Глава 120. Последние подготовки перед трехлунной ночью. Часть 1

Глава 120. Последние подготовки перед трехлунной ночью. Часть 1

Осталось 30 дней до Трехлунной ночи.

Путь до дома Шторм прошёл в полузадумчивом состоянии, одновременно переговариваясь с Властой насчёт их отношений. Было ясно, что он серьёзно влип, решив начать эти отношения, а разорвать их теперь было никак нельзя. Его моральный компас не позволял так поступить с Властой и их будущими дракончиками. И из этого складывалась ещё одна проблема, о которой он совершенно не задумывался, пока Власта сама не упомянула. Прямо сейчас он — Король радужных драконов. А это значит, что Власта — его… Успокаивало Шторма лишь то, что ночная драконесса не имела ни капли жажды власти и скорее сбросила бы все заботы на кого-нибудь другого, чем взяла ответственность на себя. — Так вот где ты живёшь! Не дворец, конечно, но впечатляет. Мне нравится! — высказала своё мнение Власта, приземляясь на платформу у одного из самых огромных домов на дереве. — Ты ведь и так видела его… — недоумевал Шторм, глядя на свой, так сказать, особняк. — Видеть вживую — это совсем не то же самое, что через чужие глаза, — тут же ответила Власта, проходя внутрь. — Наконец-то! — раздался полный раздражения и тревоги голос. — Я очень за вас волновалась! Особенно за тебя, Шторм! Лезть в пасть к врагу, никому ничего не сказав! Ты совсем голову потеряла! — Всё же закончилось хорошо, — спокойно ответил Шторм, наблюдая, как красно-оранжевая мордочка Голубоглазки окрашивается в привычный голубоватый оттенок. — Здесь ничего не случилось? Всё на месте? — Да, я бы сразу сообщила по Единству, если бы что-то произошло. — Голубоглазка и Шторм направились к стене, в которой был скрытый проём и потайной сундук со всеми драгоценностями. — Шторм, где здесь… — привлекла внимание Власта, приоткрывая сумку и показывая содержимое. — Неси к остальным яйцам! Там для них хорошее, уютное и тёплое гнёздышко! — Шторм на ходу надевал браслет. — К остальным… — прошипела ночная с недовольством. — Да, к остальным! — Шторм не обратил внимания на её тон, и они все втроём вошли в комнату с гнёздом. — Каждое яйцо очень важно для меня, и наши с тобой — не исключение! На тёплом уютном гнезде лежали три яйца цвета моря, одно — цвета оранжево-красного пламени, а после того как Власта, несмотря на всё своё недовольство, добавила ещё два яйца цвета звёздной ночи, их стало в общей сложности шесть. — Кто бы мог подумать, что ты, Шторм, окажешься собирательницей яиц! — в шутку сказала Голубоглазка. Шторм растянул пасть в подобии улыбки, но смех вышел пустым. Голубоглазка, кажется, этого не заметила. Она уже возилась с гнездом, подтыкая мох под яйца, чтобы те лежали ровнее. Власта наблюдала за ней с прищуром, но не вмешивалась. А Шторм стоял и смотрел на шесть яиц. Шесть маленьких жизней, которые ещё даже не начались. И именно от этого что-то внутри сжалось. Он вспомнил мать. Вспомнил сестёр — тех, кого уже не вернуть. Их совсем маленькие мордочки, их голоса, их смех, который теперь существовал только в его памяти. Время, когда всё было хорошо. Когда все были живы. Счастливы. Ни одно из этих яиц не повторит ту судьбу. Они заслуживают мир получше. Без войны. Без крови на когтях. Без того, через что прошёл я. Но чтобы построить такой мир, нужно было разобраться с тем, что есть сейчас. А сейчас было… много всего. Шторм закрыл глаза. «Тёрн.» Он не обращался к ней через Единство уже… давно. С тех самых пор. С того дня, когда узнал, что она сделала. Злость не ушла. Она просто осела, как ил на дне реки, и теперь лежала там. «Тёрн», — повторил Шторм мысленно, слегка нервничая перед предстоящим разговором. — «Это я… Шторм. Ты свободна? Можем поговорить?» Тишина. Долгая и звенящая, она казалась бесконечной. Он почти решил, что Тёрн его либо заблокировала, либо проигнорировала, либо попросту не услышала. А потом — всплеск удивления, короткий, как вспышка. И голос Тёрн, сухой и колючий: «О. Шторм. Какая неожиданность.» Пауза. «Дай угадаю. Это Сталагмит тебе велел со мной поговорить?» В её мысленном голосе было что-то такое — не совсем обида, но близко. Как шип, который торчит наружу, чтобы никто не подошёл слишком близко. «Нет», — ответил Шторм. И это была правда. — «Нам нужно поговорить. По поводу многого. И по поводу Сталагмита тоже.» Снова тишина. На этот раз она длилась ещё дольше, и Шторм уже начал считать удары собственного сердца, когда Тёрн наконец ответила: «Лети к южной окраине деревни.» Шторм моргнул. «Ты… там? Что ты делаешь на окраине?» «Увидишь.» И всё. Связь не оборвалась — Тёрн просто замолчала, давая понять, что разговор окончен. По крайней мере, эта его часть. Шторм открыл глаза. Голубоглазка всё ещё хлопотала у гнезда, а Власта расположилась у стены, обвив хвостом задние лапы, и рассматривала комнату — словно прикидывая, что можно переставить и переделать. — Мне нужно уйти, — сказал Шторм, направляясь к выходу. — Куда? — Власта тут же переключила на него внимание. — Поговорить с Тёрн. — Шторм остановился в дверном проёме, полуобернувшись. — Располагайся пока. Голубоглазка покажет, где что. Всё-таки… это теперь твой новый дом. — Наш дом, — поправила Власта. — Наш, — согласился морской, потому что спорить с ночной драконессой, которая только что доверила тебе свои яйца, было бы верхом глупости. — Наш дом. Я скоро вернусь. Власта фыркнула, но больше ничего не сказала. Голубоглазка бросила на Шторма быстрый взгляд — обеспокоенный, вопросительный, — но тоже промолчала. Шторм оставил двух драконесс наедине друг с другом и мысленно пожелал своему дому удачи. Она ему понадобится. Южная окраина деревни была не так далеко — если лететь напрямик, а не петлять по тропам. Шторм срезал путь через заросли лиан и вынырнул на небольшую поляну, где деревья расступались, уступая место каменистому участку, поросшему низкой жёсткой травой. И замер. На поляне стояли песчаные драконы. Несколько из них проверяли снаряжение, другие складывали в сумки какие-то свёртки. Всё это выглядело как отряд, готовый к долгому перелёту. А во главе всего этого стояла Тёрн. — Тёрн, — позвал Шторм, складывая крылья. Он оглядел отряд — арбалеты, сумки, дорожные припасы. — Что вы тут делаете? — Собираемся, — коротко ответила Тёрн. — Улетаем в Гнездо Скорпиона. Шторм кивнул. Это имело смысл — Тёрн была правительницей Гнезда, и ей приходилось разрываться между своими и Единством. Гнездо Скорпиона требовало внимания, управления, присутствия. Нельзя вечно править на расстоянии. Но потом Тёрн добавила — буднично, почти мимоходом, словно говорила о погоде: — И я думаю о том, чтобы покинуть Единство. Шторм уставился на неё. — Что? Тёрн не повторила. Она просто смотрела на него — прямо, без вызова, но и без извинений. Ждала. — Почему? — спросил Шторм, стараясь скрыть замешательство. Тёрн скользнула взглядом по своим воинам, потом снова посмотрела на Шторма. Качнула головой в сторону — прочь от поляны, к зарослям папоротников, где их не могли бы подслушать. — Отойдём. Шторм последовал за ней. Они прошли мимо двух песчаных стражей, которые проводили его любопытными взглядами, но ничего не сказали. Тёрн остановилась только тогда, когда между ними и отрядом оказалась стена из переплетённых лиан и широких листьев — каждый размером с драконье крыло. — Так почему? — повторил Шторм, когда они наконец остались наедине. — Почему так внезапно? — Это не внезапно, — Тёрн качнула головой. — Это во-первых. А во-вторых… скажи мне, Шторм. Какой мне смысл оставаться? — Есть смысл. И очень большой, — Шторм сделал шаг вперёд. — Ты столько сделала для Единства. Ты — одна из тех, на ком всё держится. Ты это знаешь. — Я так много значу, — Тёрн усмехнулась, — что мне даже не сообщили о переговорах с ночным королём. Шторм замер. — Откуда ты… — Неважно, — оборвала Тёрн. — Это было моё личное решение. Спонтанное. Я никому не говорил, потому что… мне нужно было самому разобраться. Понять, кто мне друг, а кто враг. Без чужих голосов в голове, без советов, без… — И что ты решил? — перебила Тёрн. Шторм помолчал. Потом ответил: — Пока что… Сталагмит мне кажется скорее вредителем. А Судьбокрыл — потенциальным союзником. — А мне начинало казаться, что вы со Сталагмитом стали как две песчинки в одной буре. Одна дунет — другая летит. — С чего ты так решила? — Шторм нахмурился. — Ты сам говорил, — Тёрн подняла коготь. — После того как залез к нему в голову, пытаясь исправить, ты сам сказал, что он оказался настоящим безумцем. Ты сам запретил всем его слушать. Но что сейчас? Ты вновь пустил его в Единство, чтобы он мог подслушивать разговоры. Вновь начал прислушиваться к его советам. И вновь тебя шатает из стороны в сторону, как пальму в бурю. — Откуда ты всё это знаешь? — изумился Шторм. — Я давно знаю близнецов. Сталактит — действительно очень хороший дракон. Жаль только, что его брат… — Тёрн не закончила фразу, но и не нужно было. — Его брат — это совсем другая история. У нас со Сталактитом очень хорошие отношения. К огромному невезению Сталагмита. Шторм кивнул. — Тогда всё. Теперь точно всё. Я больше не буду слушать Сталагмита. Ни его советов, ни его нашёптываний, ни… — И теперь ты будешь слушать короля Судьбокрыла? — спросила Тёрн. Без насмешки. Просто спросила. — Нет, — Шторм мотнул головой. — Но… иногда он может сказать что-то дельное. Помочь. Тёрн вздохнула. Громко, протяжно. Она посмотрела на Шторма, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не злость. Не обида. Сожаление. — Шторм. Послушай. Иногда полезно слушать мнение других. Советы. Чужой опыт. Но при этом надо думать и своей головой. — Я и думаю, — возразил Шторм. — Ты больше полагаешься на чтение мыслей, — Тёрн не отвела взгляда. — Ты читаешь, что дракон думает, и решаешь, что это и есть правда. Но мысли — это не правда, Шторм. Мысли — это то, что дракон думает прямо сейчас. Через минуту он может думать совсем другое. А кроме того… тебя слишком легко переубедить. И обмануть. — Именно поэтому мне нужен кто-то вроде тебя, — сказал Шторм. — Кто-то, кто скажет мне правду в лоб. Кто не будет… — Почему тебе обязательно кто-то нужен? — Тёрн перебила его с раздражением. — Ты слишком сильно полагаешься на чужое мнение. Слишком быстро меняешь решения. Слишком сильно полагаешься на чтение мыслей и Единство. Ты — Король радужных драконов, Шторм. Когда ты наконец научишься стоять на собственных четырёх лапах? Шторм не ответил. И не знал, что ответить. — Просто я дурак, — наконец не выдержал молчания Шторм. Слова вырвались сами, горькие и тяжёлые. — Я ничего не могу придумать сам. У меня есть идеи. Великие идеи. Но я не знаю, как их воплотить. Не знаю, как сделать правильно. Вдруг я ошибусь? Что, если всё испорчу? Что, если всё станет только хуже из-за меня? Он посмотрел на свои когти, вцепившиеся в землю. — Всё должно быть идеально. Безупречно. А я… Как мне это сделать? Я не могу остановиться. Я должен. Обязан. После всего, что натворил. Что пережил. После всех, кого потерял… Это всё ради Пиррии. Тёрн посмотрела на него — долго, с жалостью, которую даже не пыталась скрыть, — а потом развернулась и пошла к своему отряду. — Я понимаю, почему ты не хотел со мной говорить. Всё-таки я убила твою сестру. И после этого… навряд ли наши отношения вернутся к тому, что было. Шторм не стал возражать. Потому что она была права. И потому что ложь застряла бы у него в горле. Тёрн обернулась — вполоборота, так что он видел только один её глаз и линию челюсти. — Что я могу тебе посоветовать, Шторм — начни думать своей головой. Перестань полагаться на серьгу. И на всяких Сталагмитов. И на Судьбокрылов. Я понимаю, что ты хочешь сделать всё как лучше. Но иногда… приходится выбирать между плохим и плохим. И никакое чтение мыслей тебе в этом не поможет. — Ты правда уходишь? — тихо спросил Шторм. — Может, мы останемся союзниками, — ответила Тёрн. — Но состоять в Единстве я больше не буду. У меня накопилась куча собственных проблем в Гнезде Скорпиона. Проблем, которые не решатся сами собой, пока я торчу здесь. — Я понимаю, — кивнул Шторм. Тёрн уже сделала несколько шагов обратно к поляне, когда вдруг остановилась. — Шторм. — Да? — Ты знаешь о поджогах? Шторм моргнул. — О каких поджогах? Тёрн внимательно посмотрела на него. Затем резко кивнула в сторону своего отряда. — Летим со мной. Покажу. Заодно… — она сделала паузу и добавила: — Считай, что я официально вышла из Единства. Но мы можем и дальше сотрудничать как союзники. — Ну… Хотя бы так… — Шторм пошёл следом за ней.

***

Группа летела долго. Дождевой лес тянулся внизу — бесконечный, зелёный, живой. Кроны деревьев сливались в сплошной ковёр, из которого то тут, то там торчали особенно высокие стволы, словно сторожевые башни. А потом он увидел. Сначала — проплешину. Там, где зелёный ковёр обрывался, обнажая чёрное обугленное пятно. Два огромных дерева стояли мёртвыми скелетами — без листьев, без коры. Чёрные, как ночные драконы. Вокруг них ещё с десяток деревьев были опалены: листья побурели и скрючились, кора потрескалась и почернела с одной стороны, — но они стояли. Живые. Упрямо живые. Шторм снизился и приземлился рядом с одним из мёртвых стволов. Провёл когтем по обугленной коре — она рассыпалась в чёрную пыль. — Что здесь произошло? — спросил морской, широко раскрыв глаза. — Похоже, кто-то очень хотел поджечь Дождевой лес, — Тёрн приземлилась рядом, сложила крылья. — Но, как выяснилось, эти огромные деревья очень плохо горят. Слишком много влаги. Слишком толстая кора. Похоже, кто бы это ни затеял — мучился, мучился и в итоге бросил. Шторм обвёл взглядом поляну. Два мёртвых дерева. Десяток подпалённых. И всё. Лес вокруг стоял как ни в чём не бывало. — Это те безумцы, — уверенно заявил Шторм. — Те, что были в подчинении у моей сестры. Они грозились сжечь лес. — Похоже на то, — кивнула Тёрн. — Я не знал, что эти деревья так плохо горят, — пробормотал Шторм, касаясь ствола ещё раз. — Я тоже не знала, — Тёрн фыркнула. — Как-то не было повода их поджигать. — Она помолчала, потом добавила: — Я устраивала здесь засады. Две недели мои воины пытались поймать того, кто это сделал. Но кто бы это ни был — больше не появлялся. Мы нашли ещё несколько таких мест, — она махнула крылом куда-то на юго-восток, — но там тоже два-три дерева выгорели, и всё. Лес не дал себя сжечь. Шторм стоял среди тёмной золы и созерцал безжизненные остовы деревьев. — Почему мне никто ничего не сказал? — спросил он. — Ты со мной не разговаривал, Шторм, — констатировала песчаная. — Поэтому мне пришлось сообщить Радуге и Сталактиту. Но, похоже, Сталактит — или, вернее, Сталагмит — решил по какой-то причине утаить эту информацию. — Я не понимаю, — недоумевал Шторм. — Почему они мне ничего не сказали… — Теперь это твоя проблема, Шторм, — вместо ответов Тёрн лишь громоздила новые тяготы на его голову. — Поджоги. Безумцы. Судьбокрыл. Сталагмит. Яйца. Власта. Всё это — твоё. Я больше не стану думать за тебя. Если ты так жаждешь воплотить свою мечту — этот мир без войны, без крови, — тогда стань наконец тем, кем должен быть. Лидером. Настоящим. Не тем, кто мечется от одного советчика к другому, как дракончик, потерявшийся в буре. Её взгляд был устремлён прямо на него. В нём не было ни жалости, ни гнева. В нём таилась куда более пугающая сила — искренность. — Научись принимать решения. Плохие — тоже. Потому что хороших решений иногда просто не бывает, Шторм. Бывает только «плохо» и «ещё хуже». И ты должен уметь выбирать между ними, не разваливаясь на куски. Взять ответственность. Всю. На себя. И знать — знать в самой глубине своих костей — что ты не сможешь спасти всех. Никогда. Ни одна королева в истории Пиррии не смогла. И ты не сможешь. Но это не значит, что не нужно пытаться. Знай меру. Понимай, когда лучше отступить, а когда — шагнуть вперёд. Потому что если всё продолжится как прежде, то не только я потеряю веру в тебя. Другие тоже. Те, кто сейчас ещё верит. Те, кто ещё готов за тобой идти. И тогда королём станет не Шторм. Королём станет Судьбокрыл. Или Сталагмит. Или кто-то третий, о ком мы пока даже не подозреваем. И всё, что ты строил, — всё это рассыплется в прах или преобразится во что-то мерзкое. Тёрн развернулась и пошла к своему отряду. Песчаные драконы уже стояли в строю — молчаливые, ждущие. — Удачи, Шторм, — бросила Тёрн, не оборачиваясь. Она взмахнула крыльями. За ней — её воины. Один за другим они поднимались в воздух, как горсть песка, подхваченная ветром. Шторм стоял на обугленной поляне и смотрел, как они уменьшаются, превращаясь в золотистые точки. Слова Тёрн крутились в голове, не отпуская. «Ну что, мой король?» — раздался в сознании знакомый голос Орки, ехидный и тягучий. — «Тебя только что отчитали, как дракончика, который разбил чужое яйцо. Как ощущения? Приятно?» Шторм не ответил. «Ой, да ладно тебе. Она права, знаешь. Ты и правда тряпка. Но это же не новость, верно? Мы оба это зна…» Шторм заглушил морскую принцессу и задвинул её куда-то далеко, на самую окраину сознания. Орка взвизгнула от возмущения, но звук стал глухим, как крик из-под воды, а потом и вовсе затих. Тишина. Шторм расправил крылья и полетел домой. Но вместо того чтобы вернуться к Власте, вместо того чтобы зайти в комнату с яйцами и делать вид, что всё в порядке, он обратился к кое-кому другому. «Радуга», — позвал он через Единство. — «Ты одна? Можешь говорить?» Ответ пришёл мгновенно — яркий, как вспышка солнечного зайчика: «Шторм! Я у себя дома! Со Сталактитом! Заходи, если хочешь!» «Так даже лучше», — ответил Шторм. — «Лечу к тебе.» Дом Радуги стоял на одном из средних ярусов деревни — не слишком высоко, не слишком низко. Небольшой, но уютный: пара комнат, широкая платформа для взлёта, увитая цветущими лианами, и гамак, который Радуга, судя по всему, сплела сама из гибких побегов. Она жила одна — если не считать того, что Сталактит в последнее время гостил у неё так часто, что его присутствие стало чем-то вроде постоянной величины. Радуга встретила его у входа — маленькая, переливающаяся лилово-лаймовым, с широкой улыбкой на мордочке. — Шторм! — она подпрыгнула на месте, взмахнув крыльями. — Наконец-то! Я уже думала, ты забыл, что мы существуем! — Не забыл, — Шторм переступил порог. Сталактит сидел у дальней стены, разглядывая какой-то свиток. Он поднял голову, и его взгляд — прямой, как всегда, без тени дипломатии — уткнулся в Шторма. — Ты пришёл поговорить с моим братом? — спросил Сталактит без предисловий. — Можно и так сказать, — ответил Шторм. И тут же — как занавес, который сдвинули в сторону, — что-то изменилось в глазах Сталактита. Взгляд стал мягче. Осанка — ровнее. Движения — плавнее. Словно тот же дракон, но другой. — Шторм, — голос Сталагмита был спокойным и учтивым, как всегда. — Рад, что ты нашёл время. Что бы ты хотел обсудить? Шторм вздохнул. Глубоко. Набрал воздуха в лёгкие, как перед нырком в тёмную воду. — Сталагмит. Ты очень манипулятивный дракон. Тишина. Сталактит — нет, Сталагмит — моргнул. Один раз. Два. На его морде не дрогнул ни один мускул. — Ну… — начал Сталагмит, и в голосе мелькнула тень улыбки. — Это довольно прямое заявление. — Да, он такой, — вдруг выпалил Сталактит, как обычно бестактно. Пауза. Потом Сталактит, кажется, осознал, что только что подставил собственного брата, и его морда приобрела странное выражение — нечто среднее между «ой» и «ну а что, правда же». Сталагмит перехватил контроль обратно — мягко, без усилия. — Впрочем, — сказал он, и тон его стал чуть более серьёзным, — прежде чем мы продолжим эту… характеристику моей личности, могу я спросить? Это как-то связано с уходом Тёрн? Шторм прищурился. — Откуда ты знаешь, что она ушла? — Я наблюдателен, — Сталагмит слегка посмеялся — И у меня есть глаза. Точнее, глаза моего брата. Песчаный отряд, собирающийся на южной окраине, — это сложно не заметить. Кроме того, были и другие способы узнать эту информацию. Радуга тем временем погрузилась в Единство — Шторм заметил, как её глаза на мгновение остекленели, а чешуя пошла волнами бледно-голубого. Через секунду она вынырнула обратно. — Тёрн действительно ушла, — сказала Радуга, и её обычная весёлость чуть потускнела. — Вместе с ней — ещё несколько драконов из её отряда. Их больше нет в Единстве. — Я знаю, — кивнул Шторм. — Я разговаривал с ней. Только что. Именно поэтому я здесь. Он не успел договорить. — Письма, — сказал Сталагмит. Шторм осёкся. — Что? — Всё дело в письмах, — повторил Сталагмит тише, задумчивее. — Я полагаю, что её уход связан не только с разочарованием в тебе, Шторм. Хотя и это, безусловно, сыграло свою роль. Но есть кое-что ещё. — Какие письма? — Шторм переглянулся с Радугой. Та выглядела такой же растерянной. — Я понятия не имею, о чём он говорит, — подтвердила Радуга, разведя крыльями. Сталагмит изобразил на морде Сталактита выражение мягкого удивления — брови чуть приподняты, голова слегка наклонена. — Вы не знали? — он помолчал, словно давая им время осознать. — Тёрн уже долгое время получает письма. От некоего… неизвестного дракона. Мы со Сталактитом обратили на это внимание некоторое время назад. И мне подумалось — не мог ли её уход быть связан с содержанием этих посланий? — Что за дракон? — Шторм сделал шаг вперёд. — Что в письмах? — Вот тут, — Сталагмит поднял коготь, — я могу предложить кое-что лучше слов. Мой брат… скажем так, воспользовался удачным моментом и запомнил содержание пары свитков. Если вы готовы — я могу показать. Шторм посмотрел на Радугу. Та кивнула. — Показывай. Сталагмит закрыл глаза. Через Единство потянулась нить воспоминания — тонкая, подрагивающая, как отражение в неспокойной воде. И Шторм погрузился. Воспоминание было нечётким по краям — словно кто-то смотрел на мир сквозь мокрое стекло. Рябь пробегала по картинке, как круги по воде, и цвета то вспыхивали ярче, то блёкли. Сталактит стоял у входа в одну из палаток. Рядом — стол, заваленный свитками и картами. Тёрн только что была здесь, но отошла. Шторм слышал её голос снаружи, приглушённый расстоянием: она разговаривала с Папоротником о чём-то, связанном с патрулями. На столе, среди прочих свитков, лежал один — развёрнутый, придавленный камнем. Сталактит скользнул взглядом по нему — и замер. Почерк был аккуратным. Ровным. Незнакомым. Рябь усилилась, и буквы на мгновение расплылись, но потом снова собрались в слова: «…ты подвергаешь себя опасности, оставаясь в этом союзе. Ты становишься целью. Не для одного врага — для многих. Те, кто стоит рядом с тобой сейчас, не смогут тебя защитить, когда придёт время. А оно придёт. Это не угроза. Это предсказание. Неминуемое. Я не прошу тебя предавать. Я прошу тебя отстраниться. Пока не поздно. Пока ещё можно уйти, не потеряв ничего. Промедление будет стоить тебе дороже, чем ты думаешь.» Подписи не было. Рябь снова прошла по воспоминанию — сильнее, чем раньше, — и картинка сменилась. Другой день. Другой момент. Тёрн снова отошла — на этот раз ненадолго, буквально на пару шагов, чтобы окликнуть кого-то из своих воинов. Свиток лежал на камне, свёрнутый наполовину. Сталактит развернул его — быстро, воровато, одним движением когтя. Тот же почерк. Та же рябь по краям воспоминания. «…это точно плохо кончится. Я вижу это так же ясно, как ты видишь солнце над пустыней. Единство — не то, чем кажется. Его основа трещит. Тот, кто стоит во главе, не способен удержать то, что строит. Он разрушит всё сам — своими же когтями, своей нерешительностью, своим страхом. Отстранись. Вернись в своё Гнездо. Защити тех, кого ещё можешь защитить. Это не слабость — это мудрость. Будущее неминуемо. Но твоё место в нём — не среди руин.» Подписи снова не было. Рябь поглотила картинку целиком, и воспоминание растворилось. Шторм открыл глаза. Он стоял в доме Радуги, и мир вокруг был прежним — деревянные стены, запах цветов, тёплый свет, пробивающийся сквозь листву. Но что-то внутри него стало холоднее. — Не верю, — сказал Шторм. Тихо. Почти шёпотом. — Тем не менее, — Сталагмит открыл глаза Сталактита и посмотрел на Шторма с выражением спокойного сочувствия. — Эти письма существуют. И содержание их весьма… красноречиво. — Он помолчал, давая словам осесть, а потом добавил: — Скажи мне, Шторм. Кто из известных нам драконов любит говорить о будущем? О предсказаниях? О неминуемости? Шторм не ответил. Но ответ уже стоял у него в голове. — Быть может, — продолжил Сталагмит мягко, — у нашего ночного короля нет никакого дракона, способного видеть будущее. Быть может, все эти «пророчества и видения будущего» — не более чем удобный инструмент. Способ дурачить остальных. Управлять ими. Направлять. Судьбокрыл умён. Очень умён. И он прекрасно понимает, что дракон, который «знает будущее», — это дракон, которого слушают. Которому подчиняются. Которого боятся. Шторм молчал. Мысли ворочались в голове. Это возможно, — признал он про себя. Вполне возможно. Судьбокрыл мог… — А зачем конкретно ты пришёл к нам, Шторм? — вдруг спросила Радуга. Её голос — лёгкий, но на этот раз без обычной игривости — вытащил его из водоворота размышлений. Шторм моргнул. И вспомнил. — Пожар, — сказал он. — Поджоги в лесу. Тёрн показала мне обугленные деревья на юге. Почему мне никто не сообщил? Радуга наклонила голову, и её чешуя на мгновение стала оранжево-фиолетовой — цвет замешательства. — Я думала, Сталагмит передал это Папоротнику, — сказала она. — А Папоротник должен был доложить тебе. — Похоже, донесение просто затерялось, — добавил Сталагмит с ноткой сожаления в голосе. — Цепочка оказалась слишком длинной. Мне следовало проконтролировать. — Почему вы не обратились ко мне напрямую? — Шторм посмотрел на них обоих. — С Тёрн — понятно, мы давно не разговаривали. Но вы? Почему? — Я думала, ты был занят, — виновато ответила Радуга. — Не хотелось досаждать тебе и приносить проблемы с психами. Теперь мы знаем, что дождевой лес так просто не сгорит, и если бы понадобилось и ты действительно переживал по этому поводу, я бы рассказал тебе. Шторм уже собирался уходить — развернулся, сделал шаг к выходу, — но остановился. Мысль пришла не сразу. Она зрела где-то на задворках сознания с того самого момента, как он услышал голос Сталагмита в теле Сталактита. С того момента, как увидел, как легко один брат подменяет другого. Как плавно Сталагмит перехватывает контроль — слово за словом, жест за жестом. Как незаметно он направляет разговор туда, куда хочет. Шторм повернулся обратно: — Сталактит. Смена произошла — резкая, как щелчок. Глаза стали жёстче, осанка — небрежнее. — Чего? — буркнул Сталактит. — У меня к тебе вопрос. Бывают ли моменты, когда Сталагмит… мешает? Находясь в твоём теле? — Ну… — он замялся, и это было настолько непохоже на него, что Шторм понял: попал в точку. — Он мой брат. Я его люблю. Но… бывают моменты… — Тогда вот что я предлагаю, — начал Шторм делиться мыслями. — Я думал об этом. Долго думал. Я не имею права отнимать жизнь. Но Сталагмит… — он посмотрел на Сталактита, — он манипулирует. Всеми нами. Мной. Тобой. Радугой. Он делает это красиво, учтиво, с улыбкой и мудрыми словами. Но он это делает. Смена. Сталагмит вернулся — мягко, как тень. — Я даю советы. И делаю всё ради Единства. Ради общего блага, — поспешил оправдаться небесный. — Я не буду тебя слушать, — Шторм поднял лапу и взялся за голову. — Не сейчас. — Он повернулся к Радуге. — Ты просила меня об этом раньше. Не раз. Я тогда не послушал. Теперь — послушал. Радуга замерла. Её чешуя медленно наливалась тёплым золотистым. Шторм снова посмотрел на Сталактита — или Сталагмита, кто бы сейчас ни был у руля. — Я предлагаю усыпить Сталагмита. Погрузить его в сон. И будить только тогда, когда нужно поговорить с ним лично. — Могу я узнать причину? — спросил Сталагмит так же спокойно, как обычно. Ни тени обиды. Ни тени страха. Просто вопрос. — Причина простая, — ответил Шторм. — Ты манипулятор. И я не знаю, когда ты говоришь правду, а когда лжёшь. Никогда не знал. И устал пытаться разобраться. Сталагмит молчал. Секунду. Две. Три. — Я хочу только помочь, — сказал он тихо. Но Сталактит — где-то внутри, за этим вежливым фасадом — уже кивал. — Я согласен, — сказал Сталактит, прорвавшись на поверхность. Грубо, без церемоний. — Давно пора. Радуга кивнула. Молча. Но её чешуя сияла таким ярким изумрудным, что казалось — она светится изнутри. Сталагмит вернулся в последний раз. Его голос был спокойным — безупречно спокойным. — Зря ты послушал Тёрн, Шторм. Это приведёт к куче проблем. Ты лишаешь себя единственного дракона, который видит картину целиком. Но… — он помолчал, — даже когда это случится, я всё равно буду готов помочь. Когда меня разбудят. Шторм ничего не сказал. Он просто сосредоточился. Сталагмит замолчал на полуслове. Глаза Сталактита закрылись на мгновение, а потом открылись снова. И в них уже не было той мягкой, обволакивающей глубины. Только Сталактит. Только он. — Готово, — сказал Шторм. — Теперь, чтобы разбудить его, тебе нужно обратиться к нему мысленно. Позвать. А чтобы усыпить — приказать ему спать. Сталактит моргнул. Посмотрел на свои лапы. Пошевелил когтями. На его морде проступило странное выражение — словно он впервые за долгое время ощутил, что тело принадлежит только ему. — Сталагмит, — позвал он мысленно. И тут же — Шторм увидел это по глазам — что-то шевельнулось внутри. Мягкое. Знакомое. — Спи, — сказал Сталактит. И оно ушло. Сталактит попробовал ещё раз. И ещё. Каждый раз — вызов, короткий контакт, приказ. Как задвижка на двери. Отодвинул — открыто. Задвинул — закрыто. — Работает, — сказал Сталактит. И на его морде появилось выражение, которого Шторм не видел раньше. Облегчение. Настоящее, неподдельное облегчение. — Три луны, это работает. — Шторм, — Радуга вдруг тронула его за крыло. — Пойдём со мной. На минуту. Они вышли на платформу перед домом. Радуга остановилась у края и повернулась к Шторму. Её чешуя переливалась — лиловый, лаймовый, изумрудный, — и в её глазах блестело что-то, чего она обычно не показывала. — Спасибо, — сказала она. Просто. Без шуток, без подпрыгиваний, без обычной лёгкости. — Пока Сталагмит сидел внутри Сталактита… Скажем так… Это мешало, — закончила она. И не стала продолжать. Шторм кивнул. Он понимал. Не нужно было объяснять, каково это — пытаться быть рядом с кем-то, зная, что за его глазами всегда может оказаться кто-то другой. Кто-то, кто слушает. Наблюдает. Оценивает. — Не за что. Шторм уже расправил крылья, готовый взлететь, когда Радуга вдруг сказала: — Шторм. Подожди. Он обернулся. Радуга стояла, склонив голову набок, и её чешуя медленно окрашивалась в тёмно-синий — цвет, который Шторм видел у неё крайне редко. — Те воспоминания, — задумалась Радуга. — Которые показал Сталагмит. Письма Тёрн. — Что с ними? — Когда мы погрузились в них… — Радуга подбирала слова, вспоминая свою прошлую жизнь. — Ты заметил рябь? — Заметил, — кивнул Шторм. — Воспоминания Сталактита. Он подглядывал второпях, наверное, поэтому… — Нет, — Радуга покачала головой. — Не поэтому. Я видела воспоминания Сталактита раньше. Много раз. Они бывают резкими, грубыми, обрывочными — он вообще не самый внимательный наблюдатель. Но эта рябь… она другая. Как будто… — она замялась. — Как будто воспоминание подменили. Или подправили. Понимаешь? Шторм уставился на неё. — Можно ли подменять или редактировать воспоминания в Единстве? — спросила Радуга прямо. Шторм открыл пасть — и закрыл. Он не знал. Никогда об этом не задумывался. Единство было его созданием, его идеей, его… Но знал ли он все его возможности? Все его уязвимости? Те, кто на самом деле создавали Единство, ушли. — Я… не уверен, — признал Шторм. — Теоретически… если кто-то достаточно хорошо понимает, как работает связь… если кто-то умеет формировать мысленные образы с достаточной точностью… Он замолчал. Мысль была неприятной. Очень неприятной. Если Сталагмит мог подделать воспоминания — значит, письма могли никогда не существовать. А если письма существовали — значит, кто-то целенаправленно разрушал Единство изнутри. И в обоих случаях Шторм не знал, кому верить. — Нам нужно это проверить, — нервно произнес Шторм.

Осталось 29 дней до Трехлунной ночи.

Пятнышко начала просыпаться с тяжёлой головной болью. Мир вокруг плыл мутными пятнами, и маленькая земляная принцесса никак не могла понять, где она очутилась. Первое, что она осознала — холод. Потом — тяжесть. Цепи обхватывали её лапы, шею и крылья, прижимая к каменной стене так плотно, что едва удавалось пошевелить даже кончиком хвоста. Намордник из грубого железа сдавливал челюсти, не позволяя раскрыть пасть. Когда сознание более-менее пришло в норму, Пятнышко охватил ужас. Она попыталась позвать на помощь, но из-под намордника вырвалось лишь жалкое приглушённое мычание, тут же растворившееся в сыром воздухе подземелья. Пятнышко попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Она с братом Корнем и ещё несколькими земляными драконами отправились в лес по ягоды. Корень ворчал, что это занятие для дракончиков, но всё равно пошёл — он никогда не отпускал сестру одну. Потом были деревья, чьи-то голоса — и провал. Словно кто-то одним ударом вырубил её, а она даже не успела опомниться. «Где Корень? С ним всё в порядке?» Пятнышко крепко зажмурилась, пытаясь подавить панику. Корень — хороший боец. Сильный. Упрямый. С ним точно всё должно быть хорошо. Он наверняка уже поднял на крыло половину королевства, чтобы найти её. «Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо.» Внезапно из дальнего угла донёсся лёгкий смешок — тихий, почти нежный, но от него по хребту Пятнышко пробежал ледяной холодок. Она замерла, вжимаясь в стену. Её взгляд метнулся по тёмному помещению. Каменные стены, факелы, бросающие неровные тени — и в углу то, на что она поначалу не обратила внимания. Тёмно-зелёная маска из какого-то необычного металла, тускло поблёскивающая в свете огня. Маска просто висела в воздухе. А потом она двинулась. Пятнышко издала сдавленный звук, когда маска поплыла к ней через всё помещение. Поначалу казалось, что она левитирует сама по себе. Но когда маска приблизилась на расстояние вытянутой лапы, Пятнышко разглядела сквозь слабый свет факелов то, чего раньше не замечала: два зелёных глаза, смотрящих из-под металла, как болотные огоньки. А потом из-под маски начало проступать тело — чешуя меняла цвет, переставала сливаться с тёмным окружением. Красная, оранжевая, с черным на верхней части. Зеленоватые с оранжевым пластины на шее и груди. Тело было вытянутым, гибким, изящным — и большим. Гораздо больше, чем Пятнышко. Это был радужный дракон — Пятнышко была уверена в этом. За свою жизнь она видела не так много радужных, но этот был самым странным из всех. Его чешуя не переливалась и не играла оттенками — она застыла в своих красно-оранжево-чёрных тонах. Совершенно не свойственные радужным цвета, и больше походил на странного небесного. — Добро пожаловать, — произнёс дракон странным голосом — одновременно мягким и скрежещущим. — Сестра королевы Ибис, если я не ошибаюсь? Какая честь для моей скромной обители. Он сделал широкий жест лапой, обводя каменное подземелье так, словно это был тронный зал. — Позволь представиться. Спектр. Пятнышко моргнула. «Спектр?» Она попыталась вспомнить, слышала ли когда-нибудь это имя. Оно не было похоже ни на имена земляных, ни на имена небесных или морских. Странное, непонятное слово. Спектр наклонился к ней, и Пятнышко инстинктивно отшатнулась — насколько позволяли цепи, то есть почти никуда. Его когтистая лапа мягко взяла её за морду, повернула влево, потом вправо. Затем он начал нюхать её. — Какая ты… — Спектр отступил на полшага, рассматривая её. — Миленькая. Маленькая для своего возраста, да? Но это придаёт тебе особое очарование. Такие аккуратные рожки. Такие большие глаза. Ибис, должно быть, очень тебя любит. Его голос был почти ласковым. Почти. А потом что-то изменилось. Пятнышко не поняла, что именно он уловил — может быть, дрожь в её теле, может быть, запах, может быть, что-то ещё, — но в одно мгновение его капюшон раскрылся с резким шелестом, развернувшись во всю ширину. На перепонках вспыхнули яркие, агрессивные узоры, кричащие об опасности. Зелёные глаза за маской сузились, и вся мягкость мгновенно исчезла из его голоса. — Почему ты меня боишься? — прошипел радужный, ударяя хвостом по каменному полу, а потом повысил голос до рёва. — Чего ты боишься?! Я что, сделал тебе что-то плохое? Я причинил тебе боль? Пятнышко замычала сквозь слёзы и отчаянно замотала головой, насколько позволяли цепи. — Я угрожал тебе? Нет! Я был вежлив! Я был гостеприимен! — Спектр метался перед ней, его когти скрежетали по камню. — Так к чему этот страх? Зачем он? Он бесполезен! Он — помеха! Он — болезнь тела! Он резко остановился. Капюшон за ушами медленно сложился. Дракон сделал глубокий вдох, и когда он снова заговорил, его голос был спокоен — настолько спокоен, что это пугало ещё больше. — Прости. Прости меня. Тебе нет причин бояться. Совсем нет. — Он присел перед ней, опустив голову почти на уровень её глаз. — Потому что у нас — у «Единства» — великая цель. Ты хочешь выслушать? Пятнышко смотрела на него, не двигаясь. — Хочешь услышать нашу цель? — повторил радужный, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то почти детское. Он подался вперёд, и его глаза за маской стали широкими, блестящими, как у дракончика, который торопится показать свою любимую игрушку. Но чешуя его не изменила цвета — ни на оттенок. Всё тот же красный, оранжевый, чёрный. Боясь снова разозлить его, Пятнышко кивнула. Спектр рассмеялся — радостно, звонко, как будто она только что согласилась на самое чудесное приключение в мире. — У нас великая цель. — Он поднялся и начал расхаживать перед ней. — Объединить разумы всех драконов. Всех. Каждого. Окончить все войны. Установить мир во всей Пиррии — настоящий мир. Не перемирие, не договор, который можно нарушить, а абсолютный, нерушимый мир. Всё, что нам для этого нужно — согласие всех королев. Он отошёл к дальней стене, развернулся и посмотрел на неё. — Представь, — заговорил Спектр ещё мечтательней. — Представь мир, в котором драконы имеют общий разум. Где тело — всего лишь инструмент. Где ты есть я, а я есть ты. Мир, где разум превыше тела. Где все — часть одного целого, свободные от слабостей плоти. Ты понимаешь, что это значит? Больше никакого голода! Никакой боли! Никакой смерти! Его голос нарастал, набирая силу с каждым словом. — Смерть — это слабость тела. Тело стареет, тело ломается, тело предаёт. Но разум! Разум — вечен! Если разум свободен от оков плоти, если он соединён с другими разумами в единую паутину, в единое живое существо — он бессмертен! Спектр взмахнул крыльями. — Представь — ни одна мать больше не потеряет дракончика! Ни один дракончик не останется сиротой! Братья и сёстры всегда будут рядом! Потому что нет разделения! Нет «я» и «ты»! Есть только «мы»! Одно великое, бесконечное «мы»! Его глаза горели. Пятнышко видела это даже сквозь прорези маски — зелёное пламя, не имеющее ничего общего с теплом. Это был огонь, который не грел, а пожирал. — Войны! — Спектр резко остановился и ткнул когтем в её сторону. — Войны существуют, потому что драконы разделены. Потому что один дракон не может по-настоящему понять другого. Небесные ненавидят морских. Земляные воюют с ледяными. Ночные прячутся в тени и считают себя лучше всех остальных. И почему? Потому что каждый заперт в своей маленькой черепной коробке! В своём жалком, ограниченном, одиноком разуме! Он подошёл к ней вплотную. — Но Единство, — прошептал дракон — тихо, однако этот шёпот был громче любого крика, — Единство исправит это. Единство — это не просто идея. Не философия. Не религия. Спектр поднял лапу и лёгким, почти торжественным движением коснулся когтем её лба. — Это следующая ступень развития всего драконьего рода. Он отступил и снова начал ходить — но теперь его шаги были неровными, дёргаными. — Мы построим города! Не из камня и дерева — из мысли! Целые миры внутри общего разума! Библиотеки, в которых будет жить каждое воспоминание каждого дракона, когда-либо существовавшего! Мы будем творить реальность! Мы станем чем-то большим, чем драконы, большим, чем творцы! Мы станем всем! Его капюшон снова раскрылся — не от злости, а от возбуждения, от восторга. Он запрокинул голову и расправил крылья, и в этот момент выглядел так, словно вот-вот взлетит прямо сквозь каменный потолок. — И снаружи — снаружи мы преобразим Пиррию! Весь континент! Каждый остров! Мы превратим пустыни в цветущие земли! Мы поднимем горы там, где сейчас равнины! Потому что когда тысячи разумов работают как один — нет ничего невозможного! Ничего! Он резко развернулся к ней, и Пятнышко увидела, как его лапы дрожат — не от страха, а от нетерпения. От жажды. Зелёные глаза за маской были распахнуты так широко, что вокруг радужки виднелись белки. — А знаешь, что самое прекрасное? — Он наклонился к ней, и его голос стал едва слышным, почти интимным, будто он раскрывал ей самую важную тайну. — Каждый дракон в глубине души этого хочет. Каждый дракон устал быть одиноким. Устал от страха. Устал от непонимания. Каждый дракон мечтает о том, чтобы его по-настоящему поняли. И Единство — это ответ. Единство — это дом, в который все мы вернёмся. Он выпрямился и раскинул лапы в стороны. — Осталось только убедить королев. Всего лишь. Такая мелочь. — Его тон стал деловитым. — Твоя сестра Ибис — королева земляных. И мне нужно, чтобы она поняла. Чтобы приняла Единство. Добровольно. Искренне. Ты ведь поможешь нам? Пятнышко смотрела на него. Её сердце колотилось так громко, что она была уверена — он его слышит. Спектр медленно поднял лапу и когтем подцепил крепление намордника. Механизм щёлкнул, железо слегка ослабло, и Пятнышко наконец смогла разжать стиснутые челюсти. Она сделала дрожащий вдох, потом ещё один. — Ну? — произнёс дракон почти нежно. Пятнышко открыла рот. Она собиралась сказать «да». Она знала, что должна сказать «да». Любой здравомыслящий дракон на её месте сказал бы «да» этому большому, непредсказуемому, безумному радужному и не злил бы его снова. Но вместо этого из её горла вырвалось: — Где мой брат? Тишина стала другой. Спектр не двигался. Совсем. Он стоял так неподвижно, что Пятнышко на мгновение решила — может, он не расслышал. Может, ей повезёт. Не повезло. Он двинулся так быстро, что она даже не успела зажмуриться. Его лапа — большая, когтистая — обхватила её морду, и в следующую секунду затылок Пятнышко с глухим ударом врезался в каменную стену. Не сильно. Ровно настолько, чтобы в голове загудело и перед глазами поплыло. Потом давление усилилось. — Ч т о? — выдохнул Спектр тихо. Очень тихо. Гораздо тише, чем когда кричал. Пятнышко замычала. Камень давил в затылок, его когти давили в морду, и от этого сдавленного, беспомощного положения слёзы хлынули сами собой. — Что ты сказала мне?! — его голос поднялся на тон, потом ещё на один. — Я — я! — пришёл сюда по поручению самого Шторма! Я снизошёл до диалога! До сотрудничества! С тобой, малявка! Я говорил с тобой! Я объяснял тебе! Я тратил на тебя своё время! Он резко нажал сильнее, и Пятнышко задёргалась в цепях. — А ты! — он уже почти кричал, и его угрожающий капюшон раскрылся во всю ширину. — Ты задаёшь мне вопрос про своего брата?! Я спросил тебя! Простой! Вопрос! Поможешь ли ты убедить Ибис?! Это так сложно?! Это требует такого умственного напряжения?! — Пожалуйста, — просипела Пятнышко, — мне больно, пожалуйста… — Больно! — Спектр разжал лапу и отступил на шаг, дыша неровно, рывками. — Больно ей! Конечно больно! Я слышу! Пятнышко сглотнула. По щекам текли слёзы. Затылок саднил, и во рту появился привкус крови — должно быть, прикусила язык от удара. — Помогу, — прошептала она. — Помогу, я согласна, только пожалуйста… — Прекрасно, — Спектр произнёс это, и его голос снова стал спокойным. Он присел перед ней, взял её переднюю лапу в свою — и сжал. Пятнышко зашипела от боли. — Замечательно. Вот видишь? Всё просто. — Пожалуйста, отпустите лапу, — выдавила Пятнышко сквозь зубы. — Мне больно, пожалуйста! Что-то в выражении Спектра — насколько можно было разглядеть что-либо за маской — изменилось. Не смягчилось. Наоборот. — Больно, — повторил он. В этом слове было столько презрения, что Пятнышко умолкла. — Больно. Больно. Больно. Он не отпустил лапу. Напротив, сжал сильнее, и Пятнышко ощутила, как острые когти начинают рвать чешую. Она закричала. — Ты не слушала меня, — произнёс Спектр над её криком, совершенно спокойно. — Ты слышала слова — но не слушала. Поэтому я повторю. Он поднялся во весь рост, не отпуская её лапу, и заговорил — громко, чётко, как наставник, которому надоело объяснять одно и то же нерадивому ученику. — Боль — это болезнь. Такая же, как голод, как усталость, как страх, как старость — как всё то, чем тело награждает вас каждый день вашей жалкой жизни. Тело, — Спектр произнёс это слово с таким отвращением, с каким другой дракон произнёс бы слово «падаль», — тело несовершенно. Тело — это клетка. Ты кричишь сейчас? Прекрасно. Запомни этот крик. Это не ты кричишь — это твоё тело кричит. Это твои кости и чешуя вопят о том, что им причиняют вред. А ты — твой разум — где он? Он заперт внутри. Он — пленник. Спектр наконец разжал когти и отступил, оставив её лапу в покое. — Посмотри на себя. Маленькая земляная принцесса. Лапа болит, слёзы текут, голова гудит. И что ты делаешь? Ты живёшь в этом. Ты живёшь в боли, в страхе, в немощи. Каждый день твоего существования — это борьба с собственной плотью. Твоё тело устаёт. Твоё тело заболевает. Твоё тело стареет и в конце концов сдаётся. И всё — тебя нет. Пятнышко больше нет. Потому что Пятнышко была всего лишь тем, что жило внутри этой чешуи. Но подумай. Просто подумай — каково было бы не иметь тела? Каково было бы существовать как разум? Чистый. Свободный. Не привязанный ни к голоду, ни к холоду, ни к боли? Пятнышко смотрела на него сквозь слёзы и молчала. — Единство, — произнёс Спектр почти благоговейно, — предлагает именно это. Когда все разумы сольются воедино — и твой, и Ибис, и каждого дракона в Пиррии — тело перестанет иметь значение. Представь мир, в котором ты — часть бесконечного, единого разума. Ты больше не ограничена тем, что видят твои глаза. Ты видишь всё сразу — глазами тысяч. Ты больше не можешь умереть, потому что смерть одного тела — это просто… Радужный щёлкнул пальцами. — …шум. Рябь на воде. Разум переживает тело. Разум продолжается. Его голос снизился до шёпота. — А тело… тело станет инструментом. Просто инструментом. Удобным сосудом, которым управляет разум — так же, как ты держишь камень в лапе. Ты работаешь им, пока он нужен. Когда он больше не нужен — ты бросаешь его. Без сожаления. Без боли. Потому что камень — это не ты. Он подошёл совсем близко и наклонился, глядя ей прямо в глаза сквозь прорези маски. — Мы будем размножать и создавать тела. Столько, сколько потребуется. Новые, крепкие, лишённые недостатков старых. Настраивать их, улучшать, зачаровывать. И когда тело выработает своё — мы уничтожим его и создадим новое. Так кузнец выбрасывает сломанный молот и берёт другой. Никакой скорби. Никаких слёз. Потому что молот — это не кузнец. И тело — это не дракон. Его коготь снова потянулся к её разодранной лапе и надавил — несильно, почти деликатно — прямо на рану. Пятнышко вскрикнула. — Вот. Слышишь? — Спектр произнёс это с интонацией, в которой было нечто большее, чем гнев — в его словах сквозило что-то похожее на восхищение уродством. — Слышишь, как оно кричит? Слышишь, как тело требует твоего внимания, тянет тебя вниз, не даёт думать о чём-то важном? Будь ты сейчас частью Единства — этого не было бы. Этого крика не было бы. Ты бы просто… продолжалась. Спокойно. Вечно. Вместе со всеми. Он убрал коготь и выпрямился. — Понимаешь теперь? Я не причинял тебе боль. Твоё тело причиняло тебе боль. Я лишь показал тебе то, что оно делает с тобой каждый день — только честнее, чем обычно. Это не жестокость. Это урок. Это доказательство. Это правда, которую никто не хочет видеть, потому что все слишком заняты тем, чтобы о ней не думать. Едят. Спят. Дерутся за клочки земли. Плодят дракончиков, которые тоже будут есть, спать и драться. И умирать. Все умирают. Снова и снова и снова — в бесконечном, бессмысленном круге. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — А мы предлагаем выход из этого круга. Вот что такое Единство. Не тюрьма. Не принуждение. Выход. Пятнышко смотрела на Спектра, и мысли в её голове метались лихорадочно — обрывочные, путаные. Она должна была сказать что-то правильное. Что-то, что спасет её. Что-то, что прекратит всё это. — Я помогу, — ответила принцесса, стараясь не показывать страх, но это у неё получалось очень плохо. — Я сделаю всё, что вы скажете. Поговорю с Ибис. Убежу её. Что угодно. Только отпустите меня. Пожалуйста. — Не надо. Не надо считать меня дураком. Я вижу тебя. Всю. Целиком. Ты трясёшься. Ты плачешь. Ты говоришь «да», потому что боишься боли. И ты думаешь — ты думаешь прямо сейчас — что если произнесёшь нужные слова, я открою эти цепи и выпущу тебя. Что ты побежишь к Ибис. Расскажешь ей, какой страшный дракон держал тебя в подземелье. Приведёшь армию. И всё закончится. Спектр подошёл ближе. Ещё ближе. Пятнышко вжалась в стену. — Нет. Нам не нужна маленькая перепуганная принцесса, которая кивает головой, потому что ей больно. Нам нужна принцесса, которая верит. По-настоящему. Искренне. Всем своим маленьким упрямым сердцем. Он присел перед ней на задние лапы и сложил передние на груди. — А ты не веришь. Пока не веришь. Я это вижу. Я это слышу в твоём голосе. Ты говоришь «помогу», а в глазах написано «отпустите». Это не одно и то же. Совсем не одно и то же. Он поднялся и начал расхаживать — три шага в одну сторону, три шага в другую, — и его хвост мерно постукивал по камню. — Поэтому мы поступим иначе. Я преподам тебе урок. Настоящий — не словами. Слова ты уже слышала, и слова на тебя не подействовали. Значит, нужно что-то другое. Что-то, что твоё тело поймёт лучше, чем разум. Он остановился и посмотрел на неё. — Для начала — неделя без еды. У Пятнышко перехватило дыхание. Неделя. Целая неделя. Она и так была мала для своего возраста — Корень всегда шутил, что её ветром сдует. Неделя без пищи для неё… — Раны обработают, — добавил Спектр будничным тоном, кивнув на её разодранную лапу. — Мы не звери. Нам незачем доводить тебя до заражения. Но… Он не закончил. Вместо этого развернулся и пошёл к тяжёлой каменной двери. Три удара когтями — размеренных, уверенных. За дверью лязгнул засов, и в проёме появилась массивная фигура небесного дракона. Широкоплечий, с тусклой медно-рыжей чешуёй и шрамом, пересекавшим левую ноздрю. Его маленькие холодные глаза скользнули по Пятнышко и вернулись к Спектру. Спектр задержался в дверном проёме. Обернулся. — Мы доведём твоё тело до такого состояния, что ты сама — сама, слышишь? Будешь мечтать от него избавиться. Ты будешь лежать здесь, голодная, в темноте, и думать о том, что я тебе сказал. О разуме. О теле. О боли. И рано или поздно ты поймёшь, что я был прав. Что тело — это клетка. Что боль — это его язык. И что единственный выход — Единство. Когда ты поверишь в это по-настоящему — не потому что тебе страшно, а потому что сама дойдёшь до этого — тогда ты встретишься с нашим лидером, Штормом. Лично. И мы продолжим этот разговор. Как равные. Как друзья. Как части одного целого. Я буду время от времени заглядывать к тебе, чтобы узнать, решилась ты или нет. Готова ли ты к встрече с нашим идейным лидером или нет. Он переступил порог. — Можешь кричать сколько хочешь, — бросил радужный через плечо, уже не глядя на неё. — Здесь тебя никто не услышит. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Темнота сомкнулась вокруг Пятнышко — и единственным звуком остался её собственный срывающийся, задушенный всхлип. Спектр вышел в коридор и кивнул небесному. Коротко, деловито — отдавая приказ, который не нуждается в словах. Они пошли по коридору. — Эти двое нужны нам живыми, — сказал Спектр, не оборачиваясь. — Оба. Живыми и в сознании. Слишком ценные, чтобы ломать их раньше времени. Ты меня понял? — Понял, — ответил небесный с хрипотцой. — Хорошо. Потому что если кто-то из них умрёт до исполнения плана… — Спектр остановился и обернулся, и свет факела упал на его маску так, что зелёные глаза за ней показались двумя тёмными провалами, — …то я найду того, кто это допустил. И у нас будет очень долгий разговор о недостатках тела. Помни! Мы все «служим» Шторму — и ты не исключение. Небесный кивнул. На этот раз без тени улыбки. Они шли ещё несколько минут — мимо пустых камер, мимо поворотов, мимо лестниц, уходивших куда-то вниз, в ещё более глубокую темноту. Наконец они остановились перед другой дверью — такой же тяжёлой, такой же каменной, но с более толстым засовом и цепью, обмотанной вокруг ручки. Небесный снял цепь, отодвинул засов. Дверь открылась с протяжным скрежетом. Внутри было темнее, чем в камере Пятнышко. Два факела — оба почти догоревших — давали ровно столько света, чтобы разглядеть очертания. Очертания были большими. Корень висел в цепях у дальней стены. Не сидел — именно висел: крепления были вбиты высоко, и его задние лапы едва касались пола. Намордник на нём был массивнее, чем у Пятнышко, — с дополнительными ремнями вокруг затылка и пластиной, закрывавшей нижнюю челюсть почти целиком. Крылья были прижаты к телу отдельными оковами, а хвост — самое опасное оружие земляного — обмотан цепью в три слоя и пригвождён к полу железной скобой. Земляной дракон был примерно одного размера со Спектром, но там, где Спектр был вытянутым и гибким, Корень был широким, плотным, тяжёлым. Мускулы бугрились под тёмно-коричневой чешуёй, покрытой боевыми шрамами — старыми, побелевшими, — что хранили память о десятках сражений. Его янтарные глаза, налитые кровью, были открыты и смотрели прямо на вошедших. В них не было страха. Только ярость. Спектр не стал ходить вокруг да около. Он спокойно прошёл через всю камеру и остановился прямо перед земляным. Близко. Слишком близко — на расстоянии, при котором один хороший удар головой мог бы сломать нос. И посмотрел ему в глаза. Корень не отвёл взгляда. Его ноздри раздувались, из-под намордника вырывалось тяжёлое, свистящее дыхание — дыхание дракона, который сдерживает себя из последних сил. А потом он перестал сдерживаться. Корень рванулся вперёд — всем телом, всей массой, — и цепи натянулись с оглушительным звоном, выбив искры из каменных креплений. Его голова метнулась к Спектру, намордник лязгнул в сантиметре от маски радужного — но цепь на шее дёрнула его назад, и земляной с силой ударился затылком о стену. Спектр не шелохнулся. Не отступил ни на шаг. Даже не моргнул. — Грубая сила, — прокомментировал радужный, глядя на тяжело дышащего Корня. — Всегда грубая сила. Каждый раз. Он протянул лапу и коснулся крепления намордника — тем же жестом, что и с Пятнышко. Механизм щёлкнул, стальная пластина чуть сдвинулась, и Корень наконец смог разжать челюсти. Земляной сплюнул кровь и заговорил. Голос у него был низкий, с рокочущими нотками. — Ты очень сильно пожалеешь о том, что сделал. Пожалеешь о каждом мгновении, начиная с того, как твои ублюдки выстрелили в мою сестру. Пожалеешь о каждой цепи, которую надел на нас. И когда всё это закончится — а оно закончится, — ты будешь вспоминать этот разговор и думать: «Он ведь предупреждал». Спектр слушал, а потом рассмеялся — негромко, почти искренне, с каким-то детским удовольствием, словно Корень только что рассказал ему забавную историю у костра. — Пожалею? — переспросил Спектр, ещё не отсмеявшись. — За что именно? Объясни мне. Мне правда интересно. Корень дёрнул цепи. Металл заскрежетал. — Ты хоть понимаешь, кого ты схватил? — Конечно. — Спектр ответил легко, как о чём-то совершенно обыденном, и начал загибать когти, перечисляя: — Генерал Корень. Один из лучших военачальников королевства земляных. Брат королевы Ибис. Ветеран… скольких сражений? Я сбился со счёту. — Он загнул ещё один коготь. — И Пятнышко. Младшая сестра той же королевы. Маленькая, тихая, любимая. Та, которую вся семья оберегает. Та, ради которой великий генерал Корень пошёл собирать ягоды. Он опустил лапу и посмотрел на Корня. — Я знаю, кого я схватил. Именно поэтому я вас и схватил. Корень стиснул зубы так, что на челюстях вздулись желваки. — У земляных крепкая связь. Семья для нас — всё. И Ибис не остановится. Она перевернёт каждый камень, прочешет каждую пещеру, поднимет всё племя. Она найдёт нас. И когда найдёт… — он подался вперёд, насколько позволяли цепи, и его янтарные глаза впились в зелёные прорези маски, — …вы будете молить о быстрой смерти. Спектр медленно облизнул губы. Кончик языка скользнул по верхней челюсти — неторопливо, задумчиво — и вернулся обратно. — Смерть, — произнёс Спектр с каким-то нездоровым удовольствием. — Красивое слово. Ты заметил? Послушай, как оно звучит. Смерть. Такое… окончательное. Такое тяжёлое. Корень нахмурился. — Что? — Смерть, — повторил Спектр, и в его голосе появилось что-то мечтательное. — Конец. Тьма. Ничто. Это ведь то, чего боится каждое живое существо, правда? Каждый дракон, каждый зверь, каждая букашка — все они цепляются за жизнь. Инстинктивно. Отчаянно. Когтями и зубами, даже когда она невыносима. Даже когда каждый вдох — это мучение. Потому что альтернатива — это ничто. А ничто страшнее всего. Но что есть жизнь? Ты задумывался? Что именно ты защищаешь, когда борешься за неё? Тело? Набор костей и чешуи, который через двести лет рассыплется в прах? Или что-то другое? — Сейчас не время для философии, — оборвал Корень жёстко, командным голосом генерала, привыкшего отдавать приказы. — Кем бы ты ни был — ты освободишь нас. Сейчас. Или… Он не успел договорить. Спектр двигался так, словно в нём не было костей — текуче, стремительно, без предупреждения. Его лапа метнулась вперёд и с силой вдавила морду Корня в каменную стену. Затылок земляного ударился о камень с глухим, тяжёлым звуком. — МОЁ ИМЯ — СПЕКТР! — заорал радужный, и голос его заполнил камеру, отражаясь от стен, множась, наслаиваясь сам на себя. Капюшон за ушами раскрылся рывком — широко, агрессивно. — СПЕКТР! Не «кем бы ты ни был»! Не «ты»! СПЕКТР! У меня есть имя! Оно существует! Оно что-то значит! Он вдавил сильнее, и Корень зарычал сквозь стиснутые зубы. — Я! Ещё! Не закончил! Говорить! Его свободная лапа ударила в стену рядом с головой Корня — предупреждение о том, что следующий удар может прийтись иначе. — Я задал тебе вопрос! Простой вопрос! Что есть жизнь?! Что для тебя самое главное?! Что ты защищаешь?! — Голос Спектра сорвался почти до визга. — Не «кем я являюсь»! Не «освободи нас»! Я спросил про тебя! Про тебя, Корень! Отвечай! Корень не ответил. Вместо этого дёрнулся — резко, мощно, всем телом — и его лоб врезался в маску Спектра. Металл зазвенел. Спектр отшатнулся на полшага, и Корень тут же рванул цепи снова, пытаясь дотянуться зубами. — Убью, — прорычал земляной. — Клянусь всеми лунами — убью. Спектр стоял, чуть покачиваясь. Лапа поднялась к маске — проверить. Маска держалась. Он медленно опустил лапу. А потом — просто перестал давить. Отступил на шаг. Потом ещё на один. И рассмеялся — тихо, коротко, с усталым весельем, обращаясь то ли к Корню, то ли к самому себе, то ли к пустоте каменных стен. — Почему, — спросил безумец, продолжая смеяться, — почему никто не хочет просто поговорить? Я прихожу. Представляюсь. Задаю вопросы. Пытаюсь — пытаюсь! — объяснить. А в ответ — зубы. Когти. «Убью». Каждый раз. Каждый. Раз. Корень сплюнул. Кровь шлёпнулась на камень — и вместе с ней на пол упал обломок зуба: мелкий, белый, острый. Земляной провёл языком по дёснам, нащупал пустое место, и его глаза сузились. — Мирный, — повторил земляной с холодным сарказмом. — Мирный разговор. В цепях. В подземелье. С выбитым зубом. Спектр уже шёл к двери. Капюшон сложился. Хвост мерно покачивался. Он остановился у порога и обернулся. — Знаешь что, — и голос радужного стал другим. Не злым. Не весёлым. Тихим и задумчивым. — У меня появилась идея получше. Корень смотрел на него. — Очевидно, что ты — боец. Суровый, закалённый, упрямый. Боль тебя не пугает. Ты привык к ней. Она — часть твоей жизни, и ты носишь её как награду. — Спектр кивнул на шрамы, покрывавшие тело земляного. — Каждый из них — история, которую ты рассказываешь с гордостью. Я прав? Корень молчал. — Поэтому причинять боль тебе — бессмысленно, — продолжил Спектр. — Всё равно что лить воду в море. Ты проглотишь и попросишь ещё. Я понимаю это. Я даже уважаю. Пауза. — Поэтому я притащу сюда Пятнышко. И начну делать ей больно, — Спектр продолжил говорить тем же спокойным, задумчивым голосом. — Здесь. Прямо перед тобой. Чтобы ты видел. Чтобы ты слышал. Каждый звук. Каждый крик. И не мог ничего сделать. Корень рванулся в цепях — рывком, всем телом, — и металл заскрежетал. Крепления в стене заскрипели. Выдержали. — Не смей! — голос Корня сорвался на рёв. Настоящий, звериный, идущий из самой глубины груди. — Не смей трогать её! Слышишь?! Спектр резко развернулся. Три шага — и он снова стоял вплотную к Корню. Так близко, что их морды почти соприкасались. Зелёные глаза за маской смотрели прямо в янтарные — и в них было что-то такое, от чего даже закалённый генерал на мгновение замер. — Земляные, — произнёс Спектр с отвращением. — Такие слабые. Такие предсказуемые. Достаточно схватить брата и сестру — и вы готовы на что угодно. Достаточно пригрозить маленькой Пятнышко — и великий генерал Корень, гроза поля боя, ветеран десятка войн, рычит и дёргает цепи, как загнанный зверь. Подумай над этим. Хорошенько подумай. Корень тяжело дышал. Кровь из разбитой десны стекала по подбородку, капая на грудные пластины. Его лапы дрожали — не от слабости, а от ярости, которой некуда было деться. Он вспоминал: Лес. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны. Пятнышко впереди — маленькая, весёлая, с корзинкой на спине почти по своему размеру. Она болтала о цветах, которые видела вчера у реки, а Корень ворчал в ответ, что генералам не пристало собирать ягоды — но всё равно шёл рядом. Потому что это Пятнышко. Потому что она попросила. Потому что он никогда не мог ей отказать. С ними было ещё пятеро — молодые земляные из его крыла. Надёжные. Проверенные. Или так он думал. Они дошли до опушки, когда Корень услышал свист. Тонкий, едва различимый — как комар у уха. Он инстинктивно отпрыгнул в сторону — и успел увидеть, как маленький дротик вонзился Пятнышко в шею. Сестра даже не вскрикнула. Просто замерла на полушаге, моргнула удивлённо — и начала заваливаться набок. Её глаза закатились прежде, чем она коснулась земли. Корень взревел и развернулся — и увидел нападавших. Небесные. Их было много, больше, чем казалось, — они прятались в заранее устроенной засаде, невидимые среди ветвей, практически закопанные в земле. Первый дротик он отбил. От второго уклонился. Тело среагировало раньше разума — годы тренировок, годы боёв. Он метнулся в сторону, сбил одного небесного хвостом, рванулся к Пятнышко — и третий дротик вошёл ему в плечо. Мир качнулся. Стал мутным. Корень вырвал дротик зубами и продолжил двигаться — но медленнее, тяжелее, будто воздух вокруг него загустел. Четвёртый дротик — в бедро. Он споткнулся. Упал на одно колено. Пятый — в шею. И пока мир темнел, пока сознание утекало, он успел увидеть одну вещь. Одну-единственную вещь, которая врезалась в память так глубоко, что никакой яд не смог бы её стереть. В стороне стояли двое земляных. Неподвижно. Спокойно. Их товарищи уже валялись без сознания, поражённые чужими дротиками, — но в этих двоих никто не стрелял. Одна смотрела в сторону, и на её морде застыло выражение дракона, делающего что-то неприятное, но давно уже решённое. Второй смотрел прямо на Корня. В его глазах не было ни вины, ни сожаления. Только пустота. Предатели. Когда он вернётся — а он вернётся, — предатели ответят за всё. В этом он не сомневался. Но оставался вопрос, который грыз его изнутри: как? Как небесные прошли патрули? Территорию вокруг дворца Ибис охраняли серьёзно — Корень сам выстраивал систему, сам расставлял посты, сам проверял каждый маршрут. Несколько небесных чужаков не могли пройти незамеченными. Никак. Если только… Если только предателей было больше, чем двое. Если только кто-то из патрульных тоже был куплен. Или запуган. Кто-то, кто знал расписание смен. Кто-то, кто мог создать маленькое, незаметное окно — ровно достаточное, чтобы группа небесных проскользнула в лес и устроила засаду. От этой мысли у Корня похолодело внутри. Двое предателей — это проблема. Несколько предателей среди патрульных — это катастрофа. Спектр всё ещё стоял рядом. Наблюдал. Ждал. — Чего ты хочешь? — спросил генерал — жёстким, собранным, прямым голосом. — Хватит ходить вокруг. Чего ты добиваешься, шантажируя Ибис? Спектр моргнул. И что-то в его морде — в той части, что была видна под маской, — неуловимо изменилось. Уголки глаз дрогнули. Не от злости. Скорее от обиды. Или разочарования. Пятнышко, наверное, поняла бы. Корень — нет. — Ты, — произнёс Спектр тихо, — меня не понял. Он двинулся. Быстро. Очень быстро. Его когти полоснули Корня по груди — три параллельные линии, от ключицы до нижних рёбер. Чешуя треснула, разошлась, и из-под неё хлынула кровь. — МЫ! НЕ ЗАКОНЧИЛИ! РАЗГОВОР! — заорал Спектр, и каждое слово сопровождалось ударом лапы по стене рядом с головой Корня. — Я задал тебе вопрос! Что для тебя самое главное?! Что ты защищаешь?! Не «чего я хочу»! Не «шантаж»! Не «Ибис»! Я спросил про тебя! Про тебя, Корень! Он вдавил когти в рану — прямо в свежие борозды на груди земляного — и надавил с каким-то жутким, нездоровым удовольствием. — Отвечай, — прошипел Спектр. — Пока я ещё спрашиваю вежливо. Корень зарычал. Его тело напряглось, мышцы вздулись, цепи натянулись — но он не закричал. Не дал ему этого удовольствия. Сквозь стиснутые зубы вырывалось только тяжёлое, рваное дыхание. Спектр давил сильнее. — Отвечай. Кровь текла по когтям радужного, стекала на пол, собираясь в тёмную лужицу. Корень смотрел ему в глаза — прямо, не отводя взгляда, — и в этих янтарных глазах было столько ненависти, что хватило бы на десятерых. Но была там ещё одна вещь. Маленькая. Спрятанная глубоко — за слоями ярости, гордости и упрямства. Страх. Не за себя. За маленькую драконессу в камере по коридору. — Семья, — выдавил Корень. Спектр убрал когти. Мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Давление исчезло, боль осталась — пульсирующая, жгучая, — но лапа радужного уже была в стороне. И Спектр стоял перед ним, склонив голову набок, глядя на него с выражением тихого, глубокого удовлетворения — как у дракона, который наконец нашёл то, что давно искал. — Семья, — повторил Спектр мягко. — Вот видишь. Это было совсем не сложно. И ты даже сказал честно, и мне не пришлось тащить сюда Пятнышко и выпытывать эту информацию от тебя из неё! — Теперь доволен? И что эта информация тебе дала? — ворчал земляной, игнорируя боль. — Некоторые драконы не понимают всей ценности семьи. Для одних семья — это всё. Как для тебя. Как для твоей сестры. Как для Ибис. Вы держитесь друг за друга, вы готовы умереть друг за друга, вы не можете представить себя по отдельности. Спектр прошёлся вдоль стены, проводя когтями по камню с лёгким скрежетом. — А другие получают от семьи только боль. Плохие воспоминания. Отец, который бил. Мать, которая бросила. Брат, который предал. И эти драконы вырастают сломанными. Одинокими. Они не могут доверять. Не могут открыться. Они заперты в своей боли, и эта боль отравляет их каждый день, каждый вдох. Корень смотрел на него. Кровь на груди уже начала запекаться тёмной коркой, но раны всё ещё саднили при каждом движении. Он не отводил взгляда от зелёных глаз за маской. — Мы в Единстве нашли способ решить эту проблему. Представь мир, в котором драконы имеют общий разум. Где тело — всего лишь инструмент. Где ты есть я, а я есть ты… Корень продолжал смотреть. Его челюсти были стиснуты так, что желваки вздулись под чешуёй. Он ничего не говорил. А Спектр всё говорил и говорил. О городах, построенных из мысли. О библиотеках, в которых будет жить каждое воспоминание каждого дракона. О бессмертии разума. О теле как о клетке. О боли как о болезни. Корень видел, как зелёные глаза за маской то расширялись от восторга, то сужались от напряжения. Как капюшон радужного то раскрывался, то складывался — без всякой видимой причины, словно у Спектра был свой собственный ритм, не связанный с тем, что он говорил. И чем дольше Корень слушал, тем яснее ему становилось: перед ним не просто враг. Перед ним дракон, который верит. По-настоящему. До самого дна своей изуродованной души. Каждое слово, слетавшее с языка Спектра, было для него истиной — такой же несомненной, как-то, что после ночи всегда наступает день. Это был не хитрый манипулятор, притворяющийся фанатиком ради выгоды. Это был настоящий, неподдельный, опасный сумасшедший. Спектр закончил. Его грудь вздымалась от прерывистого дыхания — он говорил долго, с жаром, почти не делая пауз. Зелёные глаза за маской блестели. — Ну? — спросил Спектр, и на его морде появилась видимая улыбка — широкая, почти детская, совершенно не вяжущаяся со всем, что он только что сделал. — Понравилась ли тебе эта идея? Красивая, правда? — Ты больной, — выдал диагноз земляной без крика, без ярости — с той спокойной, убийственной прямотой, на которую способен только дракон, прошедший десятки сражений и давно переставший бояться смерти. — Ты совершенно, окончательно, бесповоротно больной ублюдок. И твоё Единство — это бред. Красивый, завернутый в слова бред, которым ты оправдываешь то, что ты делаешь. Ты не хочешь мира. Ты хочешь, чтобы все стали такими же, как ты. Чтобы никто не был счастлив по-своему. Чтобы все страдали вместе с тобой в твоей бесконечной, бессмысленной, пустой голове. И знаешь что? Ты можешь делать со мной что хочешь. Можешь морить голодом, можешь резать, можешь пытать. Но я никогда не приму твоё Единство. Никогда. Потому что я лучше сдохну собой, чем буду жить частью тебя. Тишина повисла в камере. Спектр стоял неподвижно. Его улыбка медленно угасла. Зелёные глаза за маской смотрели на Корня. А потом он пожал плечами. Легко. Почти беззаботно. — Ничего другого я и не ожидал, — сказал радужный, без злости и разочарования, только скучающее принятие факта. — Ты — генерал. Ты — боец. Ты не сдаёшься. Это делает тебя сильным. И это делает тебя полезным. Он развернулся и пошёл к двери. Остановился на пороге. Обернулся. — И напоследок. Ты ошибаешься! Концепция Единства — не моя идея. Это замысел нашего лидера Шторма. Между мной и тобой есть значительное различие. Ты не проявляешь страха перед смертью или, по крайней мере, не показываешь этого. Я же не испытываю страха перед смертью, потому что уже являюсь частью Единства. Мой разум уже слился с Единством, и, хотя оно ещё не завершено, смерть этого тела ничего не изменит. Моё тело стало инструментом. Пока существует Единство и наш лидер его поддерживает, мы неуязвимы! Я намеревался донести это до вас, попытаться убедить вас мирно… Похоже, придётся следовать плану Шторма. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул, и Корню осталось только рычать и злиться, не зная, что для них уготовил этот Шторм со своей фанатичной псиной Спектром. И уже в коридоре, шагая прочь от камеры, Спектр позволил себе лёгкую усмешку. Сломать Корня будет в разы труднее, чем Пятнышко. Этот земляной был высечен из камня — не только телом, но и духом. Годы сражений закалили его так, что обычные методы не сработают. Но это было и не нужно. Их планы на Корня были совсем другие, нежели на малышку Пятнышко. Корень стал приятным сюрпризом. Ценным ресурсом. Инструментом, который можно использовать иначе. Спектр шёл по коридорам подземного логова. Мимо пустых камер. Мимо поворотов. Мимо лестниц. Он добрался до штаба. Это было большое помещение, вырубленное в скале. На стенах висели карты. Огромная карта всей Пиррии занимала целую стену — на ней были отмечены все лагеря небесных драконов, все известные патрули, а также примерное расположение лагерей и патрулей других племен. Красные, синие, зелёные, жёлтые метки покрывали пергамент. На каменном столе в центре помещения лежала другая карта — детальная карта Дождевого леса. На ней было подписано каждое главное здание деревни радужных драконов. Стояли метки в определённых местах — там, где радужные поставили ловушки. Там, где они готовятся для засады. Там, где проходят их скрытые тропы. И самое главное — жирная красная метка отмечала место, где находилось гнездо с яйцами. Абсолютно всеми яйцами радужных драконов. Всё это было бы невозможно, не будь у них радужных шпионов. Драконов, которые по разным причинам отвернулись от своего племени. Кто-то из-за обиды. Кто-то из-за страха. А кто-то был подкуплен. У стола стоял Собиратель, изучающий карту Дождевого леса. Увидев Спектра, Собиратель поднял голову. Его изуродованная пасть растянулась в подобии улыбки — жутковатое зрелище из-за вечно обнажённых зубов. — Ты очень интересный дракон, Спектр, — произнёс небесный скрипучим голосом. Спектр остановился у стола, глядя на карту. — И в какую же сторону? — спросил он, не поднимая глаз. Собиратель хмыкнул. — В безумную, — ответил он просто. — И нам такие безумцы нравятся. Похоже, Крушитель и Судьбокрыл не прогадали в тебе. Спектр ничего не ответил. Он смотрел на карту Дождевого леса. На красную метку, отмечавшую гнездо. На все остальные метки — ловушки, засады, посты. — Всё ли в порядке с той смесью? — спросил Спектр, смотря на метки на карте. Собиратель кивнул. — Горит хорошо. Очень хорошо. Нам не терпится увидеть, как это будет работать в деле. — Это очень хорошо… Ты уже читал письма наших будущих союзников? — поинтересовался Спектр. — Я делал разные грязные дела за свою жизнь. Но такой опыт у меня будет впервые. Признаться, я в предвкушении. Порядок — это так скучно! Хаос на силе — такой кайф! И то, что ты хочешь построить! Это даже лучше, чем план Судьбокрыла! — Это в первую очередь дипломатическая миссия. Но если у нас получится… — Спектр не закончил. Собиратель понял без слов.

Осталось 24 дня до Трехлунной ночи.

Вечером группа из пятнадцати драконов поднялась в воздух. Каждый, помимо Спектра, был вооружён — молнестрелами. Они летели на запад, туда, где за горами начиналась бескрайняя пустыня. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевые и красные тона. Пустыня внизу казалась морем золотого песка, простиравшегося до самого края видимого мира. Встреча была организована в одном из заброшенных поселений воришек. Оно располагалось в глубоком каньоне — узком, извилистом, с высокими скалистыми стенами по обе стороны. Когда-то здесь жили воришки — маленькие, суетливые создания, строившие свои глиняные дома у самой воды. Теперь от них остались только руины. Сожжённые остовы домов, обвалившиеся крыши, занесённые песком улицы. Спектр со своим отрядом приземлился на вершине каньона. Внизу, на открытом пространстве между руинами, уже собирались другие. На вершинах каньона расположились наблюдатели. По десять драконов от каждой из пяти бандитских организаций. Спектр тоже оставил десять драконов — для надзора, для равновесия, а также, по договору всех банд, оставил всё оружие наверху. Каждая группа держалась на расстоянии от других. Внутри каньона было тесно и душно. Песок, нагретый за день, ещё отдавал тепло, и каменные стены удерживали его. Ветер сюда почти не проникал — только редкие сквозняки тянулись по дну, шевеля сухие кустарники, проросшие сквозь трещины в руинах. На открытом пространстве — бывшей площади поселения — расположились пять групп. По пять драконов в каждой, не считая тех, что остались наверху, на гребнях каньона. Между группами было достаточно расстояния, чтобы ни один не мог дотянуться до другого, не сделав прежде нескольких шагов, но и достаточно мало, чтобы все слышали друг друга без крика. Спектр спустился вниз с четырьмя драконами из своего отряда. Он шёл по центру, неторопливо разглядывая собравшихся. Первая группа сидела у северной стены каньона. Все пятеро — песчаные. Сухие, жилистые, с чешуёй цвета выжженного песка, потрескавшейся от солнца и времени. Во главе группы сидела Засуха. Крупная драконесса с тёмно-золотой чешуёй, словно припорошённой красной пылью. Одно ухо было разорвано до самого основания, а левый рог — сломан пополам. Глаза у неё были чёрные и плоские, как два камня. Она смотрела на всё происходящее так, словно заранее знала, что ей это не понравится, и терпеливо ждала подтверждения. Вторая группа — тоже песчаные — расположилась у южной стены, ровно напротив первой. Во главе сидел Варан. Худой, длинный, с бледно-жёлтой чешуёй, покрытой сетью старых шрамов. Его морда была узкой и вытянутой, а глаза — маленькие, янтарные, постоянно бегающие. Он улыбался. Не широко, не открыто — тонкой, прищуренной улыбкой, которая могла означать что угодно. Его хвост подрагивал, постукивая жалом по камню с негромким звоном — тук, тук, тук. Между группой Засухи и группой Варана можно было натянуть струну и сыграть на ней погребальный марш. Третья группа песчаных принадлежала Стервятнику. Он сидел чуть в стороне от остальных, ближе к восточному выступу каньона. Бледно-жёлтая чешуя была испещрена десятками татуировками — чёрными черепами они покрывали его шею, плечи. Каждый череп — жизнь. Он был высок и длинношеий, с крючковатым носом и глазами, в которых золотые зрачки тонули в черноте радужки, как монеты на дне колодца. Стервятник сидел неподвижно, скрестив передние лапы. Он не улыбался. Не хмурился. Не выражал ровным счётом ничего. Его четверо драконов расположились позади него полукругом — молча, без лишних движений. Из всех присутствующих группа Стервятника была единственной, которая выглядела так, будто ей совершенно нечего делать и она терпеливо ждёт, пока остальные закончат тратить её время. Четвёртая группа была самой пёстрой. Здесь были драконы всех племён, кроме ночных и радужных. Массивный земляной с глиняно-коричневой чешуёй стоял рядом с тонким, голубоватым ледяным, чьи шипы поблёскивали, как осколки стекла. За ними — песчаная с обожжённым крылом, небесная с двойным рядом серёжек в ушных гребнях и коренастый морской, чьи светящиеся полосы то вспыхивали, то гасли в надвигающихся сумерках. Во главе этого разношёрстного сборища сидела Берилл — ледяная драконесса. Невысокая для своего племени, но широкая в плечах, с чешуёй бледно-голубого цвета, отдающей в серебро. Её рога были длинные и острые, загнутые назад, а кончик хвоста — обёрнут в кожаный чехол, из-под которого торчали ледяные шипы. Взгляд у неё был цепкий, прищуренный, оценивающий. Пятая группа — все морские. Чешуя — зелёная, бирюзовая, тёмно-синяя — переливалась в тени каньона. Их перепончатые лапы оставляли в песке широкие следы. Свечение на их телах было приглушённым, скупым — только тусклые проблески вдоль рёбер и на кончиках хвостов. Во главе стояла Пена — высокая морская драконесса с тёмно-зелёной чешуёй, покрытой белёсыми пятнами, как морская пена на волне. Нижняя челюсть у неё выдавалась вперёд, и из-за этого казалось, что она всё время сжимает зубы. Её глаза были зелёные, тусклые, с вертикальными зрачками, которые почти не расширялись. И все они — все пять групп, все двадцать пять драконов на дне каньона — смотрели друг на друга так, как только могут смотреть существа, между которыми были старые счёты, неоплаченные долги и незажившие раны. Засуха не смотрела на Варана, а Варан не смотрел на Засуху — но при этом каждый из них точно знал, где находится второй, как двигается, дышит. Берилл поглядывала на Пену с ленивым презрением, Пена отвечала ей каменным безразличием. Стервятник не смотрел ни на кого. Спектр вышел к остальным и заговорил: — Добрый вечер, — Его голос разнёсся по каньону и, ударяясь о стены, эхом вернулся назад. Он повернулся к Засухе первой. Слегка наклонил голову — не поклон, но обозначение уважения. — Засуха. Хозяйка песчаных троп. Та, чьё имя знают все службы доставки от Скорпионовых гор до Великой пустыни. Рад, что ты приняла приглашение. Засуха смотрела на него чёрными плоскими глазами. Не шевельнулась. Не кивнула. Только после долгой, тягучей паузы прошипела: — Я пришла послушать. Не больше. Спектр уже повернулся к Варану. — Варан. Быстрейший ум в пустыне. Говорят, ты знаешь каждую сделку, каждый долг, каждый секрет от Жальной реки до Когтистых холмов. Варан улыбнулся шире, показав зубы. Его хвост продолжал постукивать — тук, тук, тук. — Говорят много всякого, — произнёс он голосом мягким, как нагретый песок. — И половина из этого — правда. Спектр повернулся к Берилл. — Берилл. Единственная, кто сумела собрать под одним крылом драконов четырёх разных племён и удержать их от того, чтобы они перерезали друг друга. Берилл склонила голову набок. Серебристо-голубая чешуя на её шее блеснула. — Пяти, — поправила она негромко. — Считай внимательнее. — Приношу извинения, — кивнул Спектр, не сбиваясь ни на мгновение. — Пяти. Он повернулся к Пене. — Пена. Госпожа побережья. Та, кого боятся контрабандисты от бухты Тысячи Камней до устья Алмазной реки. Пена ничего не сказала. Только медленно моргнула — тяжело, с зелёными тусклыми глазами, которые на мгновение скрылись за сизыми веками и открылись снова. Это было ни «да», ни «нет». Это было «продолжай». Наконец Спектр повернулся к Стервятнику. — Стервятник. Тебя представлять не нужно. Стервятник не шевельнулся. Чёрно-золотые глаза смотрели на Спектра. Татуированные черепа на его шее казались живыми в колеблющемся свете последних солнечных лучей. Тишина длилась три удара сердца. Потом Стервятник заговорил. Голос у него был сухой, негромкий, без единой лишней ноты — голос дракона, который никогда не повышает голоса, потому что ему этого не нужно. — Радужный. С маской на морде. Ты собрал в одном месте пять крупных преступных организаций, которые при любых других обстоятельствах перегрызли бы друг другу глотки. Ты потратил на это время, золото и усилия. Мне всё равно, как красиво ты говоришь, мне важно узнать детали «выгодного предложения, упустив которое, вы будете жалеть всю свою оставшуюся и, возможно, короткую жизнь». — Прежде чем мы перейдём к делу… — Спектр сделал паузу, сложив передние лапы перед собой, — …мне хотелось бы узнать кое-что. Вы все получили мой подарок. Пробный товар. Восемь видов, каждый с описанием и инструментами. Я не из тех, кто требует благодарности, но мне любопытно: опробовали? Первым отреагировал Варан. Песчаный дракон перестал постукивать хвостом по камню — впервые за всё время. Его тонкая улыбка стала шире, обнажив оба ряда зубов, и он подался вперёд, положив подбородок на скрещённые лапы. — Если бы не эта дрянь, вряд ли сюда бы вообще хоть кто-то припёрся, радужный. Ты это понимаешь, да? Половина присутствующих пришла сюда не потому, что ты красиво пишешь письма. А потому, что то, что ты прислал, — это… — Варан пощёлкал когтями, подбирая слово, — …очень интересная штука. Очень. Как ты там это назвал… «Наркотик»? — Интересная — не то слово, — подхватила Берилл. Ледяная драконесса чуть наклонила голову. — Мои ребята чуть друг друга не поубивали за последние порции. А это, поверь, говорит о многом, учитывая, что они обычно дерутся только из-за золота или мяса. — Давайте по порядку, — Варан выпрямился, и его янтарные глаза забегали от одного лидера к другому. Он заговорил быстро, деловито — так торговец на рынке перечисляет товар покупателю. — Эта ваша «Успокоительная роса». Я дал попробовать трём своим. Один из них — дёрганый придурок, вечно лезет в драку, ни секунды не сидит на месте. Через час после этой росы сидел тихий, как ящерица на солнце. Глаза стеклянные, морда довольная. Утром проснулся и первое, что спросил — где ещё взять. — То же самое, — кивнула Пена. Морская драконесса говорила коротко, рублеными фразами. — Мои тоже. Четверо попробовали. На следующий день двое пришли просить ещё. Штука работает. — Работает — мягко сказано, — Варан снова улыбнулся и загнул коготь. — Теперь «Корень силы». Вот тут, — он хохотнул, коротко и сухо, — тут было весело. Я отдал это одному из моих бойцов — здоровый лоб, тупой как песок, но в бою полезный. Два глотка. Через полчаса он ломился к ближайшей самке так, что его пришлось оттаскивать втроём. Ревел, метался, рвался из лап — как будто в нём проснулось что-то… — Варан покрутил когтем у виска. — Сильная вещь. Очень сильная. Такое можно продавать за тройную цену. — Какие-то магические травы, — буркнула Засуха. — Колдовство. Дракомантия. Зелья. Называй как хочешь. Мне плевать, из чего оно сварено. Мне важно одно: мои разведчики испытали «Облачко». Нюхали через трубку, как было написано. Эффект наступил быстро. Лёгкая дурь, расслабление, хорошее настроение. Один из них потом три дня ходил и выспрашивал, есть ли ещё. Порошок закончился — он стал злым и раздражительным. — Зависимость, — подтвердил Варан с удовольствием, как будто это было хорошей новостью. И для него — было. — Это значит постоянный спрос. Постоянный спрос — постоянный поток золота. Берилл щёлкнула когтями, привлекая внимание. — «Ласковый нектар», — произнесла она, и на её морде появилось выражение, которое при большом желании можно было назвать заинтересованным. — Одна из моих самок согласилась попробовать. Добровольно, прежде чем кто-нибудь из вас спросит. Два глотка, как написано. Результат… — Берилл выдержала паузу, — …впечатляющий. Через полчаса она была готова на что угодно, с кем угодно. Причём не как в течку — лучше. всё соображала, просто… хотела. Очень. Сильно. Когда отпустило — никаких последствий. Ни тошноты, ни слабости. Просто прошло — и всё. По её словам, это было лучшее спаривание в её жизни, и она бы целую гору золота отдала, чтобы повторить этот незабываемый опыт. Если эта штука действительно не вызывает течку, но при этом многократно усиливает удовольствие без последствий в виде яиц, то на этом можно очень сильно обогатиться! — Вот это я бы брала первым делом, — Пена подала голос, и впервые за весь вечер в её тусклых зелёных глазах мелькнуло что-то живое. — В моей банде много тех, кто не следует тупым законам морских. «Корень» для самцов, «Нектар» для самок — и можно брать за порцию столько, сколько за бочку рыбы. — Дерьмо ты, Пена, — бросила Засуха без особой злости. Скорее как констатацию. — А что говорила в молодости? Уже всё забыла? — Я делаю золото, — ответила морская, не моргнув. — Пошла ты, — Засуха оскалилась, но тут же вернула морду в прежнее каменное выражение. Это была не ссора. Это был их обычный способ общения. Варан уже говорил дальше — перебив всех, потому что перебивать для него было так же естественно, как дышать. — «Счастье». как написано это «Алкоголь». Только лучше любого забродившего сока, которое кто либо когда делал! Чище. Веселее. Четыре кувшина — и дракон хохочет, обнимает всех подряд, рассказывает историю своей жизни первому встречному. Ранее для достижения аналогичного результата требовалось выпить целую бочку, но эффект был хуже. Двое моих перепробовали — наутро оба спрашивали, где достать ещё. Это можно лить на каждом углу по всей Пиррии. — «Изумрудная дымка», — Берилл снова вступила. — Тут мы были аккуратнее. Один из моих нюхал через трубку. Порошок зелёного цвета, мелкий, как пыльца. Эффект… — она подбирала слова, — …мощный. Сидел с закрытыми глазами, улыбался во всю пасть, говорил, что видит музыку. Потом заснул. Проснулся — просил ещё. Через день — снова просил. Через два — уже не просил, а требовал. Зависимость средняя, как и написано. Но удовольствие — сильное. Очень сильное. Такое можно толкать богатым. За много-много золота. — А «Небесный пик»? — Варан подался вперёд, и его янтарные глаза заблестели жаднее обычного. — Кто-нибудь пробовал «Пик»? Тишина. — Один из моих, — внезапно высказалась Пена. — Молодой морской. Упрямый, решил сам попробовать, не спросив. Выпил. Через двадцать минут… — она помолчала, — …его трясло от удовольствия. Глаза закатились. Хвост бился по полу. Говорил, что летит, хотя лежал на спине. Потом отключился на шесть часов. Когда пришёл в себя — блевал. Трясся. Выл. Полз ко мне на брюхе и умолял дать ещё одну порцию. Я велела привязать его к столбу, пока не отойдёт. — Ну и тварь же ты, Пена, привязывать к столбу собственного бойца, — хмыкнул Варан. — Он до сих пор спрашивает, — закончила Пена, проигнорировав песчаного. — Каждое утро. Одна порция. Один раз. Варан присвистнул — тихо, протяжно. — «Прилив» кто-нибудь пробовал? — спросила Засуха, и впервые за весь разговор в её голосе прозвучала не скука, а настоящий деловой интерес. — Мы, — Берилл кивнула. — Этот проще всего. Как Спектр, ты там его назвал… «Допинг»? Никакой дури, никакого помутнения. Просто сила. Мой земляной — вон тот, — она мотнула крылом в сторону коренастого глиняно-коричневого дракона за своей спиной, — принимал три дня. Мышцы стали плотнее. Бил сильнее. Уставал позже. Когда перестал принимать — откатило, но не резко. Никакой ломки. Просто вернулся к тому, что было. Это не зелье для кайфа. — Для бойцов, — добавила Засуха коротко. — Для армии, — поправила Берилл. Все замолчали. На дне каньона повисла тишина — тяжёлая, душная, полная расчётов и прикидок. Каждый из лидеров просчитывал в голове одно и то же: сколько это стоит, сколько за это можно взять, какую территорию покрыть, сколько золота потечёт в их лапы. Варан облизнулся — быстрым, змеиным движением языка по верхней челюсти. — Радужный, — игривые нотки из его голоса исчезли. Остался только голый, деловой тон дракона, который учуял золотую жилу. — Мне плевать, что это за магия. Мне плевать, из каких трав или камней или драконьего дерьма ты это варишь. Мне плевать, что половина из этого убивает печень или что-то ещё. Мои покупатели — не дракончики. Они знают, на что идут. А те, кто не знает, — быстро узнают. Это их проблема. Моя проблема — как доставить и продать. И в этом я лучший на всей территории от Скорпионовых гор до побережья. Мне нужны объёмы и цена. Всё остальное — шелуха. — Мне тоже, — Пена качнула головой. — Побережье, морское королевство и острова — мое! Туда дотянется только морские. Ни один из вас, — она обвела взглядом песчаных, — в жизни не доплывёт до моих точек. Мне нужен эксклюзив. — Перебьёшься, — отрезала Засуха. — Торговые тропы — мои. Побережье — твоё. Внутренние земли — обсуждаемо. Но если кто-то из вас сунется на мои маршруты с этим товаром без моего разрешения — я сожгу каждый груз и каждого дракона, который к нему прикоснётся. — Какая ты грозная, — усмехнулся Варан. — Прямо страшно. — Тебе должно быть страшно, — Засуха повернула к нему голову, и её чёрные глаза на мгновение стали совсем тёмными. — Ты мне ещё должен за тот груз под Жальной рекой. Три месяца назад. Сколько там побрякушек ты потерял? Помнишь? — Не помню, — ответил Варан легко. — Что-то память подводит. — Я тебе напомню. Потом. — Жду с нетерпением. Берилл постучала когтем по камню — резко, властно и заговорила: — Хватит. Вы успеете порвать друг друга позже. Сейчас — дело. — Ледяная посмотрела на Спектра. — Меня интересует всё: «Роса» для солдат, «Облачко» для ежедневного спроса, «Дымка» для богатых, «Прилив» для бойцов. «Пик» — для тех, кто готов платить втрое. «Счастье» — для всех. «Корень» и «Нектар» — для любителей «укрепить связь». Если ты можешь обеспечить объём, у меня есть сеть, которая покроет территорию от Ледяного королевства до Морского. — У неё много самомнения, — бросил Варан. — У меня много драконов, — парировала Берилл. — Разных. Которые проходят куда угодно, потому что выглядят как местные. Песчаный продаёт в пустыне. Ледяной продаёт на севере. Морской — на побережье и под водой. Земляной — в болотах. Небесный — в горах. Ни одна из ваших моноплеменных банд на такое не способна. Засуха скрипнула зубами, но ничего не сказала. Потому что Берилл была права — и все это знали. Пока четыре банды спорили и грызлись между собой за товар и территорию, между Спектром и Стервятником шла совсем другая война. Тихая. Без слов. Они стояли по разные стороны площади, и между ними было не больше двадцати шагов, но это расстояние было заряжено таким напряжением, что воздух, казалось, густел. Два высоких дракона — оба выше остальных, оба вытянутые, оба с хищной грацией в каждом движении. Но Спектр был крупнее. Шире в плечах. Стервятник не спорил. Не торговался. Не перебивал. Он просто смотрел на Спектра — и Спектр смотрел на него. Зелёные глаза за маской и чёрно-золотые глаза без неё. Два дракона, которые оба привыкли читать других как раскрытый свиток, — и оба понимали, что второй делает то же самое. Спектр слегка улыбался. Не широко, не вызывающе — краешком пасти, едва заметно. Он слушал перебранку остальных так, как слушают музыку на заднем плане — с лёгким удовольствием, не вникая в слова, наслаждаясь самим звуком. Звуком жадности, голода, расчёта. Звуком крючка, который уже вошёл в мясо и теперь медленно, неумолимо тянет. Стервятник не улыбался. Стервятник не улыбался никогда. Он заговорил первым. Его сухой негромкий голос прорезал гомон остальных — не громкостью, а ясностью, и все замолчали. — Если это всё, — Стервятник говорил медленно, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень, оставляя след в тишине, — если зелья и порошки — это всё, что ты можешь предложить, то нам не по пути. У меня есть идеи. Куда более амбициозные, чем толкать дурман. Он расцепил передние лапы и положил одну на камень — когти скрежетнули по поверхности, оставив четыре параллельные борозды. — Но, — добавил он после паузы, выдержанной с безупречным чувством ритма, — покупать некоторый товар я не против. Особенно если в ассортименте найдётся что-нибудь, от чего дракон засыпает навсегда. Или перестаёт сопротивляться. Или забывает, кто он такой. Практичные вещи. Спектр рассмеялся. Не так, как он смеялся перед Пятнышко или Корнем — не с детским восторгом, не с нездоровым весельем. Этот смех был другим. Короткий, низкий, глубокий — смех дракона, который услышал именно то, что ожидал услышать, и получил от этого тёмное, сдержанное удовольствие. — Стервятник, — произнёс Спектр с чем-то, что отдалённо напоминало уважение. — Мы ещё даже не начали обсуждать главную тему. Он повернулся ко всем — медленно, обводя взглядом каждую группу. — Зелья, порошки, напитки — всё это, — он обвёл лапой каньон, словно весь предыдущий разговор был физическим предметом, который можно взять и отодвинуть в сторону, — было приманкой. Только приманкой. Я прислал вам образцы не для того, чтобы продать товар. Я прислал их для того, чтобы вы пришли сюда. И вы пришли. Все пятеро. Потому что вы поняли: то, что я могу производить, не имеет аналогов. Никто на всей Пиррии не делает ничего подобного. Ни одно племя. Ни один алхимик. Ни один шаман. Ни один травник и лекарь. Это моя монополия. И это — только начало. Радужный сделал паузу. — Прежде чем я продолжу, — Спектр заговорил тише, и все невольно подались вперёд, — я хочу задать каждому из вас один вопрос. Простой. Зелёные глаза за маской медленно обошли площадь — от Засухи к Варану, от Варана к Берилл, от Берилл к Пене, от Пены к Стервятнику. — Хотели бы вы прибрать к когтям целое королевство? Тишина. Не та тишина, что повисала между репликами Варана и Засухи. Не деловая пауза, не расчётливое молчание. Это была тишина совсем другого рода — тишина, которая наступает, когда кто-то произносит вслух то, о чём все думали, но никто не решался сказать. Засуха первой нарушила её. — Ты рехнулся, — она произнесла это как диагноз. — Вот именно! — Варан вскочил на лапы, и его хвост заколотил по камню — быстро, нервно. — Рехнулся! Совсем! Ты что — хочешь предложить нам объединиться? Нам? — Он ткнул когтем в сторону Засухи, потом в сторону Пены, потом в сторону Берилл. — Нам пятерым? Всем вместе? Ты вообще знаешь, сколько крови между нами? Сколько трупов? — Семнадцать, — сказала Засуха. — Семнадцать моих бойцов от когтей его ублюдков за последние два года. Я помню каждого. — А я помню двадцать три, — огрызнулся Варан. — Так что не строй из себя жертву, старуха. — Если ты назовёшь меня так ещё раз… — Тихо! — рявкнула Берилл, ударив хвостом по камню с таким звуком, что эхо прокатилось по каньону. — Тихо, оба! Дайте ему договорить, а потом хоть порвите друг друга — мне плевать. Но Варан уже не слушал Берилл. Он повернулся к Спектру, и его янтарные глаза сузились. — Допустим — чисто теоретически, допустим — мы объединяемся. Допустим, мы каким-то чудом не перережем друг другу глотки по дороге. Допустим, мы нападаем на королевство. На какое? На любое. Неважно. Мы идём против армии целого племени? Против тысяч обученных солдат? Нас сотрут в пыль. Размажут по камням. Половина из нас сдохнет, не долетев до стен дворца. — А вторая половина сдохнет на стенах, — добавила Пена тусклым голосом. — И даже если — если! — нам каким-то невероятным, немыслимым, абсурдным чудом удастся захватить дворец, — Варан широко развёл лапами, изображая это самое чудо, — что дальше? Подкрепление! Гарнизоны со всей территории. Армии из других поселений. Союзники. Через три дня у нас под стенами будет такая орда, что мы захлебнёмся в собственной крови. И это я ещё не говорю о том, что без законной королевы на троне ни один дракон в этом долбаном племени не подчинится нам. Они будут драться до последнего дракончика! — Законная власть, — кивнула Засуха, и впервые за вечер она была согласна с Вараном. — Без королевы — без власти. Это не город бандитов захватить. Это королевство. Тут другие правила. Берилл молча кивнула. Пена моргнула — что в её случае было равнозначно бурному одобрению. Стервятник молчал. Он сидел так же, как и с начала разговора, — скрестив передние лапы, прямой, неподвижный. Не вскакивал, не размахивал лапами, не перебивал. Он слушал. — Вы все подумали одно и то же, — начал Спектр, и в его словах не было ни капли упрёка. Только констатация. — Силовой захват. Армия против армии. Это первое, что приходит в голову, и это первое, от чего вы отказались — совершенно справедливо. Баланс сил не в вашу пользу. Не в нашу пользу. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Даже если мы соберём всех до единого — каждого бойца, каждого вора, каждого контрабандиста от Ледяного королевства до южных островов — мы не выстоим в открытом бою против регулярной армии. Это факт. Я его не оспариваю. Он сделал шаг в сторону, обходя невидимую линию на камне. — Второе, о чём вы подумали — или подумали бы, дав себе время, — это марионетка. Найти дракона с правом на трон. Посадить. Дёргать за ниточки. Это умнее. Это тоньше. Но у этого метода две фундаментальные слабости. Первая: марионетка знает, что она марионетка. А значит, рано или поздно она захочет перерезать нити. И у неё будет армия, которая ей подчиняется, а у вас — нет. Вторая: где вы возьмёте эту марионетку и как приведёте её к власти? Варан открыл пасть, но Спектр поднял лапу — и песчаный, к собственному удивлению, промолчал. — Я предлагаю третий путь. Не снаружи. Изнутри. Как червь в яблоке. Как гниль в кости. Не завоёвывать. Не штурмовать. Не ставить марионеток. Проникнуть в само тело королевства и сожрать его изнутри — так медленно, так тихо, что когда они наконец поймут, что происходит, будет слишком поздно. Потому что к тому времени мы уже будем королевством. Королевы станут нашими послушными куклами, а если вздумают бросить нам вызов — им придётся сражаться против собственного двора, собственных генералов, собственных стен. Им придётся уживаться с нами, если захотят продолжить править. Засуха скрипнула зубами. — Красивые слова. Как именно? — С помощью того, что вы только что пробовали, — ответил Спектр просто. — И того, чего вы ещё не пробовали. «Успокоительная роса» — помните? Расслабляет, снимает напряжение, почти безвредна. Лёгкая зависимость. Солдат принимает каждый день под видом лекарства — и через месяц не может без неё. Не потому что ему плохо без неё — просто с ней лучше. Спокойнее. Тише в голове. Ночные кошмары уходят. Тревога отступает. Он работает лучше. Дерётся лучше. Спит крепче. Командиры замечают — солдат стал надёжнее. Рекомендуют другим. Другие пробуют. Через три месяца половина крыла принимает «Росу» каждое утро — как воду. Спектр загнул один коготь. — А теперь представьте, что поставки прекращаются. Не насовсем — на неделю. На две. Достаточно, чтобы они почувствовали. Достаточно, чтобы тревога вернулась. Чтобы лапы начали дрожать. Чтобы сон пропал. И тогда — тогда приходит наш торговец. С улыбкой. С товаром. С условиями. Второй коготь. — «Счастье». Напиток, который превращает любую встречу в праздник. Любую скуку — в веселье. Любой вечер — в лучший вечер в жизни. Дешевле любого пойла, которое они гонят из подгнивших фруктов, и в десять раз сильнее. Вливай в каждый ресторан, в каждую забегаловку, на каждый привал каждого патруля. Через полгода это будет такой же привычный напиток, как вода. Как воздух. Они будут пить его и не задумываться — так же, как не задумываются о том, что дышат. И каждый глоток — это нить. Тонкая, незаметная. Но нить, которая привязывает их к нам. Третий коготь. — «Облачко» для тех, кому «Счастья» мало. «Дымка» для богатых — для ценителей настоящего удовольствия. «Небесный пик» для отчаянных — для тех, кто попробует однажды и больше никогда не сможет отказаться. «Корень» и «Нектар» — для тех, кто готов платить за удовольствие иного рода. Каждое из этих зелий — отдельный крючок. А вместе они создают сеть, которую невозможно разорвать, потому что она сплетена из самого прочного материала в мире — из желания. Из удовольствия. Он опустил лапу. — Но зелья — это только первый слой. Спектр начал расхаживать — размеренно, уверенно, как полководец перед картой. — На нейтральных территориях — а потом и внутри самих королевств — мы построим… назовём это домами развлечений. «Тайные» места, куда любой дракон — небесный, морской, земляной, ледяной, песчаный — может прилететь и получить то, чего не может получить дома. Что угодно. Азартные игры на золото — у меня в голове десятки способов, как богатый дракон может унять свою скуку. Подпольные поединки с разными правилами и ставками. Самки и самцы для утех — обученные, красивые, готовые на всё. Зелья — любые, на любой вкус, в любом количестве. Всё за золото. А если золота нет — в долг. Всё законно. Всё легально. Он резко развернулся. — В долг. Вот где начинается настоящая работа. Богатый скучающий аристократ прилетает провести вечер. Играет. Пьёт «Счастье». Пробует «Дымку». Находит себе компанию на ночь. Прилетает снова. И снова. И снова. Каждый раз тратит больше. Каждый раз хочет большего. И в какой-то момент его золото заканчивается — но желание никуда не девается. Мы даём в долг. Щедро. С улыбкой. Без видимых условий. Он поднял коготь. — А потом приходим за долгом. Не за золотом — золото нам не нужно. Нам нужна услуга. Маленькая. Незаметная. «Скажи королеве, что этот закон — хорошая идея». «Не замечай, что груз прошёл без досмотра». «Назначь на эту должность вот этого дракона». Мелочи. Песчинки. Но песчинка к песчинке — и через год у нас в каждом дворце сидит десяток драконов, которые обязаны нам по самую макушку. Аристократы, советники, офицеры, генералы. Драконы, которые протолкнут нужный закон, закроют глаза на нужную сделку, предупредят о готовящемся рейде. Не потому что верят в наше дело — потому что у нас есть их долги и их секреты. Он сцепил когти перед собой. — А в какой-то момент мы накопим столько влияния, что сможем управлять ходом самой войны. Растягивать её. Подпитывать. Долгая, нескончаемая война, которая ослабляет королевства снаружи и усиливает нас изнутри. Варан слушал с приоткрытой пастью. Янтарные глаза были широко раскрыты, и в них горел огонь, который Спектр знал очень хорошо. Огонь жадности. Не мелкой, не крысиной — настоящей, масштабной, ненасытной. — А теперь — армия, — продолжил Спектр. — «Роса» для рядовых. Ежедневно. «Прилив» для элитных бойцов — допинг, от которого мышцы крепнут, удары бьют сильнее, усталость приходит позже. Без зависимости — но с результатом, от которого ни один командир не откажется. Они будут брать. Будут просить. Будут требовать. И каждый солдат, который принимает наше зелье, — это солдат, который зависит от нас. Не от королевы. От нас. Перекрой поставки — и у тебя армия, которая трясётся, не спит, не может взять в лапы копьё. Возобнови — и эта армия сделает для тебя что угодно. — А конкуренты? — подала голос Засуха, и в её тоне впервые не было ни скуки, ни враждебности. Только деловой расчёт. — Мелкие торговцы, местные варщики, полоумные знахари, которые решат, что могут повторить твои зелья? — Уничтожим, — ответил Спектр коротко. — Или подчиним. Третьего не дано. Рецепты знаю только я. Повторить их невозможно — для этого нужны компоненты, которых нет ни в одной лавке ни в одном королевстве. Любой, кто попытается продавать что-то похожее на нашей территории без нашего разрешения, — мёртв. Быстро. Тихо. Показательно. Один-два примера — и остальные поймут. Для всех банд и преступных шаек Пиррии останется только два выхода: подчиниться или быть уничтоженными. Всем нравилось то, что они слышали. Всем, кроме одного вечно недовольного песчаного. — В итоге, — Спектр остановился, — мы остаёмся последней и единственной силой. Не армией — армия у нас будет чужая, подсаженная на наши зелья. Не королевством — королевства останутся на местах, с королевами, с законами, с видимостью порядка. Но мы будем за каждым троном. Под каждым троном. В каждой щели каждого дворца. Паразит, который сросся с телом хозяина настолько, что вырвать его — значит убить хозяина. Он обвёл взглядом всех пятерых. — Не одно королевство. Все. Вся Пиррия. Каждое племя. Каждый город. Каждая деревня. Каждый гарнизон. Каждое крыло. Медленно. Тихо. Неостановимо. Через торговлю. Через долги. Через удовольствие. Через зависимость. Мы не будем захватывать власть — мы станем властью. Той, которую никто не видит, но без которой ничего не работает. Той, к которой приходят, когда все остальные двери закрыты. Той, которая решает, кто живёт, кто умирает и кто сидит на троне. Его голос набрал силу — не крик, не рык, но тяжёлый, гудящий нажим, от которого вибрировал воздух. — Когда королевы прознают — будет уже слишком поздно. Их приказы не будут значить ничего, когда каждый дракон в их окружении — под нашими когтями. У нас будет столько золота, столько власти и влияния, сколько не снилось ни одной настоящей королеве. Мы будем править всей Пиррией. Молчание легло на площадь. Варан первым нарушил его. Он сел, обхватил себя хвостом и посмотрел на Спектра долгим, оценивающим взглядом — без улыбки, без шуток, без своей обычной ёрничающей манеры. — Дерьмо, — произнёс он тихо. — Это может сработать. — Может, — согласилась Берилл. Пена ничего не сказала. Но она не моргнула — и это значило больше, чем любые слова. Засуха стояла с закрытыми глазами. Её рваное ухо подрагивало — единственный признак того, что она думала. Думала быстро и жадно. И тогда заговорил Стервятник. Песчаный дракон медленно — очень медленно — расцепил передние лапы. Положил их на камень перед собой. Расправил длинную шею. Татуированные черепа потянулись вверх, и в свете факелов каждый из них, казалось, скалился отдельно. — План красивый, — сказал Стервятник. Его сухой голос не выражал ни восхищения, ни скепсиса. Только холодный анализ. — Я слышу, что ты не дурак. Я слышу, что ты думал над этим давно. Я даже допускаю, что это может сработать — при достаточном терпении, достаточном количестве зелий и достаточном количестве мертвецов. Он поднял голову и посмотрел на Спектра. Чёрно-золотые глаза — две бездонные дыры с монетами на дне. — Но есть проблема. Одна. И она важнее всех твоих зелий, всех твоих схем и всех твоих домов развлечений, вместе взятых. Стервятник обвёл когтем площадь — от Засухи к Варану, от Варана к Берилл, от Берилл к Пене. — Мы. Мы — проблема. Пять банд. Пять лидеров. Пять хищников в одной яме. Ты предлагаешь нам работать вместе. Ты предлагаешь нам делить территорию, делить золото, делить власть. — Его голос стал чуть тише. — Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? Он указал когтем на Варана. — Этот обворовал двух моих курьеров в прошлом сезоне. Одного из них потом нашли без головы — и я до сих пор не уверен, что это не его работа. — Не моя, — ухмыльнулся Варан. — Наверное. Стервятник указал на Засуху. — Эта сожгла мой склад у Когтистых холмов четыре месяца назад. Товара на триста золотых. — Пятьсот, — поправила Засуха без тени раскаяния. Стервятник указал на Пену. — Эта утопила троих моих в бухте Камней. Пена даже не повернула головы. — Они лезли на мою территорию. Я предупреждала. Стервятник опустил лапу и снова посмотрел на Спектра. — Мы предадим друг друга, — произнёс он с абсолютной, неопровержимой уверенностью — так, как произносят законы природы. — При первой возможности. При малейшем шансе урвать кусок побольше. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Ты можешь сварить сколько угодно зелий. Ты можешь нарисовать сколько угодно красивых планов. Но если ты не решишь эту проблему — всё развалится раньше, чем первый кувшин «Счастья» доберётся до ближайшей забегаловки. Варан, к собственному удивлению, кивнул. Берилл — тоже. Даже Засуха слегка качнула головой. — Как, — спросил Стервятник, и это был единственный вопрос, который его интересовал, — ты собираешься делить территорию, власть и золото между пятью бандами, которые ненавидят друг друга? — Ты прав, — согласился Спектр — Ты абсолютно прав, Стервятник. Это — главная проблема. Не королевства. Не армии. Не королевы. Мы сами. Пять хищников в одной яме, как ты и сказал. Если мы начнём делить территорию — мы перережем друг друга ещё до того, как первый груз с товаром выйдет в путь. И именно поэтому мы не будем делить территорию. Варан приоткрыл пасть. Засуха нахмурилась. Берилл чуть наклонила голову. — Не будем? — переспросила Пена. — Нет, — Спектр качнул головой. — Делить территорию — это приглашение к войне. Ты поставил границу — и на следующий день кто-то её нарушил. Кто-то продал на чужой улице. Кто-то перенес груз через чужой перевал. И начинается кровь. Всегда начинается. Потому что территория — это то, что можно отнять. То, из-за чего стоит драться. То, что каждый из вас защищает когтями и зубами всю свою жизнь. Поэтому мы поделим не землю. Мы поделим дело. Тишина. Другая, чем прежде, — не восхищённая, не настороженная. Непонимающая. — Какое ещё дело? — буркнула Засуха. Спектр поднял переднюю лапу и растопырил когти. Все пять — длинные, острые, чуть загнутые. Потом поднял вторую лапу и выставил один коготь. — Шесть, — произнёс он. — «Шесть когтей». Так будет называться наша организация. Не союз банд. Не временное перемирие. Единый организм с шестью частями, где каждая часть делает своё — и только своё. Каждый лидер — коготь. Каждый коготь отвечает за одну сферу деятельности. Одну. И не имеет права совать морду в чужую. Он загнул первый коготь. — Первый коготь: производство. Изготовление тех зелий, что можно варить без моих секретных компонентов. Сырьё. Сбор трав. Перегонка. Разведение. Массовое производство простых составов — «Росы», «Счастья», «Прилива». Всего, для чего нужны лапы, котлы и терпение, но не нужны мои рецепты. Тот, кто возьмёт этот коготь, будет кормить всю организацию сырьём и готовым товаром. Второй коготь. — Второй коготь: безопасность. Охрана грузов. Охрана складов. Охрана каждого дома развлечений, каждой точки продажи, каждого курьера. А главное — защита всех остальных когтей от королевских патрулей, стражи и любопытных носов. Если кого-то из наших схватили — этот коготь вытаскивает. Если на склад идёт облава — этот коготь предупреждает или защищает в зависимости от полученной информации. Если нужно перевезти груз из одного конца Пиррии в другой так, чтобы ни одна живая душа не пронюхала, — это тоже сюда. Логистика и сила. Третий. — Третий коготь: клинок. Наёмные убийства. Запугивание. Устранение тех, кто встаёт на пути. Захват рабочих лап — дешёвой силы для производства, для строительства, для грязной работы, которую никто не хочет делать сам. Этот коготь — наш страх. То, из-за чего ни один торговец, ни один аристократ, ни один мелкий воришка не посмеет пойти против нас. Потому что все будут знать: за «Шестью когтями» стоит кто-то, кто придёт ночью и не оставит следов. Четвёртый. — Четвёртый коготь: улица. Торговля зельями на каждом углу, в каждой подворотне, в каждой казарме, в каждой деревне. Продажа на улицах, в забегаловках, на рынках — всюду, где ходят простые драконы. Солдаты, ремесленники, рыбаки, строители, рабочие. Те, у кого в кармане пара медных монет и тоска в глазах. Массовый сбыт. Мелкие порции, мелкие цены, огромный охват. Этот коготь сделает так, чтобы наш товар знал каждый дракон от Ледяного королевства до Залива Тысячи Чешуй. Пятый. — Пятый коготь: шёлк и яд. Дома развлечений. Игральные залы. Ставки. Поединки. Утехи для тех, кто может заплатить. И — самое главное — работа с богатыми и влиятельными. Шпионаж. Шантаж. Долги. Политика. Этот коготь не торгует на улице — этот коготь торгует во дворцах. Советник, который проиграл целое состояние за нашим столом. Генерал, которого застали с чужой самкой в нашем доме. Аристократ, который задолжал столько, что проще повеситься, чем выплатить. Все они — наши. Навсегда. Этот коготь — тонкая работа. Самая тонкая. Он опустил одну лапу и поднял единственный коготь на второй. — Шестой коготь: голова. Контроль над всей организацией. Разработка новых составов — тех, что невозможно повторить без моих знаний. Хранение общего золота. Производство антидотов. Спектр выдержал паузу и обвёл всех взглядом. — Антидотов, — повторил он с нажимом, — которые снимают зависимость. Которые лечат ломку. Которые возвращают дракона в нормальное состояние после «Пика» или «Дымки». Рецепт антидота будет знать только шестой коготь. Только я. Это значит, что если кто-то из ваших драконов подсядет на собственный товар — а это случится, поверьте, — вам придётся прийти ко мне. Это значит, что если какой-нибудь важный должник из дворца решит завязать и начнёт трястись от ломки — только я смогу его поставить на лапы. И это значит, что без шестого когтя вся организация — все ваши грузы, все ваши дома, все ваши схемы — рассыплется, как сухой песок. Варан присвистнул. — Удобно устроился, — протянул он, и в его голосе было поровну восхищения и подозрения. — Удобно, — согласился Спектр без тени стеснения. — Но справедливо. Потому что без моих составов у вас нет товара. Без моих рецептов вы не сварите ничего сложнее похлёбки. А без антидота вы потеряете контроль даже над собственными бойцами. Шестой коготь — это не привилегия. Это необходимость. Замок, без которого всё здание рушится. И поскольку всё это моя идея, то я возьму этот коготь. — А золото? — спросила Засуха жёстко. — Кто считает? Кто делит? — Все, — ответил Спектр. — Каждый коготь сдаёт весь доход в общую казну. Всё до последней монеты. Казна хранится у шестого когтя — у меня. Раз в месяц — раздел. Поровну. Шесть равных долей. Ни монетой больше, ни монетой меньше. Кроме того, определённая часть — остаётся в казне на общие нужды. Строительство новых домов, закупка сырья, подкуп нужных драконов, оплата крупных операций. Каждая трата из общей казны обсуждается всеми шестью когтями. Ни один коготь не может потратить общее золото в одиночку. — А если ты или кто-то из нас решит подворовывать? — Варан задавал вопрос абсолютно серьёзно. — Тогда остальные пятеро объединятся против него. Мне невыгодно подворовывать, иначе организация рухнет. А строить новую — та ещё проблема. Если кто-то помимо меня будет обворовывать, то по цепочке мы спокойно можем найти, где происходит утечка. И мы уже решим, что будем с этим делать. Всё это подводит нас к главному. К тому, что делает всю эту конструкцию рабочей. Правило одно. Простое. Нерушимое. Если любой коготь — любой, включая меня — решит, что он самый умный. Если он попытается захватить чужую сферу. Если он начнёт воровать из казны, подминать под себя чужие дела, устранять других лидеров — остальные пять когтей объединяются против него. Немедленно. Без обсуждений. Без переговоров. Пять против одного. И этот один — мёртв. Потому что ни одна банда в Пиррии не выстоит против пяти других. Спектр обвёл их взглядом. — Подумайте. Прямо сейчас каждый из вас смотрит на соседа и думает: «Когда он меня предаст?» И сосед думает то же самое. Это ваша жизнь. Это то, к чему вы привыкли. Но в «Шести когтях» предательство перестаёт быть выгодным. Если Варан решит обворовать Засуху — Засуха не останется одна. За ней встанут Берилл, Пена, Стервятник и я. Пятеро против одного — без шансов. Если Пена решит утопить курьеров Берилл — то же самое. Если я решу забрать всё золото себе — пять банд придут за моей головой. И тогда организация рухнет. Он загнул когти один за другим. — Выгоднее сотрудничать, чем предавать. Выгоднее делить, чем воровать. Выгоднее доверять, чем подозревать. Не потому что мы стали добрее — потому что математика не в пользу предателя. Пять против одного. Всегда. Без исключений. — А если двое сговорятся? — бросила Берилл. — Двое когтей — против третьего? — Тогда оставшиеся трое решают, на чьей стороне правда, — ответил Спектр. — И если заговорщики неправы — четверо против двоих. Если правы — значит, третий нарушил правила, и он отвечает. Система работает, пока большинство сильнее меньшинства. А большинство всегда сильнее, потому что ни один коготь не контролирует больше одной сферы. Если будет ничья, то мой голос будет решающим, так как без меня организация может рухнуть. Он выпрямился. — Вдумайтесь. Первый коготь производит товар — но не может его продать. Для этого нужен четвёртый коготь. Четвёртый продаёт — но не может защитить свой товар. Для этого нужен второй. Второй охраняет — но не может устранить конкурента, который мешает торговле. Для этого нужен третий. Третий убивает — но не имеет выхода на дворцовых аристократов, которые могут прикрыть убийство. Для этого нужен пятый. Пятый шантажирует аристократов — но не может произвести ни капли товара, которым этих аристократов подсаживает. Для этого нужен первый. И все они — все пять — зависят от шестого, потому что без новых составов и без антидотов вся работа встаёт. Спектр раскинул лапы. — Замкнутый круг. Каждый коготь нуждается в остальных. Каждый коготь бесполезен сам по себе. Предать одного — значит потерять часть схемы, без которой всё ломается. Вредить друг другу — значит вредить себе. Это не дружба. Это не доверие. Это зависимость. Такая же надёжная, как та, что мы будем продавать в кувшинах и мешочках. Он помолчал. — Если кто-то из одной банды убьёт дракона из другой — виновный отвечает перед советом всех шести когтей. Не перед своим главой — перед всеми. Компенсация. Наказание. Публичное. Чтобы каждый рядовой боец знал: мы — одно целое, и кровь внутри организации стоит дороже, чем кровь снаружи. Тишина. Тяжёлая. Думающая. Засуха стояла с закрытыми глазами. Её когти медленно скребли по камню. Потом она открыла глаза и посмотрела на Спектра. — Производство, — сказала она коротко. — Первый коготь. Мои драконы занимались подделкой эликсиров с тех пор, как я помню себя. Дай рецепты простых составов — и через два месяца у тебя будет столько «Росы» и «Счастья», что хватит залить всю Пиррию. Спектр кивнул. Один раз, коротко. Варан подскочил, будто его ужалили. — Улица! — выпалил он, и его хвост заколотил по камню с удвоенной скоростью. — Четвёртый коготь! Торговля! Это моё! Мои знают каждую подворотню, каждый рынок, каждый тёмный угол от Жальной реки до побережья! У меня сеть курьеров, которая работает без сбоев уже шесть лет! Никто — никто! — не продаст больше и быстрее, чем мои! — Если не проворуешься, — бросила Засуха. — Всё будет по-честному, — Варан приложил лапу к груди с выражением оскорблённой невинности, которому не поверил бы даже слепой дракончик. Берилл выпрямилась: — Нет, — решила поспорить ледяная. — Четвёртый коготь — мой. Торговля. У меня драконы пяти племён. Песчаный торгует среди песчаных и не вызывает подозрений. Морской — среди морских. Ледяной — на севере. Ни одна из ваших банд не может этого повторить. Варан оскалился. — Слушай, ледышка… — Варан, — оборвал Спектр негромко, но так, что песчаный осёкся. — Берилл права. Её банда — единственная, способная торговать внутри каждого королевства, не привлекая внимания. Песчаный на рынке в Песчаном королевстве — обычное дело. Песчаный на рынке в Морском королевстве — уже вопросы, особенно во время войны. Не говоря о том, что у него есть доступ только на сушу. А морской из банды Берилл на том же рынке — невидимка. Варан стиснул зубы. Его хвост замер. — Тогда что мне? — спросил песчаный. — Второй коготь, — ответил Спектр. — Безопасность. Логистика. Охрана. Твои курьеры знают каждую тропу — ты сам этим хвастался. Так пусть они не только возят товар, но и охраняют его. Прокладывают маршруты. Следят за патрулями. Предупреждают об облавах. Вытаскивают наших, если кого-то схватят. Ты знаешь каждый долг, каждый секрет, каждого стражника, которого можно купить. Это и есть безопасность. Но тебе придется заиметь драконов других племен. Нанять или же получить от других когтей. — Охрана, — протянул он. — Значит, все грузы— через меня. Все маршруты — через меня. Каждый коготь платит за безопасность — мне. — Из общей казны, — уточнил Спектр. — Из общей казны, — повторил Варан, и усмешка чуть расширилась. — Ладно. Идёт. Пена качнула тяжёлой головой. — Третий, — произнесла она. Коротко, как приговор. — Клинок. Мои умеют убивать тихо. В воде следов не остаётся. Никто не стал спорить. Репутация Пены говорила сама за себя, и каждый на этой площади знал: если Пена сказала «утоплю» — значит, утопит. И наконец — Стервятник. Песчаный дракон сидел всё так же неподвижно. Он ждал, пока остальные разберут свои куски, — и только когда последний коготь был занят, медленно расцепил лапы, решив всё заранее. — Пятый, — произнёс Стервятник, и его сухой голос упал в тишину. — Дворцы. Игральные дома. Шпионы. Шантаж. Долги. Политика. Это тонкая работа. Самая тонкая. Один неверный шаг — и мы спалимся раньше, чем заработаем первую сотню золотых. Мне нужны лучшие. Мне нужны умные. Мне нужны те, кто умеет улыбаться аристократу, пока чистит его сумки. — Они у тебя есть, — сказал Спектр. Не как вопрос. — Есть, — подтвердил Стервятник. И замолчал. На площади повисла пауза — не тревожная, не враждебная. Рабочая. Пауза, в которой пять лидеров примеряли на себя новые роли. Потом Стервятник заговорил снова. Негромко. Размеренно. С той безжалостной трезвостью, которая отличала его от остальных. — Это может сработать. Остальные головы повернулись к нему. — Может, — повторил Стервятник. — Я не говорю «сработает». Я говорю — может. Потому что между красивым планом на площади и работающей организацией — пропасть. Глубокая. Широкая. И полная дерьма. Он поднялся на лапы и его полный рост раскрылся: длинношеий, высокий, жилистый, увешанный черепами от загривка до плеч. — Мы — не армия. Мы — не племя. У нас нет общей крови, общей истории, общих предков. Нас связывает одно — золото. И пока золото течёт — всё прекрасно. Но стоит потоку иссякнуть, стоит одному когтю заработать меньше другого, стоит одному бойцу из банды Варана напиться «Счастья» и зарезать бойца из банды Пены в пьяной драке — и посыплется. — Я сказал: виновный отвечает перед советом, — напомнил Спектр. — Компенсация будет золотом от члена той банды, кто совершил убийство. — Совет, — Стервятник произнёс это слово с такой интонацией, будто оно оставило у него неприятный вкус во рту. — Совет — это хорошо на словах. На деле — шесть драконов сидят за столом и орут друг на друга, пока кто-нибудь не плюнет и не уйдёт. Я видел такие советы. Они разваливаются быстрее, чем мокрая глина. — Тогда что ты предлагаешь? — спросила Берилл. Стервятник посмотрел на неё. Потом на Спектра. — Я предлагаю не врать себе. Нам понадобится время. Много времени. Мы не станем «Шестью когтями» за месяц. И не за полгода. Наши банды годами резали друг друга. У моих бойцов — свои обиды. У бойцов Засухи — свои. У Пены — свои. Пока рядовой дракон из моей банды смотрит на рядового из банды Варана и видит врага — никакой совет не поможет. Он обвёл площадь когтем. — Нам придётся перестроить всё. Не просто поделить сферы и разойтись. Придётся переучивать своих. Придётся вбивать им в головы, что дракон из другого когтя — не враг, а часть одного организма. Придётся наказывать своих за стычки с чужими. Жёстко. Публично. Чтобы дошло. Это не произойдёт за год. Может быть, не произойдёт за два. Это работа на годы, и каждый из вас знает это не хуже меня. Засуха медленно кивнула. Берилл — тоже. Даже Варан перестал улыбаться. — Но, — Стервятник снова посмотрел на Спектра, и в его чёрно-золотых глазах мелькнуло что-то, что при большом желании можно было бы принять за интерес, — если мы хотим всю Пиррию — а я хочу, — то выбора у нас нет. Либо мы учимся работать вместе, либо так и подыхаем поодиночке в своих норах, грызясь за медные монеты. Стервятник сел обратно. Скрестил лапы. Замолчал. — Стервятник прав, — Спектр кивнул. — Это будет трудно. Труднее, чем кто-либо из вас себе представляет. Нам придётся перемолоть старые обиды, проглотить гордость и научиться доверять тем, кого вчера хотели убить. Нам придётся перестроить свои банды изнутри — от головы до хвоста. Ввести общие правила. Общие наказания. Общий язык. Создать то, чего никогда не существовало в Пиррии — преступную организацию, которая работает как единый дракон. Он обвёл площадь взглядом. — Но на кону — вся Пиррия. Каждое королевство. Каждый трон. Каждая монета, каждая песчинка, каждая капля воды от Ледяного королевства до южных островов. Ради этого стоит потерпеть. Ради этого стоит измениться. Ради этого стоит научиться работать бок о бок с теми, кого ненавидишь, — потому что вместе мы сожрём этот континент, а по отдельности сдохнем в безвестности. И в каждом из этих взглядов — за жадностью, за расчётом, за застарелой ненавистью и привычным недоверием — тлел один и тот же огонёк. Голод. — «Шесть когтей», — произнёс Варан, пробуя слова на вкус. — Звучит неплохо. Даже красиво, дери тебя три луны. — Меньше болтай — дольше проживёшь, — буркнула Засуха, но без привычной злости, только что-то похожее на предвкушение. — Когда начинаем? — спросила Берилл. Спектр посмотрел на неё. — Мы уже начали. Конечно, нужно обсудить некоторые детали, план и место встречи…