, чем Егор. И он провалил задание. — Ладно, ну и что я должен сделать? — спросил он. Егор пожал плечами: — Я хочу, чтобы ты сказал: «Я люблю дрочить на маленьких детей, болеющих раком. Это мой грязный секрет». Утром Кермит ничего не помнил.

***

Пегги развернулась к нему спиной плавным движением, цокая каблуками туфель. Не тоненькими шпильками, а толстыми столбиками, напоминающими колонны древнегреческого храма. Только мощные и надёжные опоры могли держать на себе такую величественную фигуру. Она не спеша развязала пояс халата, и дала неуловимой ткани соскользнуть со своих округлых плеч, уложиться на отполированный мраморный пол кучкой тончайших шёлковых складок. Егор в трепете облизал сухие губы. Её спину и пышные бёдра не стягивали полоски нижнего белья. Пегги стояла перед ним полностью обнажённая. Не говоря ни слова, она зашагала вперёд, к своей королевской кровати с алым балдахином на резных столбах, и при каждом шаге, грива её распущенных волос тряслась в такт движениям. Егор шёл за ней, как в тумане, завороженный живым воплощением первобытной красоты и плодородия. Словно сама Венера Виллендорфская обросла плотью и предстала перед ним во всём своём изяществе. Сто сорок пять килограммов лишнего веса не смогли до конца погубить в ней той грациозности, которой она всегда блистала на публике. Наплывы жира на её спине и округлые ягодицы, широкие плечи и ноги. Её безволосая кожа казалась невероятно гладкой. Без единой растяжки. Без намёка на целлюлит. Как у новорожденного. Если бы простая смертная захотела так распустить себя, то, вероятно, она превратилась бы в ходячее страшилище. Но Пегги имела все средства, чтобы холить толстеющее тело до конца своих дней. Всё началось с нескольких забавных фотографий. Она приходила в забегаловки, славящиеся, например, самым длинным хот-догом или самым огромным бургером, и заказывала себе этих монстров пищевой промышленности. Люди смыкались вокруг её столика плотной толпой и глядели, как она расправляется с едой, щёлкали крупным планом её лицо, забрызганное соусами и мясным соком. По большему счёту ей было плевать. СМИ гремели на всю страну: секс-символ, выступавший за ЗОЖ, пустился во все тяжкие. Люди смеялись. А кто не без греха? Пегги стала для них чуть ближе. Впервые они увидели в ней не идеальную икону, а такого же живого человека, который не прочь полакомиться чем-то вредным, но очень вкусным. Какого же было всеобщее удивление, когда Пегги не перестала питаться фаст-фудом. Она начала стремительно набирать массу и вот режиссёры уже ставят ей строгое условие: привести себя в порядок. Какое-то время она пользовалась корсетами. Даже ходила пару недель в зал. Но чем дольше времени проходило, тем сильнее в женщине разгоралось желание. И в какой-то момент Пегги выбрала карьере простые животные потребности: есть, трахаться и спать днями напролёт. Она стала пропадать в затяжных поездках. И каждый раз, возвращаясь в Штаты на короткий промежуток, чтобы просто сделать небольшую передышку, она вызывала у людей всё больше бешенства и неприязни. В ней более не признавали ту самую Пегги. Заслуженную актрису и сексапильную красотку. Кто-то сокрушённо говорил о том, как Пегги погубила свою красоту. Как из прекраснейшей женщины она превратилась в разнузданное животное. Но её это не волновало. В конце концов, что для одного человека уродство, для другого — вершина прекрасного. Наблюдая за спадом карьеры своей бывшей возлюбленной, Егору хотелось верить, что во всём виноват их разрыв. В конце концов, она заслуживала потерять всё, чем так ценилась, ведь она — грешница, каких поискать. Распутное, похотливое существо с кровью на руках. Но никто об этом не знал, кроме него и, может быть, ещё пары человек — так он думал. Пегги зашла к кровати слева, движением ног скинула с себя туфли, застёжки которых предусмотрительно были расстёгнуты, и завалилась на шёлковые простыни, как свиньи заваливаются в лужу грязи. Потом она перекатилась на спину и раздвинула ноги. Егор замер в нескольких шагах от кровати. В ушах стучала кровь. Сердце бешено билось. Он слушал своё сбивчивое дыхание, чувствовал, как тело дрожит, охваченное благоговейным трепетом. Он снова стал девственником, никогда не знавшим женского тела. — Иди ко мне, — томно зазывала она, правой рукой придерживая складку жира над лобком, а левой поигрывая с розовыми складками половых губ. Её слова затекали в уши Егора сладким мёдом и отдавались во всём теле теплом. Алые губы требовательно прошептали: — Накажи свою мамочку, грязный мальчишка. На деревянных ногах он подошёл к краю кровати, не сводя глаз с женщины, снял обувь, стянул носки, потом запрыгнул на постель и избавился от остальной одежды. Едва шмотьё мужчины оказалось на полу, Пегги закинула на его плечи свои ноги. Сначала одну, потом вторую. Она убрала руку от гладко выбритой вульвы, давая мужчине проход внутрь. Егор вошёл в неё медленно. Как всаживал бы кинжал в сердце предательницы. Она разжала губы, и из её глотки вырвался тихий беспомощный стон. Тогда он вцепился в её бедра и принялся двигаться вперёд-назад. Грубо и бесцеремонно. — Ах… ах… ах! — долетало до его ушей, а он стискивал зубы и двигался быстрее. Стоны Пегги всё сильнее рвались в воздух. Не забывая придерживать складку жира, второй рукой блондинка ласкала набухший сосок. Её груди четвертого размера — подарок самой природы. Но она уже не молодая девушка и теперь, в положении лёжа, они расходились в разные стороны двумя обвисшими каплями. Каждый толчок Егора отдавался хлёсткими шлепками. Это двигались одна за другой жировые складки, её массивный живот и две огромные груди. Он будто трахал огромный кусок желе. — Давай, давай! Давай! — кричала она и скручивала шёлковые простыни в кулаках. Он долбил её так жёстко, что если бы в его хуе была бы кость, то она давно бы уже сломалась надвое. Чем дольше шло время, тем больше они истекали потом. Особенно Пегги. Всё её тело покрылось испариной, и дорогие простыни темнели от влаги, превращаясь в вонючие тряпки. Её человеческие стоны перерастали в рёв изголодавшейся по сексу самки животного. Егор не почувствовал, когда дверь в почивальню Пегги открылась. Это её прислуга решила убедиться, что всё нормально. Когда Егор кончил, он рывком откинулся к изножью кровати. Свесил голову, жадно глотая воздух. Мужчина ещё долго лежал и наблюдал за тем, как огромный живот женщины вздымается вверх. Он нашёл в себе силы лечь рядом с ней, голова к голове, тело к телу. Они лежали и смотрели друг другу в глаза. — Я давно хотел спросить… — тихо прошептал Егор, — зачем ты убила нашего ребёнка?