На руках у большого эльфа

      Когда он, не будучи ещё ни принцем, ни тем более наследником целого королевства, ни даже сыном кого-бы то ни было только-только пришёл в этот мир, ему было очень холодно, липко, шумно и светло.       Начнём с того, что по всему телу прошлась тугая тяжесть, пока мир вокруг сходился в точку. И это было болезненно. И жарко-холодно. И липко. И в самом конце — бело-светло.       Начнём да на этом и закончим — всю жизнь спокойно плавал во тьме, а тут… Это!       Если бы он помнил об этом в возрасте, когда уже мог говорить, то сказал бы, что мир на первых порах казался ему, мягко говоря, неприветливым. Однако он, конечно, не знал пока ни о концепции возраста, ни о том, что ему предстоит издавать определённые звуки в определённой последовательности, чтобы передавать становящиеся всё более и более сложными мысли; он попросту не мог предвидеть ни надвигающегося на него мира со всей его тяжеловесностью, ни того, что скрывается за приветливостью и приязнью, и что это готовит ему в дальнейшей жизни…       Но даже и знай он все эти тонкости, на эту мысль у него было бы времени — одна-другая секунда. Потому что, вопреки потенциальному впечатлению того, кто пока по возрасту не мог впечатляться, его всё-таки ждали.       Что-то прошлось где-то там, прямо по нему и стало остро-жарко, и его стало меньше. Его мир свернулся. Он больше не чувствовал ритм своего мира. Вместо этого что-то часто-часто билось то ли внутри, то ли снаружи. И кто-то то ли кричал, то ли плакал. Возможно он, возможно оно. Они? Возможно кто-то ещё. Возможно вовсе и не кричал, не плакал, а успокаивал — тихо и мелодично, нежно, но пока что всё казалось острым, перевёрнутым, неправильным.       А может так и должно быть?..       А потом его начали двигать. Или мир двигался вокруг него?       Возможно мир не свернулся, а расширился.       Его качали, под ним менялись холодные пальцы, всё было как-то неправильно, этому не доставало тёплой и тёмной ритмичности, всеобъемлемости.       А ещё кто-то в первый раз ударил его, и маленькому существу казалось, что так теперь будет всегда. И он начал с остервенением, звучно, давить из себя тепло, напрягаясь всем своим маленьким тельцем.       Когда его окутала светлая прозрачная, бескрайняя теплота, ему показалось, что он просто перестанет, и он замахал в противно-холодном всем, чем махалось, и слышал чей-то шумный, горячий голос, который забирал у него холод изнутри.       Когда его окутала незнакомая ранее сухость — он искренне верил, что это будет длиться вечность. Мы, однако, не можем его в этом винить, ведь в какой-то момент это и правда длилось значительную часть его жизни.       Затем его положили на что-то мягкое и тёплое, что-то, что звонко стучало ему в спину. Что-то внутри отвечало и тоже стучало, но чаще. Большое существо казалось совсем незнакомым маленькому существу, но тихий голос и тепло немного успокаивали. Ещё бы кто-то перестал шуметь и стучать!       Но вот, этот неведомый кто-то утомился, и сам он тоже устал. Большое существо пошевелилось. Он напрягся.       Вскоре перед ним оказалось что-то мягкое и тёплое, которое ненавязчиво лезло в рот. Существо было не против, тем более, что он чувствовал, что умирает, а это существо, кажется, собиралось его спасти.       И он дал белому, тёплому и мягкому себя успокоить. Тем более, что оно было вкусным и приятным, а ещё пока он был занят было тихо.       Не всегда удавалось его удержать. Иногда оно просто упиралось в щёку, и тогда что-то прошлось по его щеке — то ли вниз, то ли вверх — и направило его обратно к теплу.       У маленького безымянного не было причин спорить с этим странным, непоследовательным миром.       Вскоре у него начало стучать так же спокойно, как когда то стучало вокруг него. Мягкость успокаивала. Большое существо что-то тихо говорило, и ему почему то было очень безопасно слушать. Что-то так же тихо отвечало и эти звуки казались правильными.       А потом он прикрыл глаза на дольше, чем обычно, чтобы открыв их встретить этот страшный непостоянный мир. Ещё раз. И встречать его так великое множество раз, пока сама жесткая изменчивость не станет ему мила и понятна.