Атлач-Нача и дворец Хоан-Дора

      Еще никогда Чагнару не доводилось видеть такие пещеры, ибо она превосходила размером Донгурулиийские во многие десятки раз. Только чтобы пройти ее от края до края, Чагнару бы потребовалось не меньше десяти часов, а ведь ему придется обойти ее вдоль и поперек, дабы та точно перенеслась на карту. Несмотря на то, что изначально картограф боялся бесформенных тварей, на самом же деле они с трепетом и ужасным булькающим звуком неслись прочь, лишь предстояло ему приблизиться на тридцать футов. Медальон делал свое дело, в этом Чагнар не сомневался. По началу картограф обходил стороной так называемые "дома", но все таки любопытство взяло верх, когда из одного из них послышался сдавленный стон…       Отворив или, вернее сказать, пройдя сквозь дверь, Чагнар обомлел и немедленно покинул помещение. Его усталому от серых стен и вечного сумрака взору предстало нечто ужасное: то, что было древнее времени и было забыто еще до появления забвения. В освященной красным светом комнате, напоминающей чем-то помесь полусферы с еще не открытой гиперсферой, Чагнар увидел, как шлейф все того же света ложился багровым покрывалом на каменный пол, над которым безмолвными монолитами высились три алтаря, безжалостно нависших над головокружительной пропастью, ведущей еще глубже, чем дано. За ними полуоткрытой громадой висело некое подобие двери, к которой вела едва заметная при столь слабом освещении полоска черной жидкости — именно такой различил Чагнар ее цвет. Но отнюдь не алтари напугали отважного картографа. И даже не головокружительный провал или приоткрытая дверь, обитая грубой медью. На алтарях он различил несколько знаков, в этом Чагнар сомнения не имел. Сами знаки не были столь ужасны, что невозможно сказать об их давно забытых хозяевах. На одном из них было подобие солнца с исходящими из него лучами, на втором — три пересекающихся круга. Эти два были ему знакомы, ибо он читал запретную книгу Эйбона и видел их значение. Но даже не они были причиной того, что Чагнар покинул помещение, едва заглянув внутрь. На третьем из святилищ, расположенном справа от алтаря со знаком солнца, красовался крест, из чьего правой верхней и левой нижней сторон выходили две спирали. Картограф не знал, кому он принадлежит, но, лишь опустив на него взгляд, он с содроганием и едва ли не истерическим криком быстро покинул обитель забвения. Этот страх не был знаком Чагнару, он встретил его впервые и более никогда не испытывал. Он шел извне, словно злобный смех, исходя из-за предела…       Не менее недели потребовалось Чагнару, дабы угрюмый великан лег на грубую шкуру мастодонта, но когда это все же произошло, то у него не было ни малейшего сожаления о том. Больно уж сильное и отнюдь не положительное впечатление произвели на него ужасные бесформенные твари, что были исчадиями первобытного Зотаквы: мертвый город, чьи стены подпирали одновременно и потолок, и пол. А тем более та комната, из-за медной двери которой доносились сдавленные стоны…       После такой работы мрачные подземные ходы казались куда лучше, пока усталый взгляд Чагнара не упал на стены, покрывшиеся зеленой плесенью, появившейся там еще за долго до того, как он родился. Он уже привык к бесконечному мраку и стал замечать на стенах богохульные барельефы, выдолбленные руками неведомых зодчих еще на заре эпох. Они изображали трон из темного камня, на котором восседала толстая черная жаба. На пути Чагнара не встретился ни один гаст, и только раз он повидал полуразложившееся тело этого дьявольского отродья вечной пустоты. Иногда картограф слышал необъяснимый гам, раздающийся словно бы из влажных стен, и тогда содрогалась сама земля, а он останавливался, вслушиваясь в пустоту. То чудовищный Марл-Воргон сотрясал стены пещеры, в коей ему суждено вечно пожирать себя. Один коридор не отличался от другого, потихоньку сводя привыкшего к цветному разнообразию Чагнара с ума. Идя лишь на удачу, он забрел глубоко под землю. На его пути не встречалось ни единого живого существа, и только лишенные ума халды — маленькие создания, схожие с крысами, но имевшие непомерно большие уши, крохотную голову, из которой росли два языка, помогавшие этой безглазой твари осязать, и три пары ног изредка пробегали, беззвучно разрезая разряженный пещерный воздух. В какой-то момент по углам коридоров начала попадаться какая-то липкая субстанция, оплетая причудливыми узорами стены, с каждым коридором она встречалась все чаще. Один раз Чагнар услышал шипение, поспешно удаляющееся из коридора, в который тот завернул. Не успев разглядеть носителя этого звука, в темноте мелькнуло лишь походившее на паучье тельце воистину исполинских размеров. Картограф в страхе остановился, пытаясь уловить намеки на то, что это богомерзкое исчадие удалилось на достаточное расстояние, прежде чем возобновить свой путь. Спускаясь все глубже к первоначальным слоям земли, он понял: то, что было некогда не понято картографом, оказалась паутиной, все сильнее оплетавшей испещренные рисунками стены и осыпающиеся своды каменных катакомб.       Когда очередная развилка была преодолена, Чагнар на секунду остановился и вслушался в, как ему тогда казалось, тишину. И с ужасом картограф понял, что до его ушей дошла некая вибрация, что показалась Чагнару жалкой пародией на человеческий смех. Вначале послышался цокот копыт, будто по подземелью бежала молодая лошадь, а затем из-за поворота вышел жалкий, еле слышный смешок, что не мог быть порождением людской гортани. Лишь до него дошло, кем является отец данного звука, как картограф бросился вперед, не разбирая пути. В данный момент им правил лишь первобытный ужас и невероятное желание жизни. Чагнар даже не осмелился обернуться, когда услышал, что то существо с истерическим смехом бросилось за ним, и цокот его дьявольских копыт разлетался по всей пещере.       Цоканье раздавалось все ближе, оставляя картографу все меньше шансов на спасение, а причудливые барельефы с усмешкой взирали на беспомощного путника, что удирал от неминуемой опасности. В какой-то момент Чагнар почувствовал, что за его костюм зацепилось что-то. В тот момент он, не зная себя от непередаваемого ужаса, увеличил скорость, казалось бы, преувеличив свой лимит. Несомненно, сложись бы обстоятельства хоть малость иначе, картограф бы вряд ли смог спастись от бесконечного глада и вселенского безумия, что сосредоточилось в той твари, но госпожа удача позволила ему на сей раз остаться живым.       В какой-то момент цоканье стало потихоньку отдаляться, пока на некоторое время не прекратилось, чтобы снова зазвучать в его ушах, но теперь убегавшим в другую сторону. И лишь в душе картографа появился ничтожный огонек надежды на то, что все миновало, как он мгновенно погас от понимания того, что даже исполинские Гуги не являются страхом для гастов, а что же заставило этого в страхе отступить? Однако долго ждать и искать ответ не следовало. Он сам нашел Чагнара.       Один раз завернув, его взору представилась пещера, чьи стены, пол и потолок скрывали непроглядный мрак и тысячи футов высоты. Прикрепленные к полу нити убегали к незримому краю грота, теряясь из виду за многими футами, а то и милями. Передо мной бесконечной пустотой простиралось не имеющее дна подземелье Атлач-Начи, богини пауков, что плетет свои сети в безмолвном провале и конец чьих работ ознаменует конец света. Также ему было известно, что в каком-то из направлений ее паутина служит мостом между миром реальным и миров пустых вымыслов и сладких грез.       Чагнар осторожно ступил на мост, сотканный из шелковых нитей. Под его весом он слегка прогнулся, но без всяких на то проблем выдержал тело картографа. Аккуратно продвигаясь вперед, он старался как можно меньше привлекать к себе внимание. Чагнар шел вперед, пока не понял, что попал в ловушку, из которой вряд ли сможет найти выход. Его подвесной мост, убегая вперед, переплетался с тысячами подобных ему, доселе скрываемых от взора Чагнара непроглядным занавесом пещерной мглы. Расходясь во все стороны, они порождали собой подобие зловещего клубка, безмолвно висевшего над пропастью глубиной в бесконечность. Картограф с надеждой шел все дальше, пока не оказался в самом сердце титанической паутины. Много раз меняя направление, он шлялся из угла в угол, не понимая, какую дорогу выбрать. Все действия, проделанные Чагнаром, были совершены в кромешной тишине, поэтому до его ушей дошел невероятно тихий звук, который в других условиях его не привыкший к такому слух никогда бы не уловил. То было словно цоканье копыт, смешанное с тихим шипением, которое раздавалось прямиком из-за моей спины. Обернувшись, Чагнар увидел тень, безмолвно скользящую по практически незримой сети. Сказать, был ли картограф целью этого создания, было невозможно, ибо оно постоянно меняло свое направление. Боясь шелохнуться, он стоял, впялив свой взгляд и непрестанно наблюдая за богомерзкой тварью. С каждой секундой его страх рос, ибо он все четче различал ни с чем не спутываемые, пусть и изуродованные до безобразия, людские черты, располагающиеся на месте отвратительной морды. И он достиг своего пика, когда оно оказалось на совсем небольшом от картографа расстоянии. В тот момент он куда лучше разглядел его: непомерно большое для паука тело, которое покрывали отвратительные волоски, четыре пары цепких лапок, безустанно перебирающих, выбирая наиболее крепкую нить для того, чтобы опустить свой немалый вес на нее; белые, расположенные на мандибулах клыки, загибающиеся внутрь, без конца жевали, словно пытались что-то сказать. Сомнения остались позади, и Чагнар понял, что в тридцати футах передо ним стояла Атлач-Нача — богиня и покровительница всех пауков. Как бы картограф не старался сдержать свой страх, от одного только вида того создания он издал пронзительный крик, раздавшийся на всю пещеру.       На секунду остановившись, тварь, что была порождением иных миров, развернулась и в мгновение ока оказалось подле картографа.       — Что то за существо, что посмело отвлечь меня от работ, дарованных мне всевышними? — низким, грубым голосом спросило божество. — Никто не беспокоил меня с того момента, как великий Цатоггуа послал ко мне существо, подобное тебе. И лишь безмозглые гасты и редкие, отбившиеся от группы гуги забредали сюда. Что ты тут забыл и чей дар забрел ко мне?       Из ее дьявольской пасти несло духом тысячи раскопанных могил, а липкая слюна, изредка вылетающая из нее, образовывая теплые влажные пятна на его лице, лишь усиливала эффект. На пару секунд Чагнар лишился дара речи, ибо еще никогда не видела столь ужасное порождение звезд, ведь в сравнении с ним даже гасты, что внушали в него не подлежащий к описанию страх все эти долгие дни, казались много красивее. Не зная, что сказать, картограф лишь стоял перед паучьим богом, не проронив ни слова, а она в слою очередь бесконечно смотрела ему в глаза, пытаясь проникнуть в самые дальние уголки его разума, ожидая ответа.       — Я… меня зовут Чагнар, и я главный картограф великой Гипербореи. Ныне я здесь, дабы ваши ужасные пределы земных подземелий легли на бумагу, — едва переведя дыхание, Чагнар продолжил, — я был пропущен великим Зотаквой, что дремлет вблизи Н’каи, и было сказано им, что должна ты пропустить меня, — Чагнар решился идти на ухищрения, надеясь на то, что до нее пока что не дошел настоящий диалог с ужасной жабоподобной тварью.       Паукообразное исчадие, казалось бы, задумалось, однако молчание не продлилось много больше пяти секунд:       — Цатоггуа будет зол, если я не выполню его поручение и, не желая заставлять моего брата метаться в ярости, я, Атлач-Нача, богиня и покровительница всех пауков, отпускаю тебя. Иди же! мои дети укажут тебе путь!       Едва последние слова вышли из нее и чудовищные мандибулы перестали двигаться, как из-за ее спины выбежали два жирных паука. Размерами едва уступая годовалому теленку, подобно матери, их клыки бесконечно двигались, выбивая чудовищный ритм темноты. Скользкие лапки покрывала серая щетина, помогая своим носителям передвигаться по этой злополучной сети. С ужасом Чагнар обнаружил, что именно их тельце было увидено им во мраке пещер несколько дней тому назад. Их мерзкие глаза светились еле заметным красным цветом, наполняя непроглядный мрак хоть каким-то освещением. Пауки не заставляли себя долго ждать и с поразительной скоростью бросились в одну из сторон чудовищной сетки. Едва поспевая, картограф непрестанно следовал за ними. Долгие часы они блуждали из одной стороны сети в другую, бесконечно меняя направления и сетевые мосты. Немало повидал этот отряд, и неприятные проводники Чагнара многое ему поведали своим мерзким шипящим голосом. В частности, о пещере, которая находится под неусыпным контролем паучьей гвардии, ведь по рассказам их матери, именно она ведет настолько глубоко, игнорируя грот архетипов, что доходит до той злополучной пещеры с серым сернистым озером, что является источником вселенской скверны и именуется не иначе как Абот. Иногда из нее выходят по истине пугающие существа, но зачастую лишь маленькие аморфные сущности, не превышающие и трех футов, беспокоят покой пауков. Они видели и темный замок тысячи колонн Хоан-Дора, выдолбленный в серой скале, у начала чьей исполинской лестницы, свернувшись в кольцо, лежала гремучая змея; и отверстие в форме звезды, что служит входом в подземелье, в чьем центре, скованный цепями из собственных сухожилий, сидит на троне из глубинного базальта Марл-Воргон, извечное восполнение, что обречен на адские муки, пожирая себя и вновь отращивая куски своего бесформенного тела.       Прежде чем покинуть пещеру у стен замка великого волшебника Хоан-Дора, Чагнар более месяца скитался по исполинской пещере в сопровождении паучьей армады. И когда пришло время ступить на угрюмые ступени дворцовой лестницы, по краям которой безмолвными истуканами стояли две статуи безликих существ. Как только картограф приблизился к последней ступени, змея, что охраняла покой своего господина, подняла свою голову, на которой забытая художница нарисовала исполинские пятна. Однако как только она увидела медленно раскачивающийся медальон на скованной вечными страхами груди Чагнара, то тот час же усмирила свой пыл и, покорно шипя, неспешно легла назад. Теперь путь был открыт и, отварив тяжелые врата, кои были сделаны из мрачного сланца, картограф медленно вошел в обитель незапамятной древности.       Первая зала, которая служила дворцу лишь прихожей, была абсолютно пуста — так вначале подумал Чагнар. Темные колонны высились мрачными монолитами, подпирая собой массивный потолок, что был покрыт фресками, повествующими столь богохульные деяния, что даже Чагнар, приверженец темной матери Щюл-Никрат, не смог вынести их гнета. Однако сами колонны были едва ли лучше: все они были покрыты чудовищными лицами, в прочем чьи черты вовсе не походили ни на одного человека, которого когда-либо видел картограф. Сама же зала была не менее тысячи футов в ширину, и о чьей длине, отважный Чагнар даже и не думал. Ему казалось, что зажги кто-нибудь свечу на другом ее краю, ее свет даже не пройдет и половины пути к нему. Он боялся лишь помыслить о том, что то были за неведомые резчики в камне, что смогли выдолбить из сланцевого монолита столь ужасное детище.       Долгое время стоя, едва дыша и наблюдая за ветрами пустоты, что ныне разыграли свой чудовищный спектакль, картографу показалось, что он уловил некое движение. Оно было еле заметным, что изначально Чагнар даже подумал о галлюцинациях. Однако он был готов поспорить на все что угодно: одно из лиц на чудовищной колонне двинулось, дабы вновь застыть таким, каким оно было раньше.