Разбитая посуда в доме, всегда к несчастью.

Корила ли себя Кагура за произошедшее? Вряд ли.  Корила ли себя, что можно было бы иначе повести в возникшей ситуации? Определенно, да. Но в данный момент, будем считать, что все было задумано именно так, и она с самого начала придерживалась проработанному плану.  Войдя внутрь, она была немного удивлена. В момент, когда за ней закрылась массивная тяжелая деревянная дверь пред ней явился храм абсолютно непримечательный снаружи и архитектурно грандиозный внутри. Темно-красные стены, украшенные росписями различной сложности. Множество деревянных высоких колон, уходящие в ступенчатый потолок, полы из натурального светлого камня - все это заставляло думать, что не могли быть у обычных монахов такие материалы для постройки храма на окраине города.  Окна располагались на втором этаже, поэтому проникающий в них лунный свет особенно ярко выделялся в освещенной тени первого этажа.  В центре помещения стоял алтарь с золотым Буддой высотой минимум в 3 метра. Он взирал на неё с замершей блаженной улыбкой, одной рукой сжимая лотос, а другую держа раскрытой ладонью вверх. На подставке Будды распласталось полем зажженные свечи и палочки благовоний, источающие древесный сладковатый аромат.  Огонь от свечей падал на его лицо и возникало ощущение, что золото пылает, искрится и светится изнутри. Будь Кагура сильно верующей, то пребывала бы в немом благоговении перед настоящим явлением божества, но даже так она не смогла сдержать восхищенный вздох.  Статую окружали искусственные пруды с лотосами странного цвета, ранее она никогда не видела их в красноватом оттенке. Бегая взглядом от одной детали к другой, она не могла не почувствовать, что атмосфера храма была излишне расслабляющей. Настолько, что заставляла чувствовать настигающую опасность на уровне живота.  — Вам нравится? – легкая улыбка плывет на спокойном лице монаха, который терпеливо ожидал окончания изучения внутренней обстановки.  —  Удивительно, что такой храм безлюдный, – Кагура беспристрастно разглядывает улыбающегося монаха.  — Отнюдь, у нас много прихожан. Просто приходят они в определенное время.  Уголки его глаз хитро щурятся, а голос становится до беспамятства бархатным, точно змея пытается ввести в безопасный стопор свою жертву. Однако Кагура - не простая мышь, проглотить её без последствий для внутренностей не получится.    — Куун-сенсей, чай готов, - Джун незаметно к ним приблизилась и вежливо поклонилась монаху.  — Пройдемте, угостим Вас чаем, который Джун так старательно защищала по пути в храм, – очередная скользкая улыбка ударяет глаза Кагуры.  Он указывает рукой на низкий деревянный столик, на котором стояли скромный глиняный чайник и пиала. Кагура думает, что странно иметь для такого роскошного храма такую по-простому убогую посуду. Они садятся на татами, Куун разливает ароматный чай, от которого поднимаются клубы горячего пара.  Кагура берет в руки пиалу, обращая внимание на маленький скол.  — Тян-сама, у вашего храма какие-то проблемы с посудой? Даже на моей работе мы гостям не подаем разбитые чашки, – Кагура спокойно смотрит, как монах учтиво складывает ладони друг к другу.  — Меня зовут Куун. Иероглиф «Ку» означает пустоту или небо, «ун» - облако. А простая посуда показывает нашу отдаленность от роскошной материальной жизни, – он задумчиво проводит пальцем по краю своей пустой пиалы.  — По устройству храма не скажешь, что вы далеки от материальной жизни, – Кагура едко улыбается, отпивая мерзкий по вкусу чай.  В этот момент отдаленно слышится удар гонга. Громкий и одновременно тихий звон медного храмового гонга, заставляющий ощущать его не ушами, а всем телом. Она озирается по сторонам, пытаясь понять откуда исходит звук. Слышится еще один удар, который вновь сразу равномерно разливается по всему храму, проникая в каждый угол и под кожу.  — Вам несказанно повезло. В такое время услышать духовный гонг - большая редкость.  Куун раскрывает глаза пристально смотря на застрявшую в ступоре Кагуру. Пронзительный писк оглушает её, вынуждая чувствовать легкое головокружение, словно игриво лопатой по голове огрели. Накатывающая тошнота с каждым новым ударом гонга вопила о том, что сейчас что-то произойдет.  В одно мгновение Кагура быстрым махом руки переворачивает стол, в который врезается стремительно прилетевший не пойми откуда сякудзе. Посуда громко разбивается на осколки, сыпясь на пол. Она быстро отскакивает, понимая, что предстоящая битва будет на одних инстинктах, которые так просто хреновым состоянием не выбьешь.  На неё налетает сразу два человека, по очереди наносящие рукопашные выпады, от которых уклоняться и парировать не составляло сложности. Одному из нападающих она смогла выбить пару зубов, а ребра другого громко хрустнули под её кулаком. Кагура пинает ногой стол, который моментально находит свою жертву, быстро вырубая её.  Однако каждый новый удар ощущался, как мизерная доля от возможностей, имеющихся при ней с самого рождения. Это спасало её соперников от возвращения к праотцам с одного шлепка.  Еще один выстрел гонга с пробирающей дрожью и Кагура неаккуратно отступается, открываясь для удачной подсечки по ногам. А после не очень галатно прилетает пинок в живот, который окончательно крушит её на пол. Запыхавшаяся, уставшая, с чувством постоянной тошноты и писка в ушах, она хочет только выблевать несчастный рамен, не успевший у неё перевариться. Знала бы, что будет такое, вела бы себя поскромнее и ела поменьше. Лицо придурка, из-за которого она здесь оказалось непрошено появляется в голове. Нет уж, после такого, он будет обязан по гроб жизни обеспечивать её едой.  Однако еще один взмах ногой нападавшего, и сознание моментально прервало поток скудных мыслей. Голова Кагуры тяжело падает. Рыжие длинные волосы разметались на татами огненными языками.  — Слухи не врали, что Ято отличные и выносливые бойцы! Куун восхищенно наблюдал за короткой стычкой свирепого зверя загнанного в угол, но к его неведению непонимающего, что исход битвы был заведомо решен. Даже находясь в таком плачевном положении, она сумела нанести приличный урон обидчикам и малый окружению.   — Гонг завершил свое очищение от мирских страстей.  Бездыханное тело Кагуры взяли на руки и увели, скрывшись в одном из пролетов коридора.

***

Плавать в трясине - абсолютно неприятное чувство. Вначале ты ошибочно принимаешь безобидную траву, как обычную твердую поверхность. Смело шагаешь, а по итогу трава оказывается не травой, а поросшим тягучим болотом, который медленно беззастенчиво затягивает. Вот ты стоишь, пока тебя медленно поглощают, бессмысленно барахтаешься, пытаясь найти несуществующую опору внутри и снаружи. А потом начинаешь медленно прокручивать все эпизоды своей недолгой жизни, рассуждая, как ты дошел до такого. Что: «не стоило идти в лес за грибами и ягодами, жил бы ты без них себе спокойно, а вот теперь не будешь жить» - и ягод и грибов нет, и скоро воздуха не будет. Идиотская смерть вообщем.  Однако мало кто знает, что плавать в дрисне еще более ужасно.  Тут ты просто проваливаешься в пахучее нечто, рассуждая, откуда здесь это всё взялось, еще и в таком количестве. Миллионер из трущоб в туалете застрял по нужде и прыгал в выгребную яму, тоже по нужде. А ты мало того, что просто шел, так еще и оказался в прямом смысле в дерьмовой ситуации. Мало того, что неприятно, даже обидно как-то.  А Кагуре представлять это всё и не надо, душок в комнате стоял такой, словно её голова оказалась там, где даже и не могла думать оказаться. Все тело колошматило и потряхивало от озноба, в стиральной машинке и-то побольше стабильности. К тому же дикая слабость не позволяла, даже рукой или большим пальцем на левой ноге дернуть. Однако разузнать о происходящей обстановке надо было, поэтому через силу она разлепляет веки.  Кагура валялась на полу, вернее на жестоком матрасе, который мало чем от пола отличался. В паре метров от неё сидел ряженый монах, который увлеченно что-то готовил. Активно мешал в своем маленьком котелке субстанцию, тихо напевая и игнорируя запах разложения, которое источало его варево. Кагура клянется, если бы она не была такой ослабшей, то ее знаменитое прозвище «первая героиня сенен, которая блевала» вернулось бы с великим размахом.  — Мерзость… – тихо шипит она, пытаясь придумать, как научиться дышать телом, а не чувствительным носом. Монах удивлённо дергается и медленно оборачивается. Смотрит обиженно, словно сказали о нем.  — Что за дерьмо ты варишь? – возможность разговаривать имелась, что отчасти успокаивало. Вероятно скоро и двигаться начнет. — Сиокара - ферментированные внутренности рыбы, - спокойно ответил он, игнорируя грубость.  — Что вам эта рыба при жизни сделала, чтобы заслужить такое отношение после смерти? – Кагура с грустью рассуждает, что от этого адского запаха не сможет есть ближайшую неделю.  Монах громко вздыхает, еще раз перемешивает свое варево, стучит по котелку деревянной ложкой. Пододвигается к Кагуре, чтобы помочь придать ей устойчивое сидячее положение, видимо в его представлении некрасиво разговаривать с лежачим человеком.  Сидя, Кагура наконец осматривается по сторонам. Входная дверь находилась недалеко, однако уходила сразу в коридор, окон не было, поэтому в случае чего дать деру на улицу - не получится. Подвалом или кладовкой не назвать это помещение, оно было относительно просторным и обустроено с удобствами, однако и до жилого слабо тянуло.  — Монах не должен быть зависим от еды в духовном плане. Суть еды просто наполнять физическую оболочку энергией, поэтому и форма и вкус пищи не важны, – он накладывал в тарелку склизкую консистенцию к несчастному рису, не ожидавший такого соседства.  Кагура опять громко сглатывает, стараясь задержать дыхание, чтобы не стошнить прямо в его тарелку.  — Если такое съесть можно и без физической оболочки остаться, – бубнит она, медленно двигая пальцами ног.  — Физическая оболочка временна в отличие от вечной души.  Монах встает, берет медный чайник с полки и ставит на огонь. Кидает взгляд в ведро с водой и замечает, что оно почти пустое.  — Пожалуйста не уходите, я сейчас вернусь, – он берет ведро и выходит в коридор.  Кагура, конечно, понимает, что у буддистов на первом месте идет вера в лучшее внутри человека, но серьезно говорить ей буквально похищенной не совершать побега?  Она шатаясь встает на трясущиеся от изнеможения ноги, опирается руками о шероховатую стену. Медленно ведет свое непослушное тело к выходу. Вряд ли она сейчас далеко уйдет, но разведывать территорию врага было необходимо. Кагура переставляет ноги и клянется, что когда выйдет отсюда, проклянет полицейский штаб на вечный понос, чтобы они все умерли в своем дерьме.  «А его я просто сделаю монахом и заставлю жрать до скончания жизни эти сгнившие внутренности рыбы» - Кагура ликует своим великолепным планам, которые точно воплотит в жизнь.  Высунув голову, она убеждается, что гнетущая тишина оказалось непростой. Длинный коридор с множеством дверей был пустым. Будь в ней больше сил, она бы просто ломилась в каждую в поисках выхода, однако в данный момент, стоило разумно взвешивать свои шансы. Еще раз внимательно прислушиваясь к окружающей обстановке, она аккуратно бредет в коридор.  Воняло меньше, что отчасти не могло не радовать. Тусклый изредка мигающий свет ламп, старые стены с трещинами и отпавшими кусками штукатурки - дарили ощущение, что она попала в дешевый фильм ужасов. По крайней мере хотелось в это верить. Кагура дергает скрипучую ручку первой двери, та не поддается. Закрыто. Почему-то это заставило неосознанно выдохнуть.   Идти становилось проще, сердцебиение усилилось, как во время активного бега, она почувствовала что становится липкой от пота. Впрочем плевать, видок был мягко сказать не очень: вся потрепанная, с грязью на одежде и рваньем на когда-то целой ткани.  Следующая дверь протяжно взвыла, ей в нос ударил знакомый запах благовоний вперемешку с тяжелым металлическим. Она резко остановилась, продумывая, как сейчас будет драться. Но оттуда показался уже знакомый монах с отвратительными вкусовыми предпочтениями.  — Я же Вас попросил не выходить, - грустно сказал он, держа ведро, наполненное водой. — Как можно было бросить даму в незнакомом месте, даже не сообщив нахождение уборной? – Кагура пыталась угомонить скачущее напряжение, заставляющее голос неосознанно дрожать.  Она кидает ненароком взгляд в еще открытую комнату, где стоял монах. Зажженные благовония не могли скрыть истину, которая происходила в тесной мрачной комнате. Изможденное и окровавленное в цепях тело лежало на полу. Множество кровоподтеков и ссадин на бледной коже, налипшие как грязь после прогулки в дождь.  Это была девушка.  И это последнее, что успевает увидеть Кагура.