Финал

(1)       — После нашего разговора он убежал!       — Он все слышал, я не знаю... Похоже он правда видел какие-то наркотические ведения. Его нужно срочно найти!       — Звони его отцу, быстро!       Я снова бегу. Никто не понял в чем дело, но я-то все знал. Ева — всего лишь плод моей приправленной таблетками фантазии, я ведь не мог никого полюбить, не мог ни кем настолько сильно заболеть и кого-то понять, потому что я эгоист, мне были нужны только таблетки, тусовки и, чтобы меня кто-нибудь обслуживал. Это все просто бред, в котором я поверил будто бы могу полюбить кого-то, просто сказка с печальным концом. Я злюсь на Еву, ибо чувствую во всей этой ситуации какое-то предательство, но в конце концов я понимаю, раз она — это мой глюк, то я злюсь только на самого себя.       Я в одних тапочках и домашнем халате, на улице идет дождь, мои ноги промокли, но мне все равно, мимо меня проносятся машины, горят вечерние новогодние вывески, телу очень холодно, но в душе моей горит огонь. Если бы вы только знали на что я сейчас готов! Я понимал, почему я только с ней что-то чувствовал, я понимал почему с наркотиками для меня все было таким идеальным — и она, и все, что творилась за окном.       Я знаю, что дома должны быть таблетки, в моей сумке. Я уже чувствую на губах чуть сладкий вкус розовой оболочки наркотика, а внутри успокаивающий эффект от антидепрессантов. Я снова хочу увидеть ее, чтобы не попрощаться, ведь не зря она говорила, что она со мной не навсегда, она готовила меня к тому, что она скоро попрощается со мной, потому что в моем подсознании уже было желание бросить наркотики, но я не понимал ее намеков и не понимал своих тайных желаний, а теперь я не хочу прощаться, не хочу, чтобы она покидала меня.       Я забежал в подъезд — он показался мне темнее, чем обычно, под таблетками он покажется мне черной беспросветной мглой, такой манящей и сказочной, а сейчас он просто серый. Я предугадывал свои чувства в состоянии опьянения от этого мне становилось лучше, потому что, выпив таблетки, я больше не увижу свет в окне напротив, но увижу ее вновь на крыше, в своих объятьях.       Я забежал домой, долго не мог найти сумку, но нашел ее под курткой, надел куртку, взял все свои таблетки на всякий случай, выпил сразу четыре штуки и побежал на крышу.       Поднялся. Увидел, что на террасе все завалено какими-то старыми чужими вещами, повсюду валялись ведра, тазики, какие-то старые тряпки, посередине стоял наш шезлонг. Кое где виднелся оледеневший слой черного снега, на котором были следы от моих кроссовок, но больше ничьих следов не было. Я понял, что действие таблеток еще не наступило. Встав на самый край многоэтажки, я закурил в надежде, что скоро наступит приход и я вновь ее увижу и скажу ей, что я хочу быть с ней. Вглядываясь в окно напротив, наблюдая, как в нем очень скоро потухнет свет, я стал думать о полете. О том, как классно при взлете повышается давление и закладывает уши, о том, что для птиц — это единственный способ передвижения, мне вдруг стало интересно — при взлете или посадке у них происходят такие же ощущения, как у нас или, может быть, они с самого рождения уже привыкли чувствовать безграничную любовь к небу и поэтому их совсем не тревожат физические ощущения? Я задавал себе кучу вопросов о том, куда бы я полетел будь я птицей, что бы я делал, будь у меня возможность летать, когда мне вздумается.       — Привет.       Я обернулся, на террасе было все как обычно — весь бардак незаметно исчез, загорелись маленькие лампочки — признак наступающих праздников. Увидел прекрасное, до боли родное, лицо, на которое ложились волосы, трепыхались на ветру, а потом убегали назад и ложились на спину. Я увидел ее в этом ночном свете желтых фонарей, ровно как в ту самую первую ночь. Я восхищался ей, а она смотрела на меня с грустью, но по-доброму, взмахнув своей маленькой ручкой, обозначила жестом произнесенное ею слово.       — Я пришел показать тебе полет.       — Я живу в соседнем доме. Мы с дочкой сегодня поздно пришли, она стала мне помогать с ужином, а я пошла вешать на балкон постиранные вещи. Смотрю: на крыше стоит парень, видать был пьяный или еще чего, но я внимания не придала. Белье развесила, смотрю, а он будто бы с кем-то разговаривает, губами шевелит, но рядом никого не было. Я подумала, что мне, старухе, уже что-то мерещится. Пошла в соседнюю комнату кушать и телевизор смотреть, гляжу а с высоты падает кто-то и кричит, я сразу на того паренька и подумала.       — А что кричал?       — Я лечу.       Оказывается, летать — это просто. Нужно только оттолкнуться от краев постели и через мгновение оказаться где-то рядом с тобой. Е. Ничипрук из книги "Больно.Ru"

***

(2)       С тех пор прошло четыре года. Я, как и обещал, простил отца, мы стали общаться, я начал приходить к ним с Мариной в гости, не переставал радоваться за них, они выглядели очень счастливо, смеялись, постоянно готовили что-то вместе, делали уборку и ни на шаг не отходили друг от друга. Их боль потихоньку утихала, они помогали друг-другу с ней справиться. Отец вскоре продал свой бизнес, чтобы жить на эти деньги какое-то время, путешествовать и развиваться, ему перестали нравиться цифры, и он начал писать книгу в надежде, что писательство в последующем станет его заработком, он был очень вдохновлен своей избранницей. Я тоже начал писать, но только не книги, а картины — ведь так много я об этом думал, отец, имея свои связи в мире культуры, помог мне продвинуться, и я начал понемногу зарабатывать с помощью продажи своих маленьких шедевров — мне этих денег вполне хватало, и я больше у него ничего не просил. Мы с отцом стали будто бы одного возраста, мечтали, творили и светились от счастья. Отец в окружении Марины, а я в окружении Ани.       После того инцидента с таблетками я добровольно согласился на то, чтобы меня поместили в клинику по совету Ани. Она все это время приходила ко мне, навещала, приносила разные вкусняшки, а я был очень этому рад. Ее горе со временем тоже забывалось, но до конца шрамы, как известно, не проходят. Она, я думаю, видела во мне частичку Кирилла, а я и не противился этому, потому что так оно и было. Мы разговаривали с ней ночами по телефону, я в тайне прятал его, чтобы у меня была хоть одна крупинка внешнего мира. Сначала мы были с ней друзьями, как и раньше, но позже все стало перерастать во что-то большее, я начал к ней привыкать. Когда я вышел из клиники, в полной мере ощущая этот мир без примеси порошков и таблеток, понял его суть, почувствовав каждую утреннюю росинку на летней траве, услышав каждый шорох, пролетающей мимо птицы, то понял, что она мой друг, моя опора, надежда и моя первая любовь — все вспыхнуло будто бы я снова оказался в одиннадцатом классе и с удовольствием бы подрался с кем-нибудь из-за нее еще раз, но только вариантов у нее кроме меня больше не было — она окончательно и бесповоротно прониклась заботой обо мне, моим благополучием и, кажется, что она совсем стала забывать о себе, но я не растерялся и напомнил ей, что она тоже достойна внимания. Я стал тайно приносить ей цветы с маленькими записочками, в которых были пожелания, но она, конечно же, догадывалась кто пишет своим корявым почерком трясущейся руки. И однажды я пригласил ее сходить в кино, мы его даже не смотрели, просто сидели и о чем-то шептались, мешая людям реагируя на какие-то глупые шутки друг друга. Она тогда прошептала мне:       — Не хочу расставаться.       Я тоже не хотел расставаться. Мы очевидно были лучшей парой, которая, как и положено всем крепким отношениям, образовалась из дружбы. В ту ночь мы переспали. Она, кстати, и так жила в моей квартире со мной, но в ту ночь я начал относиться к ней по-особенному, а не как к просто сожительнице-подруге. Мы теперь были полноценной парой. Анька устроилась баристой, ей нравилось и у нее неплохо получалось. У меня в планах было продолжить обучение, но только больше не на экономическом, а на искусствоведческом, а Аня, насмотревшись разных журналистских каналов на YouTube, решила попробовать себя в написании публицистических текстов в газеты — в этом ей помог мой отец, а позже ее даже позвали работать в одну из наших городских газет. Мы стали потихоньку более-менее успешными, стали задумываться о том, чтобы вскоре пожениться или даже сыграть две совместные свадьбы — нашу и папину.       И вот, спустя очень много лет, после всего того хорошего и плохого, что со мной произошло, будучи уже взрослым мужчиной, у которого есть пара прекрасных детей — Паша и Маша, очень красивая успешная и завидная жена, от которой без ума все мужчины в городе (и я в том числе), дописывая последние строки из моей книги, откидываюсь на спинку кресла, греюсь тут у камина на нашей даче, подаренной на свадьбу — очень дорогой, полностью сделанной из редких пород дерева, которое несмотря на возраст до сих пор издает приятные запахи, уставленной старинными предметами искусства, собранные мной в процессе работы, я гляжу на картину, которая вроде бы написана мной, но я точно не помню когда я мог ее написать: на сером фоне, напоминающем облака, была девушка, сидевшая на краю крыши, с печальными глазами, смотрящими прямо на меня, а ярким пятном на полотне были ее розовые волосы и розовая куртка. Внизу была подпись: "Е В А".