Часть 3. Подселенец

      Сначала была темнота — гулкая, осязаемая, — и всепоглощающее спокойствие. Мне казалось, что я плыву по течению нашей деревенской речки: всегда тихой и прозрачной. Именно это чувствует душа, отделяясь от тела? Если мне и впрямь предстоит провести вечность вот так, с пустой головой, то это не худшее посмертие. Я не могла оторвать взгляд от светящегося пятна, меня тянуло к нему. Казалось, что сейчас откроется невидимая дверь, и я увижу маму. Она протянет ко мне свою тоненькую бледную руку и поведет туда, где нет места страху и одиночеству. Эта надежда заставляла меня усерднее рваться вперед.       И действительно, кто-то медленно шел ко мне. Я не видела лица, лишь очертания женской фигуры, так как свет падал откуда-то из-за спины. Незнакомка остановилась, и я услышала звонкий голосок моей мамы. Он зачаровывал своей мелодичностью:       — Аннушка… Я очень огорчилась, увидев тебя тут, моя девочка. — Я не могла издать ни звука, мне было так горько. Мама не приближалась, держась на расстоянии. — Тебе еще рано приходить ко мне. Но и к прежней жизни ты, увы, не вернешься более. Я сделала все, что было в моих силах. — Я почувствовала, как по щекам текут горячие слезы. — Ты должна будешь задержаться в этом мире, многому научиться и спасти многие жизни. Будет горько и трудно, будет много потерь. Мужайся.       — Ты должна взять меня с собой! — мой возглас прорезал тишину. — Мне тебя так не хватает!       — Я приду за тобой, крошка. Теперь очнись и живи! — она начала удаляться от меня. Я протянула руку ей вслед, но было поздно.       Чернота вокруг пошла волнами, и я ощутила резкую боль в правом плече, будто его сдавили чьи-то цепкие пальцы. Нахмурилась и постаралась отодвинуться в сторону от невидимого мучителя. Рухнула куда-то вниз и, наконец, смогла открыть глаза, но не вернуть себе способность видеть. Только услышала злой скрипучий голос, судя по всему принадлежащий мужчине в летах:       — Анька, мерзкая девчонка! Давно по роже не получала? — Мой собеседник, видимо, ожидал с моей стороны каких-то действий. Увидев, что я ничего не предпринимаю, подлетел ко мне и с силой поставил на ватные ноги. — Встанешь ли ты, наконец, лентяйка?! Сколько времени не могу добудиться. Разоспалась как барыня! Пожрать нечего, в хате грязно, я пошто тебе жрать-то даю?! — В голове звенело, и возмущенный крик делал ситуацию только хуже. Я не понимала, где нахожусь: последнее, что помнила — это мамин голос. Но я не могла вспомнить, о чем мы говорили. Усложняли дело блики, плясавшие передо мной от тусклого света лампы. Пришлось через силу поднять к лицу ладонь и потереть глаза — в тот момент я не обратила внимания на чрезмерно маленькую для моего долговязого тела конечность, — чтобы увидеть перед собой мужчину: дикий взгляд черных глаз, неопрятная борода, косматые волосы, давно не видавшие воды и гребня. Будто передо мной стояла лесная нечисть. Хотелось отшатнуться. Кто этот человек? Я знала всех местных жителей, даже тех, кто жил на самой окраине, но его вспомнить не могла. Быть может, он и спас меня из проруби? Но судя по тому, как он размахивал руками и наступал, он скорее утопил бы меня в ней собственноручно.       — Я прошу прощения, кто вы? — я постаралась взять себя в руки и не закричать.       Вместо ответа меня наотмашь ударили по лицу, да так сильно, что я осела на стоящую подле лавку. Я схватилась за горящую огнем щеку и с ужасом подняла на него глаза. В голове роились сотни мыслей. Я не понимала, где нахожусь, и что он от меня хочет. Почему обратился по имени? В нашем поселении была только одна Анна. И это я.       — Шутки вздумала шутить, дрянь? — он снова замахнулся. Из моих глаз полились слезы, я почувствовала, как сердце опускается куда-то в пятки: для меня, ребенка, который слышал о побоях только в сплетнях от соседок, казалось, что я попала в преисподнюю. Точно, я, верно, все-таки умерла.       — Ревешь. Это хорошо. Значит, быстрее вспомнишь, — он опустил руку и развернулся спиной. Я увидела, как «благодетель» надевает на голову тяжелую меховую шапку. Все выглядело чрезмерно реальным. Надежда на то, что это был всего лишь сон, все еще теплилась на периферии моего сознания. — У нас сейчас дело есть. Антон вчера лисицу прислал с письмом. Где-то в лесах засекли британских министерских крыс. Нас ищут. Влез все-таки наш Ведариум* паршивый. Перебьем уродцев, да назад вернемся. Ты пока харчей приготовь, — он опустился на лавку и достал из-под нее валенки, кряхтя продолжил: — Вон, куда их занесло. Пронюхали. Ничего, скоро всех горюнов* закопаем, останется только чистая кровь. Уж повелитель об этом позаботится, — я молча слушала, пытаясь успокоить скачущее галопом сердце и понять, что означают эти слова. Спрашивать что-либо еще не решалась. Лучше притаиться до поры до времени. — Крупа и соль в ящиках. Да смотри, сносно готовь, а не то выставлю на мороз в чем есть. Может, притащу сегодня дичи, коли мужики помогут, — он натянул рукавицы и отпер тяжелую дверь избы. — Чтобы без рева мне. И не вздумай за порог соваться, — он снова взглянул на меня, схватил стоящий у порога посох и, дождавшись, пока я спешно вытру рукавом лицо, вышел прочь.       Повисла гробовая тишина. В ушах зазвенело. Казалось, что еще чуть-чуть, и я упаду. Я выглянула в окно — стояла глубокая ночь. Такая бывает только в тайге, дегтярно-черная. Сколько я провела здесь? Откуда он знает мое имя, почему отдает мне приказы, будто имеет на это право? Голова стала тяжелой от роившихся в ней вопросов. Одно я понимала точно — если убегу сейчас, точно не разберу дороги, скорее, окоченею где-то в сугробе. Но на всякий случай решила выглянуть на улицу. Я бросилась к двери и распахнула ее: ели стояли стройными рядами. У порога виднелись свежие следы. Я обхватила себя руками — ветер моментально обжег лицо. Всматриваясь вдаль, я пыталась прийти в чувство, вдыхая свежий воздух. Даже не заметила торопливых шагов позади себя. В следующую секунду мою руку потянули назад и дверь с грохотом захлопнулась.       — Ты чего творишь, глупая?! Забыла, что чары сигнальные установлены? Хорошо, что ума хватило через порог не ступить… Ох и влетит тебе от Михея, попомни мои слова. Чудная какая-то ходишь последнее время! — Я резко повернулась и второй раз за эту ночь почувствовала, что приросла к полу. Передо мной стояла, уперев руки в бока и хмуря белесые брови… Надя. Только вот выглядела она сильно старше. «Что за чертовщина?» — было подумала я, через секунду бросаясь к ней, не в силах сдержать подступающих слез:       — Надя, миленькая! Как же это? — я расцеловывала ее лицо, не переставая плакать. — Как ты тут очутилась? — но Надя моей радости не разделила. Она вдруг замерла и отскочила от меня, выставив руки вперед:       — Да уведи от ложных путей, от морочных сетей, покажи сквозь Навь, что есть и что будет, — ее глаза на миг остекленели и, казалось, что она заглянула прямиком в мою душу.       — Надя, ты чего? — я прошептала это, глядя, как она — все еще с недоверием — на меня смотрит.       — Ох и дошутишься ты, — девушка расслабилась и опустила руки. — Ты не надейся, что за то, что ты слабая и чахоточная, тебя кто-то пожалеет. Нас брали сюда работать. Нет им смысла держать лишний рот. Начнешь подобное выбрасывать — убьют, — она сделала страшные глаза и перекинула через плечо рыжую косу.       — Но я правда не понимаю! — я начинала закипать. — Я не привыкла разговаривать с воскресшими! — Она уставилась на меня широко раскрыв глаза и приоткрыв рот.       — Ну точно умом тронулась! Какая ж я воскресшая, м? Живее всех живых! Из нас двоих на навью* больше ты походишь. — Только тут я обратила внимание на закопченное зеркало, висящее за ее спиной, и на отражение в нем. На всякий случай даже пошевелила рукой, чтобы убедиться, что и незнакомка в зеркале сделает точно так же. Ну и диво: вместо высокой, русой и кареглазой меня в зеркальной глади рукой повела маленькая блондинка с большими серыми глазами. Я почувствовала, как голова становится свинцовой, а в следующую минуту рухнула на деревянный пол избы.

***

      Второй раз пришла в себя я на той же самой лавке. Подле, на полу, сидела Надя и увлеченно читала толстую потрепанную книгу, периодически хмыкая себе под нос.       — Очнулась наконец, — она повернула голову и внимательно на меня посмотрела. — Что же с тобой делать, подселенец?       — Подселенец? — я с трудом села и приняла от нее черпачок с водой.       — Сбежать у Аньки не вышло: Михей ее три раза ловил и назад притаскивал. И из петли не раз вынимал: сильно по дому тосковала да по родным. Видимо, решила иначе с семьей воссоединиться, — говорила она, смотря куда-то в стену. — Говорила я ему: убери ты книженции эти из дома, не доведут до добра.       — Надя, объясни, пожалуйста, что происходит? — жалобно протянула я, хватаясь за рукав ее расшитой блузы.       — Что с тобой случилось до того, как ты попала сюда, м? Умирала небось?       — В проруби тонула.       — То-то и оно. Анька наша накануне слегла. Добегалась по лесу в исподнем от Михея. У нас в глуши с целителями туго. Мы и ставили ставки: выживет или нет, да травами отпаивали. Господа наши давно рукой на нее махнули. Даже рады были, что помрет. Толку от нее мало было. Этим она и воспользовалась, — она потрясла в воздухе пожелтевшими страницами. — В книге этой старый обряд есть: коли душа хочет тело покинуть, она должна подселенца вместо себя оставить. Того, чье время на земле еще не истекло. Ты по глупости свой конец приблизила, вот тебя и выдернуло. Взамен нашей Аньки-то, — девушка почесала подбородок. — Дела-а-а. Не думала я, что она, соплячка, до такого додумается. Ты давай-ка, вставай. Будем думать, что с тобой делать дальше. Я буду думать, а ты давай, начинай хату мести, — она подала мне веник, а сама устроилась за столом. Около пяти минут я молча убирала сор, привычная до подобной работы, пока не услышала: — Так почему я воскресшая-то?!