Сумерки и кошачья шерсть.

Шорох спящей травы под туфлями девушки разрывает мёртвую тишину вкупе со стрёкотом сверчков где-то в кустах. Её печальное, слабое тело плавным силуэтом движется к крыльцу отчего дома, в окнах которого всё ещё горит жёлтый слабый свет. Затем каблучки звонко стучат по плитке, лестнице, и Маргарет, добравшись до двери, негромко постукивает по ней. Пара мгновений и дверь распахивается с громкими, особенно в ночной тишине, воздыханиями какой-то женщины средних лет. Берту плохо видно её, но то, как она обнимает девушку, прижимая к себе, и, то ли причитая, то ли успокаивая, нашёптывает что-то, подсказывает, что эта женщина в серой ночнушке по колени — матушка Мэгги. Дрейк сейчас, должно быть, выглядит подозрительно, так что он вполне понимает реакцию женщины: чуть отлипнув от дочери, она долго смотрит на него, поглядывая изредка на девушку и, вероятно, с недоверием морщится. Стоять в рассеивающейся темноте поодаль от дома, положив руку на коня, и молча смотреть, как заплаканная и выжатая девушка поднимается домой — странно, тем более для её матери. Ей, вероятно, только предстоит узнать, что он — полицейский, а её дочурка всё это время была на допросе. Так или иначе по пути до дворянского дома они договорились, что ближе к обеду он заедет за ней, чтобы она показала дом убитой, так что у леди Юнг и Хуберта ещё будет возможность познакомиться. Дверь закрылась — Берт очнулся от транса. На это время ему показалось, будто бы он просто наблюдатель, и он действительно молча наблюдал, не сумев оторвать глаз от узкой девичьей спины, скрытой за его плащом. Не одолжить накидку он просто не мог. Сам-то он в рубашке не замёрз бы, а вот у Юнг рукава платья совсем короткие для столь позднего времени, так что первым делом, выйдя на улицу и ощутив лицом прохладу, он снял свой плащ и накинул на хрупкие плечи, усаживая девушку на коня. Уже уверенно наступают сумерки, вероятно, сейчас около трёх часов ночи. Несмотря на время, и на то, как ломит от усталости тело, на душе парню отчего-то стало веселее. На лице, обдуваемом всё ещё холодным воздухом, промелькивает слабая улыбка. Поймав себя на этом, Хуберт напрягается, но вскоре выкидывает это из головы, как и то, что Маргарет довольно милая девушка.

***

«Смеркается». Этим словом перебиваются вялые, но длинные потоки мыслей, сопровождаемые сигаретным дымом. Кенни смотрит на наручные часы: 3:21, уже под утро. Впрочем, его это не особо пугает: с детства он при себе имеет удивительное для многих свойство всегда высыпаться. При любых обстоятельствах, любом количестве часов на сон и позе ему удается выглядеть вполне бодро. Застать его по-настоящему сонным никому ещё не удавалось, но даже если такие и были, то он уже сам не вспомнит. На крыльце прохладно, деревянное кресло за это время хорошо промерзло, и даже "пижама", как её зовёт Фрида, не особо греет. Мужчина потягивает ночной воздух через зубы, затушив докуренный бычок о край деревянного бруска, служащим чем-то вроде подоконника на веранде. Курение, как он слышал, наоборот мешает уснуть, но ночью курится очень приятно, так что плевать он хотел на чьи-то слова. В его голове беспорядочно бегают мысли по поводу Розочки. Ждёт ли его что-то от Берта или Курта утром аль не ждёт — неизвестно, так что сейчас мужчина обдумывает то, что знает, а знает он не так много, из-за чего больше приходится додумывать в меру опыта. Романтическая подоплёка тут явно присутствует — Кенни готов почку на то ставить, ибо ничто в его представлении не может так хорошо ложиться на ту картину, что они видели в первый день. И слова Фриды как третьего лица, и заключение медиков о том, что никаких других повреждений они не обнаружили, и то, что роза была вложена вероятнее всего до того, как лицо размять в кашу: вряд ли тому, кто это сделал, было настолько не в падлу ковыряться в этом месиве, сувать туда помятую розу, чтобы создать видимость того, что всё было иначе. Вопрос только в том, как понять, кому это было нужно и стоит ли в ближайшее время ждать новых жертв. Но что точно можно сказать — убийство спланированное, не спонтанное. На эмоциях бы парень просто размозжил лицо да и дело с концами, но здесь явно был какой-то мотив. Только вот какой — сказать трудно. — Твою ж!.. — выругнувшись, Кенни вскидывает руки и с ноткой раздражения смотрит себе на колени, на которые без какого-либо предупреждения запрыгнул Кот. — ...кошачью мать. Смиренно выдохнув, мужчина кладет ладонь на белый тощий комок, что хозяйски улёгся ему на ноги и даже тихонечко замурчал. Всё же Кот ему симпатичен, пусть и пугает до усрачки своими внезапными появлениями. То, как этот засранец (хотя, как выяснилось чуть позже — засранка) подкрадывается своими пушистыми лапами, хер услышишь, особенно когда в голове полно шумящих мыслей. Честно говоря, ему чертовски надоедает этот городской вид. Ури с барского плеча отсыпал ему домишко в столице, только вот нахер оно ему надо? Кенни вполне устраивала прошлая жилплощадь: небольшой одноэтажный простецкий домик на краю Яркела возле небольшой рощицы — вечером тишина, какая-никакая природа. Да, добираться до работы дольше, но вся эта городская возня и вид с крыльца на такие же дома ни капли не радует. Хорошо, что хоть удалось уговорить на дом не на самой шумной улочке, иначе бы он вообще свихнулся. Нет, дома он бывает разве что в выходные и ночью, дабы поспать, но ведь хочется иногда по-человечески посидеть, подумать о вечном или о трупах, что выходит, конечно, чаще в связи со спецификой работы, а делать это, смотря в чью-то стену — галимая хуета без доли философского удовольствия, пристрастием к коему, как известно, Кеннет славится в особо узких кругах. Мурчалка на коленях только сильнее начинает тарахтеть, пока большая, особенно в сравнении с этим крошечным зверьком, рука, проходится по длинной белой шерсти от торчащих ушей до хвоста. Кот, к счастью не так давно образовавшегося хозяина, питомец вполне самостоятельный, ибо был не так давно подобран с улицы. Точнее он сам подобрался, когда увязался за Кенни после того, как он разобрался с одним человеком возле газетной мануфактуры. Причем с характером кошка: он-то её нахер слал, а она ни в какую, увязалась и всё тут. Так и дошла с ним до отдела, а после до дома, где вполне быстро обосновалась. Гуляет вот, пока он сидит на крыльце задумчиво, дела свои природные делает, ну на край газета ей в углу туалета лежит на случай, если прижмёт. Ест всё, что дадут, портить ничего не портит, разве что ручку кресла ободрать умудрилась, но чёрт с ним, ему лет-то... — Нравится? — Кот в томлении закидывает голову, пока ему чешут за ухом, и Кенни сам не замечает, как чуть улыбается. — Пойдем-ка спать, Кот. Меня ждёт возня с трупами, а тебя... Сам решишь, короче, что тебя там завтра ждёт. Подхватив пушистого на руки, мужчина подымается со стула, чуть прозябнув, минует лежащие у стенки бревна и отпирает дверь. Пригнувшись, проходит внутрь, где заметно теплее, чем снаружи, ставит зверя на пол, а сам шаркает в темноте до двери спальни. Несмотря на то, что в доме два этажа, живёт он, говоря грубо, только на первом. Всё, что выше первого — один сплошной чердак, который разве что Кот любит посещать, пока хозяин на работе. А ещё Кот обожает посещать хозяйскую кровать. Его можно понять: все, кто в этой кровати были, ещё ни разу не жаловались на её размеры, как и на другие, впрочем, но Коту это знать уже необязательно. Стряхнув с бледно-коричневых штанов шерсть, Аккерман скидывает с себя тапки, укладывается на своё ложе, накрывается тонким одеялом и, отвернувшись от окна, из которого через час начнёт заливаться в комнату свет, вздыхает, закрывая глаза... Но перебитые котячьим прыжком мысли всё ещё мелькают перед тем, как ему удается уснуть. Всё же им позарез нужны хоть какие-то зацепки от поселенцев, убийства — на крайний случай, иначе делу хода не будет, а ему не особо-то нравится оставлять висяки. Остаётся надеяться на то, что парни найдут чего толкового за то время, что начальник отдыхает, чем докажут наличие в себе хоть каких-то мозгов, веру в которые капитан периодически теряет.