Хороший вечер начинается в обед

      — Приятно видеть вас всех тут сегодня. Признаться, я уже пересидел за своими свитками. — заметив недоумение на лице ближайшей к нему эльфийки, он тут же прибавил. — Нет-нет, леди Каперниан, я по прежнему высоко ценю и свой долг перед Отечеством, и дарованные мне привилегии, позволяющие посвятить всего себя исследованиям глубинных тайн мироздания. Однако, согласитесь, — обратился Кель уже ко всем, поднимая кубок с ярко-красным вином. — даже от этого необходимо иногда отдыхать.       — Пожалуй что так… Кель.       Молодой принц слегка улыбнулся — подбадривающе, как он надеялся. Неуверенность собеседницы была предсказуема и немного забавляла. Однако это не мешало внутренне вздыхать, ведь если леди Каперниан, дочь высокопоставленных чиновников Кель’Таласа, до сих пор стесняется называть его по имени в тесном кругу близких друзей, то неудивительно, что это кажется диковатым человеческой девушке.       Той самой девушке, которую он так и не убедил здесь присутствовать.       Той самой, которую он так или иначе безвозвратно терял.       Глоток яркого и тёплого из звенящего и холодного — и мысль уходит обратно в глубины его сознания.       — По какому поводу ты собрал нас здесь?       — В чём вред собрать наш тайный совет по никакому поводу?       — Верно…       Молчание затягивалось. Петлёй. На социальной жизни одной венценосной особы.       Признаться, Келю зачастую оказывались тяжело в этой сфере бытия. Она не подчинялась строгой геометрии, презирала физические законы и буквально издевалась над классической этикой, называя это «чувством юмора». Вот и теперь даже он сам не знал, чего он пытался добиться, сталкивая между собой разнообразных знакомцев.       Леди Каперниан. Изящная женщина, любящая роскошь и читающая будущее через звёзды лучше, чем кто бы то ни было. Её тонкие пальцы удерживают невероятную мощь тонких магических сплетений, а ум ловко лавирует между конгломераций разнообразных вероятностей и статичных фактов. Из всей компании её принц знал лучше прочих и считал её своим другом, но теперь она щурилась на него, словно не понимая, что на него нашло. Принцу оставалось только тонко улыбаться.       Асталор. Способен убедить почти кого угодно почти в чём угодно. Мёд его речей способен «смазать» любые «помехи» на своём пути. При этом естественная скромность сглаживала то, что иначе могло бы сделать мужчину пустым манипулятором и сердцеедом. Прекрасный знаток вин, сейчас он наслаждался игристым пятидесятилетней выдержки, смакуя вкус и жмурясь на свет от магических ламп.       Роммат. Его проницательность и самобытность пугали окружающих. Холодный ум. Осмотрительность до паранойи. Когда все остальные начнут панику, Роммат будет тем, кто первым предложит своё видение и при необходимости станет действовать решительно. Вот и теперь он сидел, скрестив руки на груди и откинувшись спиной на диван, будто именно он здесь хозяин, а его гости затеяли здесь какую-то глупую шутку.       Телоникус. Почти безумный в своей гениальности механик. Некоторые следы опытов видны на нём даже сейчас, тут, прямо на стандартной даларанской робе, что, впрочем, вовсе неудивительно. С учётом всей своей гениальности, он был, пожалуй, простоват в социальном плане и далёк от игр в подобающую репутацию. Не было ничего удивительного в том, что он до сих пор в сложившейся тишине не испытывал особых неудобств — вероятнее всего, он попросту не заметил болезненно затягивающейся паузы, провалившись в свои мысли, полные сложных геометрических конструкций и хитро расчерченных схем.       Лорд Сангвинар. Ловкий боевой маг, доказывающий миру, что чародей в тяжёлой броне тоже достоин уважения. Дисциплина едва ли не крепче его доспехов, что удивительно, если вспомнить его отца… Сейчас он как раз слегка хмурится, будто в состоянии читать мысли своего принца, а быть может, был вновь недоволен отсутствующим выражением на лице Инженера. Что поделать? Он считал себя кем-то вроде его связиста с реальностью. Никто не взваливал и не мог взвалить на него эту ответственность, кроме него самого.       Таладред. Близкий друг и боевой товарищ лорда Сангвинара. Упорный и яростный в бою, он отличался лёгким характером и гибким умом, всегда имея при себе несколько возможных решений любой проблемы — как мала или велика она бы не была. Вот и теперь он наблюдал за тем, как молодой лорд хмурится в никуда и тихо этому улыбался, почти про себя, одними только глазами из-под кубка. К слову, Таладред, как бывший жрец, особо к вину пристрастен не был, а потому этот жест не остался незамеченным приблизительно никем.       Дисгармоничная, а потому хрупкая тишина была этим нарушена.       — Не хочешь ли ты сказать, — начал Роммат, — что ты оторвал нас от исследований…       — Особо важных, возможно прорывных… — вклинился Телоникус.       —… чтобы бедняга Таладред снова напился? — всё-таки закончил Роммат.       — Я вовсе не… — начал протестовать вышеупомянутый, но его полушутливая оскорблённость разбилась об первый дружный смех.       — Мы понимаем, по какой причине ты не умеешь пить и не судим тебя за это. — примирительно сказал Телоникус. Таладред явно сдерживал порыв закатить глаза, но, как можно было догадаться, не слишком успешно, чем вызвал пороткий смех Асталора, как всегда наблюдавшего за происходившим со стороны, прямо в кубок с вином.       — Я не могу сказать, что мне не нравятся наши… тихие вечера. — решил поддержать друга Телоникус.       — Чего не скажешь про громкие вечера. — прибавил про себя Таладред.       — Но мы всегда собирались по поводу какого-то происшествия. — продолжал Телоникус. — Всегда выбирали какую-то тему, чтобы уже её обсуждать и обдумывать.       — Действительно, с чего бы вдруг нам изменять порядку вещей? — проговорил Кель почти торжественно. — Давайте попробуем обсудить идеальное королевство! Как вы на это смотрите?       — Я считаю, — включилась в разговор Каперниан, — что идеальное государство нуждается в идеальном правителе.       — Четыре добродетели? — вскользь вспомнил о старом учении Роммат.       — Вы не хуже меня знаете, что они устарели. Мы более не помним, что под ними подразумевалось; не знаем, как их использовать. Наше общество более не любит таких людей. Они создают хаос и сеют смуту. Хороши во время революций. Плохо уживаются с другими в мирное время.       — Вы не высокого мнения о нашем обществе. — заметил принц.       — Стабильность превыше всего. — заметил молодой лорд Сангвинар, также вступая в разговор. — Особенно сейчас, когда мы, кажется, на пике процветания. В самом деле, может ли быть лучше?       — Я верю, что может. — оживлённо начал Телоникус. — В конце концов, если бы я не верил в прогресс как бесконечный путь в лучшее будущее, разве я работал над своими конструктами?       — Согласен, — тут же посерьёзнел Таладред. — Можете смеяться надо мной, но четыре добродетели, на которых был выращен и я, навсегда запечатлелись в моём сердце. Они не раз выручали меня и, мне кажется, в итоге и стали причиной, по которой я оказался здесь.       — Пожалуй что так. — признал Кель. — Вы попросту очаровали меня своим классическим воспитанием. Я бы даже сказал, что вы чрезмерно умеренны. — хитро сощурился принц.       — Пытаюсь компенсировать недостаток мудрости всеми возможными способами. — сузил глаза в ответ Таладред.       — Итак, у нас есть пример идеального стража — мужественного, умеренного, мудрого и справедливого. Что мешает нам применить эти черты как критерии к нашему будущему правителю?       — Достаточно ли вы мужественны, чтобы править нами? — тут же, без заминок, приступил Роммат, выпрямляя спину и подаваясь вперёд.       — Я без смущения готов выдерживать твой самый грозный взгляд. — ответил Кель’тас с гордостью в каждом слове. — Разве это не показатель твёрдости моего духа?       — Предлагаете испытывать будущих правителей Ромматом? — подняла провь Каперниан.       — Отчего бы и нет? Есть ли тут кто-то, кто не находил бы искусство Роммата быть при желании угрожающим и подавляющим доведённым до полного мастерства?       Ни один из них не стал оспаривать это. Роммат никак на это не отреагировал, словно не знал, комплимент это был или нет; а может, просто решил не предавать «глупостям» особого значения.       — Я пошёл за вами, потому что поверил в вас, в ваше королевство. В вашего короля. — продолжал Роммат.       — В моё отсутствие короля, вы хотели сказать?       — И чем же вам помешал король? — решился осведомится лорд Сангвинар.       — Тем, что он не нужен, а всё ненужное принято отсекать. Возможно, не при мне, возможно не сразу, но королю стоит стать лишь одним из советников. И теперь власть короля одновременно слишком велика и слишком ничтожна, чтобы всё оставалось так, как есть.       — Как нечто может быть одновременно и слишком велико, и слишком ничтожно? — удивился Таладред.       — Так, мой милый Телоникус, что хороши лишь те решения, что хороши для большинства, а те, что для большинства плохи, те плохи для всего королевства. Но это столь очевидно, что я, должно быть, оскорбляю вас этими измышлениями. Дело в том, что за большинство отвечает совет старейшин, и даже король не в праве действовать наперекор их воле. С этой точки зрения власть, которую многие мнят абсолютной, на самом деле ничтожна, ограниченная не только законами, многие из которых не могут быть отменены или изменены без согласия всего совета, но и каждым советником по отдельности, ведь голос любого из них в более-менее важном решении весит столько же, сколько и голос короля. В то же самое время, во время войн король становится военоначальником и получает абсолютную власть. Но разве это разумно, чтобы тот, кто не знаком с военным делом, занимался вопросами войны?       — Я понимаю. В такой момент власть короля чрезмерно велика. Однако в таком чрезвычайном случае, если допустить к власти эльфа мужественного, справедливого, умеренного и мудрого, разве это не будет меньшим из всех зол — даже если мы против концентрации власти в одних руках? — напомнил о себе Асталор.       — Быть может. Но ведь для этого правитель должен быть совершенным стражем своего королевства. Как сын короля, я открою вам то, что ни для кого в своём уме секретом не является: кровь всего лишь жидкость, поддерживающая в нас жизнь. Она не передаёт особых умений, которые дают гарантию на наследование особых черт характера, что были свойственны великим королям древности. Я даже осмелюсь предположить, что мы и не помним уже, так ли они были велики, или древность лет золотым налётом легла на имена, иначе, быть может, и вовсе неприглядные. Быть может, Дат’ремара кляли за то, что он не придумал, как остаться там, на далёкой потерянной родине. Быть может, его слушали с меньшим энтузиазмом, чем нам теперь кажется. Мы этого не знаем.       — Может ли быть, что вы боитесь трона? — неожиданно надавил вечно благожелательный «винопиец».       — Может быть. А может быть и не этого, а того, кем на нём могу стать.       «Для этого вы и нужны мне», — как бы говорили его глаза.       «Разумеется», — витало в воздухе вокруг. — «Мы не подведём вас.»