Возможность выбирать

            — Нечеловеческие эксперименты?             В её голосе звучит удивление, хотя она даже не поворачивается к Сакуре, задавшей вопрос. Карин не привыкла к разговорам по душам, особенно во время работы, и не понимает, с чего бы Харуно Сакуре спрашивать у неё такое — их связывают сугубо деловые отношения, да и те — по просьбе старших. Орочимару хотел, чтобы Карин улучшила свою квалификацию, как ирьёнин, а Цунаде хотела удержать старого товарища от возможного вреда Конохе: как-то так они и договорились. Карин чувствовала себя вполне спокойно, хоть и выступала в роли заложницы, а от Орочимару можно было ожидать чего угодно. Для неё это был долгожданный шанс избавиться от необходимости использовать Исцеляющий Укус — перспектива стать нормальным ирьёнин значила для неё действительно много.             Контроль чакры у Карин ожидаемо оказался ни к Биджу (гены Узумаки дают большой объём чакры, но не подсказывают, как им распоряжаться, увы), и, хотя Орочимару-сама и Кабуто учили её базовым навыкам, для становления хорошим ирьёнином этого не хватало. Цунаде велела заняться этим своей ученице, и теперь они проводят слишком много времени вместе — так, по крайней мере, думает Карин.             — Ты плохо знаешь Орочимару-сама, раз задаёшь такие вопросы, — говорит Карин, затылком чувствуя чужой взгляд. Перед ней, на свитке, лежит мёртвая рыба, которую она должна оживить. Учиться на рыбе преобразовывать чакру в медицинскую и вливать её в правильной дозировке — хороший способ обучения, не предполагающий лишних жертв со стороны подопытных, замечает она. Манипулировать своей чакрой — медицинской чакрой — сознательно и целенаправленно оказывается гораздо сложнее, чем рефлекторно отдавать её в ответ на укус.             «Какая же мерзкая техника», — думает Карин. Она действительно благодарна Цунаде-сан и Сакуре за то, что те согласились обучать её (а ведь осваивать новое направление во взрослом возрасте практически с нуля — нереалистично), но этот госпиталь, эти запахи напоминают о Кусе слишком настойчиво, и эти глупые разговоры…             — Орочимару-сама заботился обо мне, хоть и делал это по-своему. Зато честно, без подвоха и лишней морали, без промывки мозгов благом деревни. Вот почему Суйгецу вернулся к нему, я не знаю, ему действительно досталось и от Орочимару, и от меня, — её слова прерывает рыба, бьющаяся об стол, и Карин не может сдержать довольной улыбки. Ловко хватает рыбу за хвост, поворачиваясь к наставнице и демонстрируя свой успех:             — Впрочем, ожидать логики от придурка с рыбьими мозгами не приходится.             Сакура улыбается ей, как кажется Карин, неловко, хлопает в ладоши, призывая к вниманию:             — Отлично! Можем переходить на следующий этап.             Карин пожимает плечами, запечатывает рыбу в свиток и идёт мыть руки: раковины установлены почти в каждом помещении госпиталя Конохи. Карин не может вспомнить, было ли так в госпитале Кусагакуре. Пока Сакура объясняет ей, что делать дальше, в голове всё крутится этот вопрос: «Почему ты вернулась к Орочимару?» Хотя бы потому, что Орочимару-сама устроил ей это обучение — для Карин это не просто возможность стать сильнее или научиться чему-то новому. Это путь к жизни, в которой она сможет помочь близким людям сама, без необходимости добавлять новые шрамы на своё тело. Удивительно, как она вовсе не подцепила бешенство или что-нибудь другое, вроде столбняка, за все эти годы. Если Карин о чём и жалеет в своей жизни, то точно не о том, что однажды попала к Орочимару.             Пока Сакура объясняет новое упражнение, Карин уговаривает себя сосредоточиться и перестать думать о прошлом. Мысли, неповоротливые и липкие, не спешат уходить, и до конца дня никаких существенных успехов она не добивается. Её временная наставница, заметив, видимо, её рассеянное состояние, предлагает Карин закончить пораньше и прогуляться вместе. Карин относится к предложению крайне скептично, но соглашается.             — Не думай, что мне нужна помощь или разговоры по душам, — прямо говорит она Сакуре, когда они вдвоём покидают госпиталь.             Вечерняя Коноха встречает их гудящими улицами, по которым размеренно движутся толпы. Свет фонарей выхватывает из темноты центральные улицы — самые оживлённые и многолюдные. Люди то и дело останавливаются, встречая знакомых, заводят разговоры о жизни; дети смеются заливисто, гоняют друг друга по детским площадкам. Играют «в шиноби». Карин это кажется дикостью — после всего, что она видела и что делала сама, ей никогда бы не пришло в голову поощрять такие детские игры.             Коноха вообще сбивает её с толку: место, из которого сбежали Орочимару-сама и Саске, вовсе не похоже на место, из которого когда-то сбежала сама Карин.             Сакура вписывается в оживлённые вечерней прохладой улицы так естественно, что вызывает у Карин мысли о том, не выглядит ли она сама чужеродно в этой деревне. За прошедшие недели никто ни разу не обратил внимания на её яркие волосы, хотя Карин уверена, что не видела местных с красной шевелюрой.             — У Конохи раньше было тесное сотрудничество с кланом Узумаки, — объясняет Сакура, пока они бредут по улочкам в поисках места для ужина, — часть клана даже переселилась в Коноху во времена Шодай и Нидайме, в основном мастера фуиндзюцу, которые работали для нашей деревни, и их семьи. Но квартал, отведённый под их дома, давно опустел, так что сейчас в Конохе только два Узумаки — ты и Наруто, — куноичи улыбается немного грустно и словно бы виновато.             Карин удивлённо произносит:             — Интересуешься историей?             Сакура пожимает плечами:             — Это программа Академии, а я довольно серьёзно относилась к обучению.             — Что ж, неудивительно, что ты так хороша в ирьёдзюцу, — хмыкает Карин, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Она старательно игнорировала свои чувства всё то время, что находится в Конохе, но, кажется, пора признать: она действительно завидует этой девушке. Девушке, у которой есть семья. Девушке, которая ходила в Академию Ниндзя и имела возможность учиться, не думая о выживании. Девушке, которая выбрала быть шиноби, потому что захотела. ᅠᅠ ᅠᅠ             У Карин не было выбора. ᅠᅠ ᅠᅠ             — Может, зайдём сюда? — не совсем уверенно предлагает Харуно и указывает на мерцающую яркую вывеску с кандзи. Изнутри доносится негромкая музыка, плеск жидкости и стук керамики о дерево. Карин решает, что выпить сегодня ей не помешает, хватает спутницу за руку и заворачивает в бар. Резкие движения помогают взбодриться, ненадолго останавливают мыслительный поток. Карин не даёт себе лишнего времени на размышления: идёт прямиком к первому попавшемуся на глаза свободному столику, усилием подавляет рефлекторное прощупывание чакры других посетителей, почти падает на скамью. Сакура садится напротив, выбитая из колеи внезапной сменой настроения подопечной; её напряжение Карин чувствует без всяких сенсорных техник — похоже, она не привыкла к таким местам. Карин мельком оглядывается — бар как бар, не самый ужасный из тех, в которых ей пришлось побывать вместе с Така, опрятный и чистый — снова хмыкает, возвращая внимание к нахохлившейся куноичи.             — Не предлагала бы, если не нравится, — фыркает она. — Но раз уж предложила — расслабься и получай удовольствие. Мы будем пить!             Не то чтобы в её планы реально входило завести с кем-то из коноховских дружбу или напиваться в компании Харуно Сакуры — особенно в компании Харуно Сакуры, — но сейчас Карин уверена, что ей это нужно. И не собирается себе ни в чём сегодня отказывать.             Карин ловит пробегающего мимо столика официанта — буквально хватает его за руку, как тремя минутами ранее сцапала Сакуру, — заказывает саке, сразу две токкури, тут же раздумывая, не понадобится ли им позже третья (впрочем, по ошалевшему лицу куноичи напротив, может, и не понадобится), и просит меню (всё же пить на пустой желудок — дурная затея). Официант услужливо кланяется и убегает прочь. За соседним столиком уже счастливая компания из трёх чунинов с плещущимся в животах алкоголем внезапно заводит песню; куноичи недовольно морщатся и перебрасываются странно понимающими взглядами.             — Что, и у тебя в команде неприлично громкий шумопроизводитель? — повышает голос Карин, поминая Суйгецу недобрым словом. От каппы исходит слишком, слишком много лишних звуков, от которых у Карин дёргается глаз и чешутся кулаки.             — Наруто умудряется производить столько шума, что удивительно, как из него вообще вышел толковый шиноби, — Сакура машет рукой, всё ещё скованная неловкостью, а Карин удивлённо хмыкает: парень-джинчуурики, которого назначили её сопровождающим на время пребывания в Конохе (и который радушно пригласил её пожить в свою квартиру), рядом с ней был достаточно тихим. — Когда мы только-только стали командой, у меня уши от его криков закладывало, а он, казалось, нормально говорить вообще не умеет…             Вот оно как, думает Карин. Саске нашёл себе одного раздражающе-громкого идиота вместо другого. И, похоже, раздражающих идиоток тоже поменял одну на другую.             Так подумать — они ведь с Сакурой действительно похожи: обе резкие, яркие, иногда оглушающе громкие — для других, не для Саске. Рядом с Саске сама Карин словно теряла голову, становилась навязчивой, приторной, липкой… Она этим не гордится, но делать вид, что этого не было, не в её правилах. Карин не знает, что на неё находило рядом с Учихой; знает только, что теперь, спустя время и несколько тщетных попыток анализа, ей это не нравится. Мысли переключаются на девушку напротив, и Карин, вцепившись в Сакуру взглядом, задаётся вопросом, раздражала ли эта девушка Саске так же сильно, как она сама?             Вот она, перед Карин, сидит, сжимаясь в комочек под яростно-холодным, препарирующим взглядом, — годы бок о бок с Орочимару не прошли даром. Вдобавок Карин переняла у Кабуто привычку зловеще поблёскивать стёклами очков, играя с отражениями бликов, когда выпускает Ки. Сакуре, конечно, не страшно; после войны и Карин окончательно разучилась бояться, словно растратила весь выданный ей на это ресурс. Ей скорее очень сильно не по себе от самой ситуации: Харуно Сакура и Узумаки Карин добровольно вдвоём приходят в саке-бар, собираются вместе пить, и вот теперь одна из них четвертует взглядом другую. Очаровательно. Вполне в духе куноичи, думает Карин. Люди за соседними столиками оборачиваются на них, привлечённые Ки, — Карин чувствует направленный на себя интерес — но её внимание будто бы перемыкает на Сакуре.             Её чакра на вкус обжигающе сладкая, с примесью горечи аптечных трав. Варенье из нежно-розовых лепестков, вспыхивающее кислой маринованной вишней. Яркая, грубая сила, способная крушить камни, и в то же время россыпь светлых зелёных всполохов, сливающихся в живительный, исцеляющий поток…             С лёгким стуком с подноса на стол кочуют две полных токкури и пара керамических отёко, вырывая Карин из сенсорной техники. Сакура успевает забрать меню и поблагодарить официанта, пока Узумаки приходит в себя. Сакура предпочитает сделать вид, что ничего странного между ними не было, протягивает ей меню, советует взять якитори. Карин принимает правила игры, соглашается с заказом и на Сакуру старается больше не смотреть, гадая, как скоро вымоется с языка вишнёвый привкус. ᅠᅠ ᅠᅠ             Саке помогает — успокаивает, обжигая язык и горло, превращает стремительный мысленный поток в вялое, едва тянущееся болотце. Когда им приносят еду, у Карин внутри уже половина токкури, а вот Сакура пьёт медленно, словно бы с неохотой. Курица здесь действительно хороша; по крайней мере, Карин она приходится по вкусу.             — Карин? — прерывает молчание Сакура. Та поднимает на неё глаза, глядя поверх очков, отчего образ сидящей перед ней размывается. — Могу я спросить?             — Валяй, — пожимает плечами Карин. Алкоголь и почти выпущенное напряжение, копившееся в ней с самого прибытия в Коноху, превращают её раздражение в усталую, пустую грусть. Не по чему-то конкретному, а просто так. На зависть или ярость не остаётся сил.             — Ты… любишь Саске? — Сакуре требуется большое усилие, чтобы выдавить из себя слово «любишь». А у Карин мороз пробегает по коже. Она смотрит ещё раз — теперь внимательно, через силу фокусируя взгляд, — по длинным розовым прядям, послушным и гладким, на чистую кожу тёплого кремового оттенка, без шрамов (по крайней мере на тех местах, которые не прячет одежда), на светло-зелёные — всё ещё живые — глаза, и думает, думает, думает…             С силой хлопает по столу ладонью, прогоняя ступор. К биджу всё.             — Прежде чем я отвечу, позволь мне спросить и тебя?             Сакура, напряжённая, словно в ожидании боя, — на неё вообще действует алкоголь? — кивает.             — Скажи мне, Сакура… Почему ты простила его? — Карин сжимает пальцы в кулак, вспоминая собственные гнев и обиду. Эти чувства, пусть их разъедающий, неистовый жар истёрся временем, всё ещё тлеют в ней, не оставляя возможности забыть и по-настоящему простить. — Он причинил тебе столько боли. Пытался убить тебя. И убил бы, если бы ему не помешали, — Сакура мотает головой, набирает воздуха в грудь, но Карин пресекает её возражения: — да, убил бы. Мы обе знаем, что это правда. Так почему?             Карин чувствует, как расплывается мир, часто-часто моргает, проклиная про себя злые слёзы. В её планы никак не входило изливать душу за бутылкой грёбаной коноховской девчонке. Её руку, сжатую в кулак до побелевших костяшек, осторожно накрывает чужая. Ладонь Сакуры подрагивает, как и плечи, а чакра пульсирует где-то в районе сердца, расслаиваясь на два потока. Сакура тоже плачет.             Карин расслабляет руку. Сквозь слёзы Сакура рассыпается в извинениях и отдёргивает свою.             — Понимаешь, он, — Харуно глубоко дышит, силясь унять дрожь и успокоить слёзы, — Саске перестал быть моим товарищем в тот момент. Но… я не перестала его любить. А потом столько всего произошло и, — она украдкой вытирает слёзы, — Наруто смог вернуть его домой. Вернуть его… настоящего. Того Саске, котрого я полюбила. В тот момент, перед Мадарой и джуби, когда Саске присоединился к нам с Наруто, мы словно снова стали командой… Я снова ощутила, что могу доверить ему свою спину.             — И своё сердце? — скептично-язвительно уточняет Карин. Сама она, хоть и согласилась вернуться к Така — и к Саске, — когда они отправлялись на поле боя, так и не ответила на его «прости». А уж сейчас, после многих месяцев, ушедших на раздумья, лишь яснее осознала: простить Саске она, наверное, однажды простит, но доверять ему — по-настоящему доверять, как это было раньше — не сможет. Даже Орочимару, от которого, вообще-то, стоит ожидать чего угодно, кажется ей более надёжным. Может, в том-то и дело, что от Змея подвоха Карин всегда ожидает где-то на грани сознания? Пусть бы даже напал, Карин бы не расстроилась: да, досадно, жаль прерывать работу и сотрудничество, но Орочимару и так сделал для неё слишком много, чтобы обижаться на него в таком случае.             К тому же, Суйгецу наверняка с радостью сорвался бы с насиженного места на базе Змея и отправился бы вместе с ней куда-нибудь — в том, что каппа предпочтёт её закидоны обществу Орочимару, сомнений у неё нет. Пожалуй, Суйгецу даже прикроет её в случае чего, да и Джуго не останется равнодушным… Вот кому Карин может доверить свою спину — Суйгецу и Джуго. Не Саске.             Сакура всхлипывает, и этот звук вырывает Карин из мыслей. Она берёт чужую отёко, наливает саке до краёв и двигает в сторону Сакуры:             — Подумай об этом, серьёзно. Не всё нужно прощать, даже если кажется, что ты сможешь.             Харуно выпивает залпом, зажмурившись, а Карин подливает и себе. Жуёт холодную курицу, между делом отмечая, что на вкус та по-прежнему хороша — может, спросить у повара рецепт и попросить потом Джуго приготовить такое?             — Будет непросто, я знаю, — произносит вдруг Сакура. — С Саске не может быть просто. Но я хочу этого. Хочу доверить ему своё сердце. Карин тянется к токкури, чтобы снова наполнить свою чашечку. Жуть как хочется глотнуть прямо из горла, но она сдерживает этот порыв.             — Отвечая на твой вопрос, Сакура: да, я люблю его, — собственный голос кажется ей чужим, потусторонним, когда она произносит эти слова, и вряд ли дело в алкоголе. — Но это уже не имеет значения.             Есть вещи куда более важные, думает Карин. Исследования, её коллекция духов, тренировки с товарищами по команде. Совместные обеды, когда Джуго готовит что-то вкусное. Возможность стать настоящей, полноценной ирьёнин. Столько перспектив… Перспектива быть рядом с Саске больше не кажется ей привлекательной.             Нет, она не желает Саске зла. Она даже, может быть, почти его простила. Но отчего-то ей становится грустно, когда она смотрит Сакуре в глаза, красные от слёз, пока они в тишине допивают саке.             Когда Карин бредёт по опустевшим улицам Конохи к маленькой квартирке, в которой Наруто любезно выделил ей футон, то вспоминает свои ощущения от восприятия чакры Сакуры. Два потока… словно чакра повторяет её внутренние метания, разрываясь вместе с хозяйкой. Кисловатый привкус сакурамбо на кончике языка не вызывает раздражения.             «Может, попробовать уломать Джуго на варенье из сакуры? — думает она. — Или на маринованную вишню…»             Карин думает, что Сакура, вероятно, плакала из-за Саске много, много раз. И почему-то продолжает выбирать его снова и снова. Может, дело в том, что чувства Сакуры сильнее её чувств? Или в том, что у Сакуры изначально была возможность выбрать, в кого влюбляться? Карин не знает. В её жизни даже других кандидатов в первую влюблённость просто не нашлось, будто и здесь всё опять решили за неё. Но Карин наконец может выбрать — решить хоть что-то в своей жизни — и она выбирает не Саске. Она выбирает себя.