Пролог

Но утрата двадцатого века огромна: сама Юность.

1915 г. Неожиданная боль где-то сбоку пронзила всё тело. Палочка выскользнула из окровавленной ослабленной руки и упала в вязкую холодную грязь. Вдали слышались оглушительные крики атакующих солдат, гром взрывов, стоны раненых, умирающих. В черном небе вперемешку с яркими вспышками смертоносных заклятий мелькали столбы пламени и дыма. Но для удивлённого юноши это всё было неважным: все мысли и чувства моментально улетучились, как только его тяжёлое тело, словно срубленное дерево, рухнуло на землю, в ту самую вязкую и холодную грязь. Тяжёлые гулкие удары сердца застучали у него в висках и раскатистыми волнами заглушили отдалённые крики ярости и боли, задушили вой бешенства, раздавшийся вдали. В ушах стоял звон, а где-то справа внизу, над тазовой костью, что-то сильно пульсировало, тепло разливаясь чёрным пятном по кителю. Тело, сотрясаемое мелкой конвульсивной дрожью, будто парализовало – руки и ноги больше не слушались, а палочка, которая пару мгновений назад валялась всего в нескольких дюймах от бойца, была погребена под трупами сослуживцев. Уже ничто не заботило юношу в этот момент, он лежал на поле с кровоточащей раной в правом боку среди горы мёртвых тел: молодых, мечтавших о беззаботном будущем парней. Парней, у которых до сих пор над верхней губой вместо усов золотился лёгкий пушок, парней, которым только исполнилось восемнадцать. Их глаза, пару мгновений назад светившиеся жизнью, сейчас были словно мутные кристаллы, только некий зелёный блеск от непростительного заклятья отдавался в них. А может, и не отдавался вовсе, и это ему только казалось, только мерещилось. –... всё тело моё затекло… – еле заметно прошептали пересохшие и искусанные губы. Парень лежал на спине, а перед его взором открывалось бескрайнее небо, затянутое серыми свинцовыми тучами – тучами войны, теми самыми, которые не хотели пропускать сквозь себя золотистые лучи такого необходимого, нужного сейчас солнца. Но внезапно, будто отвечая на спутанные мысли молодого человека, сквозь тёмную завесу, как через решето, сначала пробился один, потом второй луч, а затем и вовсе солнце осветило всё поле. Однако свет этот был какой-то нерадостный, не торжественный, не божественный. Было в нём что-то печальное, будто бы светило, увидев, какой ад творится на земле, окропило землю траурным сиянием алых слёз. Слёз по павшим, слёз по тем, кто падёт. А юноша лежал и просто смотрел, пока мимо проносились солдаты в тёмно-синих и бордовых мантиях, взмахивали палочками и выпускали друг в друга зелёные, красные, фиолетовые лучи. Безликие яркие точки смешались в единую палитру. Было уже не разобрать, где свой, а где чужой. Но несмотря на творившийся вокруг хаос, для молодого человека мир замер, вокруг не было ничего, кроме него и этого серого с кровавыми проблесками неба. «Как тихо. Как страшно и величественно. Неужели оно так высоко? Насколько мы ничтожны под ним… Какая ужасающая красота». В голове было пусто, и одновременно ворох путанных мыслей и воспоминаний пронёсся перед глазами: звонкий смех, белый тёплый песок, вересковые поля, кристально чистые озера и утёс, их утёс. «Вернись ко мне, – шептал такой знакомый и дорогой голос. – Вернись, прошу…» – Прости, прости… – тихий ропот подхватил ветер и растворил в гуле взрывов, криков и стенаний кровопролитной битвы.