Знания по ботанике нужны не только ботанам.

Дождь. Промозглый до костей нескончаемый дождь. Вытянешь руку и под сильным потоком воды снесет вниз. Даже если глубоко вдохнуть, будет риск сразу утопиться.    Но Кагура привыкла к такой погоде. К её глубочайшему сожалению, она все осознанное детство провела на сырой Ракуе с вечным ненастьем и плесенью на потолке. Ливень для неё привычнее палящего солнца, физиология Ято подразумевала ненавидеть убивающие их лучи. Сколько ни тянись - сожжет дотла.  Кагура тихо шлепает по лужам, чувствуя как ноги в сапогах медленно намокают. В её подошве была трещина, которую она постоянно забывала заклеить. Зонта у неё не было. Не знает, куда подевался, поэтому одежда начала насквозь промокать, заставляя чувствовать дрожь по коже от озноба. Шум, ударяющейся о землю воды, не глушил её мысли абсолютно, наоборот только сильнее затягивал в монотонный хаос вопросов.  Куда она идет?  Зачем?  На Ракуе больше нет и не будет дома. Только останки былой жизни с могилой матери, которые не ждут непрошеных гостей. Все теплые воспоминания мирно хранятся в ее сердце, этого более чем достаточно. Да и сама действительность была, более чем прекрасна в осознании, что тупой брат и папи снова целая семья.  Поэтому Кагуре здесь нечего делать, только попусту ковырять старые моменты болезненно отзывающиеся, даже сейчас.  Ноги резко останавливаются, словно становясь частью грязной лужи. Синие глаза, широко раскрытые, смотрят напротив. Немой крик тяжелым камнем застревает в гортани. Руки дрожат, но не от холода. Сердце гудит бешено в висках, заставляя, желудок вывернуться наизнанку от увиденного.  Кровь плавно растекается в воде, красным витиеватым туманом, впитываясь в мокрую землю.  — Смерть может настигнуть кого угодно и от кого угодно, - даже сквозь нарастающий писк в ушах, она услышала слова, — Какая ирония.  Другая Кагура скалится, медленно и грациозно вставая с окровавленных тел, над которыми секунду ранее нависала. Дождь быстро смывает кровь с её рук, словно очищая доказательство убийства.  Обезображенные лица были немо повернуты в сторону Кагуры со сломанными костями черепа и разорванной кожей от нанесения постоянных ударов кулаками. Но она все равно узнала их. Мокрые, слипшиеся от крови обычно кудрявые серебристые волосы, и впившееся в кожу стекло разбитых очков.  Гинтоки и Шинпачи были мертвы от рук чудовища, что живет в ней с рождения.  Оглушительный шлепок по щеке заставил Кагуру резко раскрыть заплаканные глаза. Она прерывисто дышала, как после интенсивной пробежки. Размытый расфокусированный взгляд скользил по помещению, пытаясь зацепиться за реальность, не приносящий особого спокойствия.  Проморгавшись, она увидела, что перед ней сидела Джун. Та самая девочка, благодаря которой Кагура теперь полноценная монахиня в этом несчастном храме.  — Ты… что здесь… – Кагура пыталась отдышаться и задать свой вопрос.  Зажженных свечей стало больше, поэтому помещение было ярко освещенным. Девочка сидела в простом невзрачном кимоно, рядом с ней стояло ведро с горячей водой, пар клубнем поднимался в потолок. Мотнув рукой, она почувствовала, что цепи больше не держали её конечности в заточении.  — Сегодня ритуал твоего вознесения, - тихо прошептала Джун, смотря в пол. — Надо подготовить тебя.  Долгожданное освобождение. Кагура блаженно покрутила затекшими запястьями, села по-турецки. Оценила свой внешний вид - неизменно плохой, что и в прошлое пробуждение.  — На небеса от счастья? – Кагура едко прыснула, — Ведро с водой, чтобы ускорить путешествие?  Джун промолчала, не улыбнулась, лишь протянула руку с тряпкой, опустив её в воду. Лицо искривилось, нижняя губа поджалась и из карих глаз полились горькие слезы, которые Кагуру абсолютно не тронули. Ей самой несладко приходится в последнее время.  — Прости… – слезы лились градом, голос дрожал, — Я не знала… что так будет… – она вытирала рукавом глаза, все также смотря в пол, – Сказали много денег дадут… — И ты за деньги согласилась приводить на пытки невинных девушек? – Кагура холодно обрубила ее стенания, – Говори, что здесь происходит.  Девочка с испугом взглянула на неё. Кагура выглядела, как замызганная старая кукла, которую ненароком забыли на чердаке заброшенного дома. Однако взгляд, пристально прожигающий её синим огнём, не был похож на пустой игрушечный. В нем горела ледяная решимость, абсолютно плевавшая на свой дискомфорт, не выигрышное положение и злость на саму Джун, утянувшую в эту действительность.    Тряпка в руке девочки слабо затряслась.  — Лотосы… Храм собирает девушек, проверяя на прочность, – Джун шептала и озиралась за свою спину, — Та, кто вынесет 3 дня… – она подняла глаза на Кагуру, смотря с глубокой виной, – Станет матерью Будды… Сегодня состоится ритуал..  Слова повисли в воздухе, как случайно брошенные в нелепой ситуации. Но они явно не в подобной. Кагура словно упала со свистом в ужасно глубокую яму. На дне, которой предварительно раскрошили битое стекло. Не убьет, но неприятно точно будет. Потрясающе, просто охуенно, 3 дня её держали взаперти без еды и воды, она мучилась отвратительными кошмарами. А сейчас еще и выясняется, что какой-то осеменитель должен в её брюхе взрастить божество. Такое даже самый извращенный ум не придумает.  Если бы не физическое истощение она честно поплакала. Но сил на отчаянную печаль маленьким совочком не наберется, потому что осознанно припрятаны для завершающего аккорда её правосудия.  — Ты должна меня вымыть и переодеть? – Кагура кинула взгляд более внимательно на деревянное ведро с водой. Пара больше не было, — Что сегодня произойдет?  Джун, ошеломленная непоколебимостью, впервые говорила искренне. 

***

Неспешная прогулка по лесу была для Сого сродни экспедиции в тропические джунгли. Незабываемо и впечатляюще. То ветка по лицу или заднице звонко шлепнет, то комар в ухо залетит. И снова ебучая знойная жара, от которой цикады глохли в собственной стрекотне. Он даже на миг задумался, что рыжая просто умерла бы за 5 минут нахождения в его теле. Даже он сам клянется, что после этой миссии в баню в ближайший год не будет ходить. Напарился настолько, что потную кожу слоем можно сбросить, постирать и высушить.   Тропа пролегала вглубь леса выше храма, шли они с Кууном молча. Изредка хрустели ветки под его деревянными гэта, заставляя непроизвольно напрячься и потянуться в потайной карман рукава замызганной юкаты с запрятанным ножом танто. Сого слабо верил, что его игра была безупречной. Неожиданно глава храма к нему, грязному пацану с улиц, за 2 дня преисполнился бесконечным доверием и сразу же решил принять в их тайную группировку для воровства людей и насилия над ними.  Поэтому в любой момент Сого ожидал, что за сменяющимся один за другим кустом падуба скрывались те самые бойцы, спящие мирно на втором этаже храма. Он даже с неким нетерпением предвкушал, что наконец проявит свои отточенные навыки, проломив быстрым ударом чужой коленный сустав или трахею. Ну или сублимирует в долгожданное насилие все эти ебанные переживания за рыжую, от которых он не мог увернуться, как от очередного куста азалии на пути.  Но нет.  Из нападающих были только облака мошкары, очень уютно себя чувствующие под тенью плотно растущих кипарисов и кривых сосен. Чем глубже они пробирались в чащу леса, тем плотнее и кровожаднее смыкались плети лиан на стволах деревьев. Сого услышал звук текущей воды, значит вблизи бурная река, либо маленький водопад.  Куун неожиданно нарушил их молчаливое шествие. Он резко замер и обернулся к Сого, пристально смотря в красные глаза. Фальшивая улыбка с его лица наконец исчезла, оставив только холодное изучение в сжатых губах и хищно прищуренном взгляде. Животное показало свои клыки.  — Юноша, Вы ведь убийца, – он не задал вопрос, констатация непреклонного факта. Сого не изменился в лице. Он, откровенно говоря, заебался слышать, что каждый встречный ублюдок пытался его впечатлить своими пиздец какими удивительными ощущениями. И блять каждый говорил с таким торжествующим видом, словно дистанционно определял размер и вес его печени. Сого вроде и никогда не пытался скрывать то, что никак невозможно выскрести из нутра.  — Да, – Сого виновато опустил глаза, — Я убил очень много комаров, не смог терпеть их жужжание.  Куун громко засмеялся. Его плечи сотрясались от раскатистого хохота, словно Сого рассказал ему потрясающе смешной анекдот. Поднявшийся ветер качал вековые деревья, листва трещала, заглушая смех. Сого смотрел и думал, что таких полоумных давно не видел.  — Право, все мы на земле греховной равноценны насекомым. Короткая жизнь, исчезающая без усилий, - его сиплый смех затих. – Мы подошли.  Куун свернул за массивный не цветущий куст азалии. Сого молча последовал, аккуратно огибая, стараясь не обжечься о мясистые листья очередной ядовитой дряни. Не хватало ему еще нейротоксина от случайного сорняка в тупом сектантском лесу.  Мысленно он благодарил Мицубу, которая после встречи с бритвой лисы, устроила ему ликбез по ядовитым растениям в японской флоре. Деревня, живописные чащи, маленький шалопай, вечно ищущий приключения на пятую точку вместо прилежной учебы. Но данные сестрой знания не раз выручали его от случайного залета в больницу. В отличие от некоторых парней из Шинсенгуми, которые на долгой миссии могли уйти в кусты и выбирали жертвой своей мочи болиголов или волчегоядник. А затем жертвой становились они, крича от раздражения слизистых и бешеного чихания. Сого обожал такие моменты, настоящий интеллектуальный садизм. Иногда он даже сам предлагал место, куда лучше отлить, потом с удовольствием сдерживал смех от чужого ора.  — Пиздец… – Сого тихо пробормотал, – Я что как травница из монолога….  Куун вопросительно посмотрел, но не стал допрашивать. Этот безумный мальчик был слишком хаотичен в своих высказываниях, и зачастую слова не имели весомого смысла.  Перед ними открылся вид на маленькое святилище, больше похожее на заброшенное с пошатанной крышей, осыпавшимся камнем. Маленький медный Будда был оплетен ползучей лианой, не было подношений или благовоний. Забытая религиозная аутентичность былых времен. Чуть отдаленно протекал тихий водопад, под его потоком с воинственным видом сидели пару массивных мужчин, раздетые до белых фундоши.  — Здесь взвращиваются защитники лотоса, – Куун с гордостью смотрел на водопад, – Ритуальные обряды, уничтожающие личностную жестокость и жалость к страданиям.  Сого внимательно смотрел на них, думая, что долбоебизм может распространиться воздушно-капельным путем. У них в штабе частенько вырубают горячую воду и такие «ритуальные обряды» становятся необходимой данностью, чтобы отмыться после длительных тренировок или обыкновенной жары. Стоишь себе под ледяной водой, а рядом Хиджиката еще в ухо орет, что если кто-то будет стучать зубами, то мгновенное сеппуку, чтобы не позорить Шинсенгуми. И зачастую первом трясся от холода сам Хиджиката.  В другом месте в очищенной от растительности почве на палках методично и отточенно бились одетые в ту самую черную одежду бойцы. Наносили удары они аккуратно, но быстро, только и слышались громкие удары дерева. Их дыхание было контролируемым, без учащенной одышки.  Куун прошел мимо них, чуть глубже в тернистую часть. Подол его желтой рясы медленно плыл по траве, не цепляясь за нее. Сого тыльной стороной ладони смахнул проступивший пот со лба.  И снова зрелище, достойное триллера про обезумевших фанатиков. Живописный пруд, заросший багряными лотосами. Рядом с ним сидел мужчина, он наносил себе удары окровавленной тонкой розгой. Спина была исполосована, кровь брызгала в стороны от каждого нового хлыста. Но выражение лица было пустым, ужасно кукольным. Черные зияющие глаза, словно не он истекал кровью от собственных рук. Отвратительное опустошение, доступное только самым отбитым, осознанно отринувшие собственные чувства и эмоции.  — Терракотовый лотос рожден не только из грязи, как белый, – Куун восхищенно смотрел на красные капли, попавшие на лепестки цветов, — Но и крови. Необходимое насилие и грех порождают чистоту, способную освободить от порочного круга. Именно так кропотливо мы искали, способную вынести первый день физического страдания, – он обернулся и вновь зашагал к Сого, пристально ища эмоции и мнимую поддержку, – Затем второй и третий день, отданные на собственное измождение, которое способна принести опороченная душа. И чудо настигло нас неожиданно, судьбоносно она сама появилась на пороге!  Куун сиял, он трепетно с теплой улыбкой рассказывая как требовательно они отбирали каждую прекрасную женщину, способную стать лотосом. Искусственно созданные гнев, отчаяние и последующая образованная пустота порождают кровь и грязь, способные дать идеальные условия для зачатия Будды. Куун прикладывал руки к груди, вспоминая, с каким трудом он искал достойных сберечь хрупкие лотосы, не загубив их преждевременно, как это бывало раньше. И сейчас все нынешние защитники были лучшими в своей выжженной безликости. Настоящая терракота. Настигнутое вершение судьбы человечества.  До слуха Сого дошел, только протяжный скрип собственных зубов.  Агрессия клокотала в нем таким шквалом, что казалось разорвет вены или барабанные перепонки от учащенного сердцебиения. Ком встал в горле твердым камнем, не давая даже поверхностно вдохнуть. Ему хотелось выблевать все эти ощущения. Но он мог только чувствовать выкашивающий страх перед тем, что он хотел сейчас сделать, крушащий все адекватные планы.  Единственное возможное желание горело ярким большим транспарантом - растерзать в паршивые клочья каждую блядскую мышцу на лице монаха. Вырвать выродский язык или выколоть сразу глаза. Так мучительно и долго полосовать лезвием кожу на теле, наносить кулаком по челюсти, смотря как зубы вылетают из альвеол, чтобы единственная мечта этого уебка стала смерть. И Сого клянется, она его не настигнет ни в коем случае. Он будет пытать, чтобы потом лично отдать за решетку тюрьмы остатки.  Ворох мыслей мешался дальше, оголяя то, что крутилось на подкорке и вызывало самый главный страх. Рыжая тупица по его уебищной инициативе вторглась в адское логово. Рыжую тупицу накачали не пойми чем для остроты ощущений. Рыжую тупицу в первый день избили до полубессознательного состояния толпа обезличенных кукол. Рыжая тупица испытывала все эти ебанные три дня аттракцион ужасов, любезно выдаваемых её собственной головой.  И все это его вина.  Но крохотное понимание тлело на краю поплывшего сознания, что если сейчас Сого ввяжется в бойню с находящимися здесь в данный момент двадцатью фанатичными бойцами - он не выиграет. Он на одних бурлящих через все границы эмоциях уже заведомо проиграл битву. Сого больше не имел право на ошибку. Сейчас на кону стояли не его самоуверенное эго и неудовлетворенные амбиции. Он с трудом протолкнул тяжелый ком, чувствуя как рот пересох, и даже нет слюны.   — Я помогу, – голос вышел хриплым, словно в его горло затолкали связку игл, — В таком великом деле.  Загнанный в капкан хищник перегрызет собственную лапу и выберется любой ценой.