Болото

С Михой их братия обездоленных и оставленных позади знакомится не сразу. Первое время Ольга забирает его сразу после занятия, да и потом, когда Миша отбивает себе кусочек свободы под честное слово Андрея, что глаз с него не спустит, они пересекаются только с конюхом, едва ли говорящим по-русски — выходные всё-таки, а все нормальные люди проводят выходные по домам и с семьями. Знакомство происходит случайно — плановую вакцинацию назначили на понедельник, и после обеда вся их компания торчит в конюховке в ожидании ветеринара. Андрей успевает отзаниматься с Мишей до обеда и приводит его в душную комнату не нарочно — забыл там сигареты. Ленивые разговоры замолкают, когда из-за рассохшийся двери показывается Миша. Шесть пар глаз рассматривают его беззастенчиво и с удивлением, и Андрей свою ошибку осознает в ту же секунду, как Дима, растягивая губы в ухмылки, и тянет, оживившись: — Ооо, Какие люди! Наслышаны! Ну, проходи, проходи, что ты как не родной. Тут все свои, — и в подтверждение своих слов двигается на продавленном диване, освобождая Мише место. Андрей ревностно хочет дернуть Мишу за рукав и вытащить на воздух, но сделать он ничего не успевает, Миша уже умещает рядом с Димой свой тощий зад и неловко кивает в благодарность за тут же подсунутую ему под нос кружку чая. — Наслышаны? — Переспрашивает Миша с непривычной Андрею осторожностью. — А то! Да ты не тушуйся, Андрей нам все уши про тебя прожужжал. Только хорошее, ну. — Как о покойнике, — ворчит Миша, но неловкости, которую ждёт Андрей, не образовывается. Собравшиеся смеются и, словно ничего не случилось, продолжают прерванный их появлением диалог. Обсуждают новый фильм, тот самый, от которого варящаяся в собственном соку общественность конного мира их страны взбунтовалась. Ничего особенного, впрочем, в обсуждении нет. Ира сетует, что люди совсем перестали обращать внимание на состояние животных и хоть как-то думать о том, что хорошо для них, Вахтанг припоминает, что в советские времена такого бы точно не допустили, рассказывает, как работал с каскадерами на Мосфильме, и в какой строгости там держали контроль над всеми сценами с лошадьми. Пиздит, конечно, но молодёжь верит, вон, как Женя активно выспрашивает подробности. Андрею, тоже сунувшем нос на кино-кухню в своё время — занимались тогда на плацу, пока в жаркой летней духоте манежа каскадёры с лошадьми отрабатывали падения (всего-то и нужно, что в правильный момент незаметно дернуть за верёвочку, зафиксированную на задней конской ноге) — знает, что после масштабных съемок очередного военного фильма тоже выходили хромыми и перепуганными. Тогда просто относились к этому по-другому. А сейчас пусть в жизни у молодежи будет хоть какой-то идеал. Темы разговоров у них извечно такие — вспоминают былую славу и молодость. Все истории пересказаны уже по десятку раз, свои и чужие знаешь одинаково, наизусть, потому что в этом болоте все оказались по единой причине — их оставило за бортом бурляще-кипучей жизни, сил вернуться не нашлось и всё, что им остаётся — тешить самолюбие былыми подвигами. Андрей не смотрит на них свысока, Андрей сам такой же, просто перед Мишей почему-то не хочется строить из себя мученика, хотя остальные стараются на все лады: новые уши для старых историй — это большая редкость и никто из местных не собирается упускать шанс воспользоваться восхитительной возможностью рассказать о том самом событии, которое разделило жизнь на «до» и «после». Миша слушает их с широко распахнутыми глазами, и Андрей едва успевает спрятать ухмылку за собственной чашкой кофе. Чужие горести, жизненные неурядицы, несчастные случаи, в которых никто, конечно, не виноват — это всегда очень интересно. Помогает не чувствовать себя таким жалким, это уж точно. Вытащить Мишу из конюховки не получается до самого приезда ветеринара. Когда Бобёр заглядывает на огонёк, Андрей выдыхает с облегчением и не церемонясь подхватывает Мишу под локоток, чтобы не мешался, пока их зверюг будут прокалывать и рассматривать в подробностях на предмет старых и новых болячек. До того, как Меригуана нужно будет выводить на развязки, ещё есть время, можно перекурить спокойно и проветриться после духоты комнаты. Они стоят тихонько плечом к плечу у ворот, смолят сигаретки. Миша, обычно разговорчивый, ковыряет ногой песок и думает так громко, что даже Андрею слышно, но разбираться, в чём же дело он не торопится. Наконец Миша сам прерывает их молчание. — Слушай, Андрюх, я, может, не понял чего, блин. Вот вы тут такие все опытные сидите, а почему, ну, не знаю, у вас… — Ничего не происходит? — Да! Ира, вон, как лошадей знает, в головы к ним почти забирается со всеми своими играми, психологией и этой, как оно… эквифлоу, во! А Агатка — спортсменка же! Подумаешь, не получилось разок, ну, ребёнок — это же важнее, чем всякие медали. А Вахтанг, вон, чемпионов растил. Да к вам очереди должны выстраиваться, а у вас тут… — Болото? — Точно! — Миша тут же тушуется и обвинительно направляет на Андрея палец, — ты сам это, блин, сказал, не я! Андрей вздыхает. Стреляет окурком в сторону урны, промахивается и недовольно цыкает. — Да нет, это ты правильно подметил. Болото. — Слушай, у нас в музыке, вон, что бы не случилось, всегда можно нишу найти. После наркологичек выходят люди, после всяких центров, на год иногда пропадают, а потом ничё, гитарку в руки и поскакали, все только рады возвращению будут. Может у вас, в этом вашем спорте, по-другому, конечно, но, правда, серьёзно что ли такая хуйня? — Ира долго проповедовала свой курс единения с лошадью. Школу свою открыла, ездила по городам. А потом кто-то заснял, как она на строгом железе жеребца дрючит, и кончилась сказка. Похаяли её пару месяцев, обозвали шарлатанкой и забыли. Конь, кстати, не её был, подруги. Кидался на людей, снимал с себя всадников, а она решила, что воспитает из него котёнка. Не получилось, а она вместо того, чтобы ошибку признать, решила по-другому, чтобы было, что на камеру показать. Ну, кто-то и подснял её раньше, чем она в мыло коня уработала, чтобы показать потом, какой он «шелковый». — Чё, получается, сама виновата? Андрей просто жмёт плечами. Не им судить. — Агата знала, что её ждёт чемпионат мира. Но всё равно выбрала стать матерью. Беременность тяжелая была, там токсикоз день через день, не до тренировок было даже тогда, когда еще было можно. В тот год пролетела. Хотела на следующий, а там Алиска маленькая, вечно болеющая. Пропустить два чемпионата подряд, два года без нормальных тренировок — на следующий она даже отборочных не прошла. И решила, что в этом виноваты судьи, собственный тренер и берейтор, и кто угодно ещё, но не она. — Что, конь её тоже виноват был? — Нет, что ты. Лошади никогда не виноваты. Что бы ни произошло — это всегда вина всадника. У Вахтанга спроси, он всё тебе про это расскажет. Заслуженный тренер СССР, на Олимпиаду своих подопечных возил. Призёров из них, конечно, не получалось, но уровень — ого-го. Был. Он всё там где-то, в тех временах, когда нам за выезды государство платило, коней помогало поднимать, и всего-то и нужно было быть, что человеком хорошим и ответственным работником. В Ленманеже сменилось руководство и его турнули. Звали во всякие другие, где и платили нормально, и спортсменов ему бы нашли соответствующих. А он всё ждал, что его обратно позовут. Уж Ленманежа нет, а он всё ждёт, что приползут на карачках прощения просить. — И чего, вы все тут, ну, вот такие? — Ага. Женя девушке кобылу купил с бойни на голову отбитую. А потом они с девушкой разошлись, и она ему эту дуру оставила, потому как самой такая головная боль не нужна была. Альбер был хуёвым спортсменом у себя на родине, приехал сюда, потому что из родной сборной выгнали. Только у нас пусть и не такой, как у них уровень, всё равно хуёвые спортсмены ни к чему. А Дима просто по старому знакомству со мной сюда переехал. У него амбиций нет и не было, ему просто нравится ездить. За то и уважаем. Миша прикуривает ещё одну сигарету. Бухтит себе под нос «охуеть компашка», и Андрей смеётся, нисколько на комментарий не обиженный. Действительно же, так оно и есть. — А ты? Ты такой же как Дима или… Глупый вопрос. Он Михе что-то о себе рассказывал, пусть не углублялся в подробности. — Или, — признаётся он безо всякого стыда, — мы готовились к отборочным на Олимпиаду в Сеуле. До самой Олимпиады было ещё как до луны, только первый тур отборочных завершили. До второго оставалось всего пару дней, в манеже у нас затеяли ремонт, и тренироваться приходилось на платцу. Обычно, знаешь, перед смертью не надышишься, чтобы не случилось несчастье за сутки-двое до старта лошадей ставят отдыхать. А я от Меригуана не отстал, у нас одна связка не получалась, сбивали барьер каждый раз, и я никак не мог понять — в чём причина. Вот и вывел его попрыгать за два дня до того, как должны были в Москву ехать. Ливень был, грунт скользкий. Мне говорили, предлагали поберечься, но я же лучше знал. Я думал — короткая перепрыжка и всё — домой. Не получится — значит не получится. А Меригуан взял и перед самым прыжком поскользнулся, упал на перед, порвал связки, а я на стойку увалился спиной. У него травма не совместимая со спортом и у меня. Вот и кончились спортивные амбиции. Пока еще Советами были, там хоть лечили бесплатно — санатории, массажи, специалисты. А потом… А потом мы вдвоём тут оказались. В болоте. Андрей снова жмёт плечами. Злится сам на себя, не хотел же вот так, перед Михой, не нужно это, он рядом с ним себя не чувствовал ущербным, чувствовал ментором и другом, может даже кем-то большим, но не инвалидом, которому врачи всё твердят, что у него все нормально давно, а он не верит и мучается от боли, корней которой никто не может найти. Миша грызёт заусенец. Потом, тревожно заломив брови, оглядывается по сторонам и неловко тычется носом Андрею в висок. Андрей отстраняется, морщась — не нужно его жалеть. — Получается, я тут тоже свойский, да? Прижился в болоте. Андрею хочется яростно вцепиться Мише в плечи, встряхнуть хорошенько и попросить не говорить ерунды. Миша моложе, Миша сам сказал, что на рок-сцене всё по-другому, у него-то всё обязательно получится, Андрей в это верит. Но вместо этого он спрашивает: — А ты хочешь? — Нет, вообще не хочу. Всё, что не движется, то отмирает. А я еще ту вершину не покорил, с которой можно будет без сожаления в пропасть шагнуть. Рано мне ещё. И так — тоже не хочу, ну, как вы. Уж лучше ярко, но быстро, чем вот так разлагаться. Андрей не знает, смеяться ему или плакать. — Спасибо за честность, что уж. Мишина рука ложится ему на плечо. Ловкости пальцев ещё не хватает, Андрей чувствует, как Миша пытается сжать его покрепче, но ничего не выходит, пальцы непослушные. — Тебе тоже, знаешь, надо выбираться, понял, да? Тебе и коньку твоему. — Да как нам спорт, Миш. — А чё, жизнь у нас клином на медальках сошлась? Ты это брось, Андрюх. В другом себя найдешь. Вон, уже нашел. Тренер из тебя пиздатый. Андрей кладёт руку поверх Мишиной и помогает ему сжать пальцы. — Спасибо, Мих. Это многое для меня значит. — Давай баш на баш, ё-мое! Ты меня тянешь, я тебя. Это как курить бросать, вместе проще. Вместе проще. Это действительно так. Вместе проще заниматься повседневной рутиной, вместе проще находить лишний повод для улыбки. Вместе проще целоваться в седельной, вжимая Мишку в рассохшиеся доски. Вместе становится чуточку проще жить. И, наверное, тянуть друг друга из болота.