Зотаква и Н’каи

      Чагнар долгие дни обходил этот грот, слушая испуганные визги Овлщагров, разлетающиеся по всей пещере. Иногда картограф находил следы пребывания здесь кого-то, кто точно был разумнее бесформенных тварей — от обычных барельефов на стенах, изображающих тронный зал Зотаквы, до пугающих находок, описать которые он не осмелился. К превеликому счастью Чагнара из пещеры вел лишь один коридор, куда, закончив свою работу, он и направился. И вновь Чагнара с головой накрыли рутинные дела: Едва успевая начертить один кусок злосчастного подземелья, как другой вновь представал на его пути. Чагнар не считал дней, да и как то было возможно, но он точно знал, что уже прошло не менее девяти суток. И если он лелеял надеждой успеть в срок, то ему надо было поторопиться, ибо по истечению восьмидесятой доли всего времени картограф еще даже не вошел в овеянные старинными преданиями склепы Зина.       Наконец, изнурительные работы на какое-то время подошли к концу, и на пути Чагнара вновь зиял вход в пещеру. Из ее недр, сокрытых до поры от взгляда картографа, несся ужасный смрад, который походил на вонь только что раскопанной могилы. С содроганием Чагнар ввалил свое ватное тело в окаем пещеры, и, едва наступив на отвратительный пол, он почувствовал влагу, чей источник был вскоре найден. В не более чем тридцати футах лежало ужасное нагромождение, от которого и лился тоненький ручеек черной жидкости. Однако Оно не сидело на полу, Его подпирало некое подобие трона, вырезанного в черном камне, в котором руки неведомых зодчих вырезали на заре эпох причудливые узоры и барельефы. Неописуемый смрад, окутавший весь предел пещеры, брал начало именно от исполинской фигуры, до времени безмолвно сидевшей на троне. Сквозь черный сумрак Чагнар видел его очертания, но казались они столь невообразимыми и отвратительными, что он не верил своим глазам. Надутый живот, каким различил его Чагнар, походил на шар и был в диаметре не менее шестнадцати футов, что составляло чуть ли не три пятых всего тела. Маленькая голова лежала на животе и совсем не имела шеи. На ее лике причудливым образом сходились черты ленивца и отдельные нотки летучей мыши. Едва ли не разделяя голову пополам, на ней красовался рот, который без всякого труда мог проглотить средних размеров человека. С постоянной периодичностью отвратительная пасть то приоткрывалась, то закрывалась, и именно в те моменты на картографа накатывали сильнейшие волны смрада. Приглядевшись получше, Чагнар обнаружил не увиденное сразу неоспоримое сходство с жабой. Он не мог определить, в чем оно заключается: То ли в полузакрытых выпученных глазах, ясно сверкавших даже при полной темноте, то ли в налитых жиром губах, обрамлявших отвратительный рот.       Едва Чагнар сделал несколько шагов вглубь, как существо на троне не без трудностей лениво обернуло к нему своей взор и низким басом медленно заговорило, не открывая при этом свои налитые глаза:       — Кто посмел лишить меня покоя? — несмотря на то, что в интонации этой твари не было слышно злобы, Чагнар весь съежился. Ноги подкосились, и не опершись он на холодную стену, точно бы упал на покрытую кровью землю, теперь Чагнар это явственно понимал. И один лишь бог знает, что бы с ним произошло.       Вся его сущность словно бы стала меньше под гнетом исполинской туши, сокрытой тьмой пещеры. Тогда странное создание продолжило:       — Что заставило тебя спуститься в столь потаенные уголки земли? Я знавал одного жреца, кой был моим любимым. Ныне он прибывает на Сикраноше, вблизи моего дяди, имя которому Хзиулкуоигмнзхах, — последние слово Оно произнесло ужасным образом, невероятно выпячивая согласные и глотая гласные: Таким не может воспроизвести его человеческое горло. — До него ко мне забредал иной представитель вашего рода, однако был он послан могучим волшебником и моим близким другом. Кем же тогда являешься ты?       Оневмевшие от страха связки едва напрягались, дабы извлечь хоть малейший звук, а пересохший язык с трудом их превращал в едва ли членораздельные слова:       — Я… я… я картограф, чье имя было дано мне в честь могущественного божества Чагнар-Фагн, — и даже в подобной, совсем не подходящей для того обстановке, Чагнар с заметной гордостью в голосе выказал свое достоинство.        — Меня зовут Чагнар, — с все более возрастающей уверенностью продолжал он, — и я единственный, кто смог нанести на карту мою родную Гиперборею, овеянный приданиями континент Му, где на вершине горы Ядит-гхо стоит мраморный храм, — сказав это, существо на троне едва заметно поежилось, — и весь Мировой океан. И ныне я здесь, дабы Склепы Зина также легли на бумагу из кожи мастодонта.       Живая статуя напротив настолько неохотно и тяжело подняла плотные склизкие веки, что картограф был готов поклясться: Еще одно дьявольское движение — и вся эта громадная говорящая масса развалится на куски протоплазменной плоти, из которой некогда Она была сложена за самыми дальними звездами. Новая волна смрада повеяла в сторону несчастного Чагнара, сопровождаясь грузным дыханием.       — Картограф, значит? — в его низколобой голове, казалось, начались какие-то мыслительные процессы.       В эту секунду где-то в глубине пещеры, эхом отражаясь от стен, раздалось раздраженное кваканье.       Оцепенев от ужаса, Чагнар с содроганием понял, кто в первобытной лени пребывает перед ним. Все придания сошлись воедино, а так как их было великое множество, они четко описали обезображенные черты великого Зотаквы, вечным сном спящим под Эйглофианскими горами, вблизь своей проклятой пещеры, чье имя храниться несказанным страхом в сердцах людей и названа Н’каи.       Через некоторое время, которое Чагнар провел в полном оцепенении, жаба, восседающая на троне, казалось бы, зашевелилась и с неохотой, медленно высказала пару слов:       — Великий дремлющий пропускает тебя. Иди же в обитель моих детей…       Чагнар благодарил небеса за то, что великий не был голоден, ибо явственно понимал, что против него медальон не сработает, так как чудовищный Звульпоггуа ни за что не будет убивать своего любимого отца, а значит, уповать на него было бессмысленно. За раздумьями Чагнар преодолел пещеру, до конца ощущая тяжелый взгляд могущественного бога на своей спине. В противоположном конце грота расположился выход: Он был куда шире, чем тот, через который он пришел сюда, и вообще больше походил на природный карман, чем вырубленный чьей либо рукой проход. Чагнар сразу понял, что то за проход и куда он ведет, и не без страха осторожно придвинулся к нему. Он явственно чувствовал, что сокрытая непроглядной тьмой пещера куда больше, чем та, в которой он прибывал и поныне. Картограф не мог различить в том гроте и на фут, казалось, что вся тьма мира сосредоточилась в том месте, не позволяя обычным смертным узнать его секреты. И сколько Чагнар стоял, столько же отчетливо он различал невыносимый трупный смрад, доносимый незримым ветром из глубин исполинского грота.       Едва его глаза должным образом привыкли к тьме пещеры, как его взор выхватил непонятное картографу движение в глубине земной полости. Боже, да разве может природа сотворить такое? Какие бездны творят то, что Чагнар лицезрел в тот момент? Он был не вправе описывать увиденное, ибо оно противоречило всем законам разумного, что устоялись в его сознании. Да даже если бы Чагнар их и отринул, то не смог бы, ибо ни единое прилагательное или эпитет, когда-либо созданное человеческой цивилизацией, не имеет право претендовать на хоть отдаленное описание той твари. Она непрестанно менялась и было аморфной, не имеющей четких форм. Все черное до мельчайших деталей, жидкое, как вода, вечно колеблющиеся, словно через нее проходили мощные звуковые волны. С каждым шагом оно растягивалось, разливаясь ногой по внушительной части пола, а потом вновь собиралось и шло дальше. С ужасом картограф обнаружил, что именно от этого поражения и шел нестерпимый запах, и страх поселился в его душе от одной только мысли, что, когда смрад дорастал до невыносимого, это существо приближалось и, возможно, видело его.       По мере рассеивания черного занавеса Чагнара все больше била дрожь. В глубине темным нагромождением дремал град, ужаснее всех тех, что когда либо знала Земля. Когда он чертил карту мирового океана, Чагнар слышал и даже отдаленно видел ужасный Р’льех, в котором ждет своего часа Ктулху. Не мертв, но спит. Архитектура же этого города была столь же неописуема, как и его безымянное население. Циклопические башни, обвитые тысячами годами забытия, непрестанно менялись от того, под каким градусом на них посмотреть: Выпуклое становилось вогнутым, а казалось бы, отверстия, вырезанные специально для исполинских сфер, становились ровными блоками. Один угол вливался и выходил из другой лишь по воле его взгляда. Монолиты стояли угрюмыми столпами по всему городу, и чье предназначение никто не мог поведать точно. А самое ужасное это то, что по всему городу ползали те же отвратительные создания, что сейчас продвигалось перед Чагнаром.       Картограф застыл в ужасе, смотря на все то, что скрывалось от людского рода долгие тысячелетия, ибо ни единое человеческое существо не ступало на скользкий пол этой пещеры. Все это складывалось в картину столь фантастичную, что едва ли обычный человек сможет увидеть ее даже в самых смелых и ярких грезах детства, которые хранятся в нашем сердце вечными воспоминаниями о минувшем и навечно утраченном. И в циклопических дворцах и домах Чагнар видел прошедшие века, он видел саму древность, давно утраченную никчемной людской памятью и которая взывала не к разуму или сердцу, а к тем накрепко забытым хранилищам космической памяти и страха вне людского понимания, хранящимся в каждом из нас, но большинство никогда их не обнаруживает.