Диалоги

Марина не хотела поджидать возлюбленную как какая-нибудь маньячка, но та просто не оставила ей выбора. Она перестала отвечать на звонки, а её страничка была удалена в тот же день, когда в сети опубликовались скрины с их переписками. Стефания вернулась домой к семи, как и всегда. Когда их взгляды пересеклись, девушка замерла, почти так же, как и в их первую встречу. Тогда Стефа испуганными глазами смотрела, как по её вине на белоснежной блузке Марины растёт кофейное пятно нежно кремового цвета, ползёт вниз широким клином и заставляет темнеть ткань юбки. Девушка стояла, не в силах пошевелиться или произнести малейший писк. Перед ней явственно вырисовывались картины экзекуции: как эта важная особа дерёт с неё шкуру, требуя деньги на химчистку, как отец устраивает ей взбучку вечером или через час, прямо в своём кабинете. Марина выдохнула, содрогаясь плечами, одним рывком сняла с себя тёмные очки, дунула на выбившийся из прически локон и прошипела: «Угораздило, блин». Затем она нагнулась и с шелестом подняла растрёпанный букет, который Стефания несла своей матери, и который полетел на пол почти одновременно со стаканчиком латте. Она взяла Стефу за руку, от чего та вздрогнула, и вложила в её руку букет. Вся мокрая, Марина не собиралась закричать от гнева или плаксиво заистерить. Она сказала: «Прости, я куплю тебе новый», и её зелёные глаза показались Стефании такими тёплыми, такими ласковыми… Так началась их история. И сейчас, на небольшом квадрате лестничной площадки, она могла оборваться трагичным финалом. — Привет, — Марина вскинула ладонь и тут же спрятала её за спину, где могла засунуть пальцы за ремень и потеребить его. Она очень волновалась. Стефа молчала. Её голубые глаза очень быстро начали блестеть в свете жёлтой лампы. — Я очень скучала, — призналась Марина дрожащим голосом, убрав ту приветливую наигранность, с которой она начала разговор. В такой момент им обеим нужно быть честными. Стефания всхлипнула носом и бросилась навстречу возлюбленной. Они сцепились в крепких объятиях и долго не отпускали друг друга. Марина зарывалась носом в её тёмные мягкие волосы, которые девушка начала отращивать ещё со старшей школы. Они пахли хной и приятно щекотали щёки. — Прости меня, прости… — шептала Стефания. Марина гладила её по спине и приговаривала: — Ничего. Всё хорошо. Они с трудом отлипли друг от друга, две половинки одного целого. Стефа стряхнула с ресниц последние слезы, и Марина незамедлительно спросила её: — Почему ты не отвечала? Ты испугалась? — Марина… — сглатывая комок в горле, произнесла Стефания, но девушка не дала ей продолжить. — Я и сама чуть с катушек не съехала, когда узнала. Но мы сможем пережить это, — она обнадёживающе протянула руку, но Стефа вдруг отступила назад, обхватывая руками плечи, словно её продрог холод. — Есть кое-что, о чём я тебе не сказала… — Что именно? — вопрос не заставил себя ждать. Стефания ответила не сразу. В тишине подъезда было слышно её прерывистое дыхание. Наконец она пересилила себя и без запинки призналась: — Мой отец — директор студии.

***

— Я всё знаю, — обвиняющее выпалила Марина, ворвавшись в кабинет Мишуткина. Для полной драматичности сцены в её руке не хватало дерринджера, направленного на голову мужчины. — Интересно, почему в мой кабинет всё чаще стали врываться без спроса, — хмыкнул директор, не отрывая глаз от записной книжки. В его огромной лапе пляшущий стручок ручки выглядел донельзя забавно. — Вы запретили Стефании отвечать на мои сообщения и это притом, что она общалась со мной под совершенно другим именем. — Вас могли увидеть на улице, — невозмутимо продолжал Мишуткин, — нельзя было рисковать. — Знаете, что она сказала мне? — и Марина принялась имитировать голос дочки директора: — «Отец так много сделал для меня. Он помог мне открыть своё ИП и исполнить мою мечту. Я не могла ослушаться его». Вот, значит, Вы какой? Держите собственную дочь в ежовых рукавицах. Заставляете чувствовать её какую-то обязанность перед Вами. Она сама вправе решать, что делать. — И это был её выбор. — Я знаю о Вашей жене, — не умолкала Марина.— Уборщица Валентина Ивановна, правильно? Господи, никто даже не знает, что она Ваша супруга. Я была дурой, раз считала, что такой богатый человек, как Вы, обеспечит своей семье нормальное расположение в социальной лестнице… Мишуткин вскочил, его кресло отлетело к окну и ударилось об стену. Он стоял, опустив голову, опираясь на широко расставленные руки, и стол под его весом жалобно трещал, словно готовился вот-вот преломиться на две части. Директор посмотрел Марине в глаза, и та явственно почувствовала себя маленькой мышкой в логове грозного медведя. — Довольно, — строго отрезал он. — Марина, ты, видимо, до сих пор не поняла, что реальность не всегда совпадает с твоими идеальными представлениями о жизни. Когда-то, когда ты ещё не была в планах у своих родителей, Валя была главным бухгалтером. Она долгое время работала с тоннами бумаг, пока в какой-то момент не поняла, что её счастье — быть домохозяйкой, а не торчать допоздна и из кожи вон лезть, чтобы успеть разобраться со своими трудовыми обязанностями. Но поскольку ей не хотелось покидать знакомый коллектив, она стала уборщицей и справляется с этой работой ничуть не хуже, а может быть и лучше. Не все женщины как ты стремятся занять место повыше и красоваться у всех на виду. Для кого-то всё гораздо проще и прозаичнее. А что касается Стефочки, — на имени дочери его голос вдруг стал нежнее, — то это был её выбор и ничей другой. Я лишь дал ей совет… — В надежде сохранить репутацию, — ввернула Марина. — Послушай меня! — Вам стыдно за дочь? Он треснул стол кулаком, и всё лежащее на нём затряслось. Какая-то бумага взлетела в воздух и упала прямо перед ногами девушки. — Моя дочь от рождения не решительная и это факт, — произнёс мужчина. — На протяжении всей жизни я помогал ей и не удивительно, что она прислушивается моих советов. И я очень рад этому. Смотря на то, как другие распускают своих детей, я лишь сильнее убеждаюсь в своей правоте. Стефочка — моё золотце. Она никогда не клянчила у меня денег, никогда не влипала в неприятности. Когда она набралась смелости открыть своё ИП, я искреннее обрадовался. Я горжусь, что она — моя дочь. Но вместе с тем я не хочу, чтобы у ней были проблемы. Подумай головой, сколько ты знаешь историй, когда не таких как все гнобили, избивали на улицах. Если ты и вправду любишь её, то тебе стоит вести себя осторожнее. Мишуткин замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, и он уже хотел сесть на кресло, но вовремя вспомнил, что оно отлетело в сторону. Тогда он вернул кресло на место и плюхнулся в него, обессиленный. Марина никогда ещё не видела Мишуткина таким. Она вдруг почувствовала, как внутри неё расцветает бесконечная нежность к этому мужчине, живому человеку, потерявшему холодное самообладание, любящему Стефанию ничуть не меньше, чем она сама. Марина будто смотрела на собственного отца, который так и остался на Севере и по которому она так сильно скучала. Девушка уже было открыла рот, чтобы сказать, что понимает чувства Мишуткина, его желание уберечь дочь от неприятностей, как вдруг дверь в кабинет распахнулась и не успела она обернуться, как слева от неё появился Егор: — Я вам не помешал? — спросил он так, будто все они в каком-то идиотском американском ситкоме, и после его фразы последует раскатистый закадровый смех. Мишуткин стал прежним в мгновение ока. Он посмотрел на наручные часы и, кажется, даже пожалел о договорённой встрече, но голос его не выдавал: — Что ж, раз уж вы оба здесь, не вижу смысла оставлять Марину в неведении, хотя я и надеялся поговорить индивидуально с каждым. Марина напряглась: — О чём речь? Мишуткин не ответил, а просто указал на стулья напротив него. Марина и Егор уселись, стреляя друг в друга быстрыми взглядами. Девушка села чуть ближе к правому краю, чем обычно, как люди стараются сохранять дистанцию с крысами или змеями. Егор не смутился, широко расставив ноги и свесив руки по сторонам от промежности. Когда скрипы кончились, директор заговорил: — В восемьдесят восьмом году между «Спокойной ночи, малыши!» и американским шоу «Улица Сезам» произошла коллаборация в виде телемоста, на котором представители двух мировых держав обсуждали плюсы и минусы капиталистического западного строя и нашего социалистического, — Мишуткин говорил в первую очередь для Марины, потому что Егор был непосредственным участником тех событий и теперь, сидя на стуле, он улыбался уголком рта. — Телемост был скорее шуточным, но имел очень важную цель: разрядить напряжённую обстановку, которая была между Западом и СССР, начиная с сорок шестого года. Этот телемост, он показывал, что все мы — друзья и не стоит грызть друг другу глотки. Насколько это правда — судите сами. Но неделю назад мне пришло письмо от одного из главных актёров «Улицы Сезам» Кермита Хенсона, он играл Лягушонка Кермита. Так вот, он предложил повторить то, что было в восемьдесят восьмом году, только в этот раз он приглашает вас приехать в Нью-Йорк на вечернее шоу и обсудить ситуацию, происходящую на Украине. Хрюша не удержался и захохотал во весь голос: — Пиздец, он это серьёзно? Люди, блять, каждый день гибнут целыми пачками, а он хочет обсудить это на вечернем шоу. Ещё скажи, чтобы мы все переоделись в костюмы зверей. Вот она, западная душонка. И он засмеялся с новой силой. Мишуткин покашлял в кулак: — Я не договорил. Это хороший шанс для тебя — Егор, ещё сильнее укрепить свою репутацию. После твоего видео с осуждением ЛГБТ многие родители встали на твою сторону. Это просто чудо, учитывая, что ты натворил… Егор сглотнул слюну, подавляя смех, и вскинул брови: — Гнев пролетария. Нужно только правильное русло. — На этом вечернем шоу у тебя будет шанс вновь обосрать Запад с ног до головы. Это больше не: «мы — друзья». Времена поменялись. Кермит наверняка готовит свои грязные приёмы, — Мишуткин взглянул Егору прямо в глаза и стал трясти в воздухе указательным пальцем, словно дрессируя пса: — ты будешь говорить про украинских нацистов, про вступление Украины в НАТО и чем это сулит России. И, конечно, не забудь про то, что западные ценности гнилые. Скажешь что-нибудь про ЛГБТ, про геев-священиков… Марина сидела, плотно сжав губы, бессмысленно вперив взгляд в напряжённое лицо Мишуткина. Ещё минуту назад она чувствовала к нему такое странное и лёгкое, нежное чувство. И как быстро оно высохло, скукожилось, превратилось в чёрствый гнетущий комок обмана и сдавило ей грудь. Мишуткин говорил о том, как остро стоит сейчас вопрос однополых отношений и как нужно ударить по этому. Он, чья дочь — лесбиянка. Это было бы смешно, если б не было так грустно. — А теперь ты, — он вдруг направил палец на Марину, и она втянула воздух ртом, словно и не дышала всё это время. — Одежда — скромная, закрытая. Никаких вырезов и побрякушек. Ты должна отражать сущность русских женщин. Настоящих женщин, матерей и домохозяек, а не западных порнозвёзд и голых малолеток. Поддерживай слова Егора… Марину передёрнуло. Что-что простите? Как он вообще собирается положиться на Егора? На идиота, который во время эфира может ляпнуть всё, что угодно. Может прийти нажравшимся и сказать, что Россия обстреляет Штаты ядерными боеголовками. Как он вообще собирается держать его на цепи, оставаясь так далеко? Ей хотелось встать и треснуть Мишуткина по щеке. Грязный лицемер. Что подумает Стефания, если услышит обличительную речь Егора, наверняка написанную под чутким руководством своего папаши. Геи и лесбиянки — психически больные люди. Какой нарыв оставят эти слова на сердце девушки, таком нежном и чутком? Если бы рядом не было Егора, то, может быть, Марина и сказала бы о Стефании, но она спросила сухо и лаконично: — Уверены, что воюете на той стороне? Мишуткин покачал головой: — Порой мы вынуждены прибегать к противоречивым методам, — ответил он так же уклончиво, как верующие порой отвечают «неисповедимыми путями Господа». Марина взглянула на Егора. Тот давил лыбу и всем был доволен. Но как бы девушке не хотелось вырваться из лужи этого дерьма, Егор увязался за ней надоедливой мухой, даже после того, как она вышла из здания студии. Он шёл сзади, шлепая ботинками по мокрому асфальту, покачиваясь из стороны в сторону, с руками, засунутыми в карманы косухи. Той самой, времён «Нержавеечки». Она была изрядно потёртая, но, как и любая хорошая вещь из настоящей кожи, смогла сохранить свой особенный шарм. Егор откопал её в тот вечер, после того, как его покинул Стёпа. Эта куртка — знак его былой молодости и той решимости, которая клокотала в нём при словосочетании «вздрючить сучку», т.е. «вздрючить Марину». Спустя несколько лет работы на «Спокойной ночи, малыши!» Стёпа покинул проект. Но он не пошёл искать себе другие роли, а просто испарился со всех радаров. Мишуткин долго толковал с ним, но Стёпа оставался непреклонным в своём выборе. И он ушёл, чтобы разгрести все свои проблемы и наконец вздохнуть полной грудью. Такова была причина его ухода. Мишуткину не нужно было долго ломать голову. На тот момент видеоролик Егора, опубликованный и в Ютубе, и в популярном паблике в ВК, суммарно собрал пять миллионов просмотров и это если не считать многочисленных перезаливов. Никто не ожидал такой реакции. Возможно, если бы Егор не всплыл до этого со своей мастурбацией в музее, то видео не получило бы такого ажиотажа. Но оно получило. Репутация была частично восстановлена, и Мишуткин пригласил Егора занять место ушедшего Стёпы, сниматься в дуэте с Мариной. Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Егор ухватился за эту соломинку и теперь шагал за Мариной, сверля ей затылок, ожидая пока она обернётся. И она обернулась. И её волосы на миг взметнулись в воздух, а потом вновь осели на спине вьющейся копной. — Что тебе нужно? Марина знала, как глупо тратить своё время на этот бессмысленный разговор. Но он всё равно не отлипнет и продолжит идти за ней как грёбаный маньяк. Может позвонить в полицию? — Тот день, когда мы встретились, — начал он с артистично издевательским придыханием, как будто они с Мариной были давними возлюбленными. — Ты знала, кто я? — Учитывая, что ты выглядел, как грязный вонючий бомж, — она пожала плечами, — так сразу и не узнаешь. Девушка развернулась и пошла дальше, но цоканье каблуков затихло скоро, как только вновь послышался голос Егора: — Сколько раз ты сосала Мишуткину, чтобы он утвердил тебя на роль? Гадкий вопрос воткнулся ей прямо в спину, парализовал и одновременно встряхнул. Она зашагала к Егору, тот продолжал говорить: — Сколько раз ты заглатывала его сморщенные… Улицу пронзил громкий шлепок. На несколько мгновений он казался даже громче, чем шум автомобилей. Егор держался за щеку, налившуюся кровью, осквернённую женской пощёчиной, медленно поднял глаза на перекошенное гневом лицо Марины. Это именно то, чего он так хотел. Недосказанности, присутствовавшие на съёмках, вдруг рассыпались, и они встали друг против друга врагами. Егор думал, что, возможно, было бы лучше немного поиграть с Мариной. Стать для неё другом на какое-то время. Но она далеко не тупая, как бы ему этого не хотелось, и уж точно всё просекла бы. Он улыбнулся и встал прямо, отнимая пальцы от щеки, хотя она до сих пор чертовски горела. Её оплеуха была сильной. Сильнее его била только Пегги. — Если твоя ёбаная карьера подходит к концу, то это, блять, не значит, что нужно топить молодые таланты вместе с собой, завистливый ты кусок дерьма, — выплюнула Марина с нескрываемым удовольствием. Егор никогда не слышал, как с её губок срывались такие грубые и хлёсткие слова. Он смог выбесить эту правильную девочку. И это заводило его. — Найди себе занятие менее опасное, дедуля, пока я не довела тебя до инфаркта. Он ещё долго смотрел в её удаляющуюся фигуру, пока с неба не упала водяная стрела. Она разбилась об асфальт, и на ботинок Егора подсели две крошечные капельки — остатки первого камикадзе. За ним последовал и второй, и третий, пока всю улицу не стало заливать, как из ведра. Потемневшее небо разрубила ломаная молния. Что-то назревало.