Бабайка

      В детстве бабайка был розовым и носатым. А ещё плюшевым. Дедушка брал его в руки и гонялся за ребёнком, глухим голосом обещая поймать и съесть. Восьмидесятый уровень страха, не меньше. Громоздкое старое кресло приглашающе открывало портал в безопасность.       Годы шли. Плюшевый бабайка перестал пугать, занял место на полке с другими мягкими игрушками. На его замену воображение нарисовало тощие пальцы с острыми ногтями, костлявое тело, гремящее цепями и сорванными оковами, воспалёнными от пролитых слёз глазами и шляпничьей улыбкой. Кентервильское привидение превратилось в щадящую копию.       Он стал прятаться в черноте щелей, в звенящей тишине одиночества, длинных коридорах с мигающей лампочкой, неизвестных комнатках, запертых на ключ. Его когтистые руки начали скрести́ по наличникам двери в диком нетерпении, пока зоркий взгляд изучает кокон из одеяла.       В один из беззаботных дней бабайка крепкой хваткой вцепится в шею, разгонит мирный ритм сердца до последней отметки в спидометре самого мощного спорткара, вымоет спину холодным потом и пустит пляшущие круги в глаза. Его присутствие пройдётся мурашками по позвоночнику и сосчитает кости невесомым движением когтя.       Одеяло скроет от него. Словно рыцарь выставит щит, словит все стрелы и ободряюще улыбнётся, когда бабайка гневно уйдёт, напоследок клацнув зубами.       Одеяло скажет, что глупо бояться того, кого нет. Сердце протестующе забьётся, противно заноет, не соберёт урожай страха. Лёгкие умоляюще попросят воздуха, и нос покажется из-под толстого слоя ткани. А потом и вся голова. Тело, желающее сна, укутается защитой и расслабится.       Но бабайка зловеще ухмыльнётся в щель двери. Он вернётся.