3.

Как бы сильно Яна не хотела этого признавать — что-то изменилось. Какая-то часть ее переломилась, как сухая ветка, и оставила острый обломок, в любой момент готовый больно впиться в неудачливую плоть. Яна заметила, как пресна ее жизнь. Увидела, наконец, пустóты рядом с собой, в форме защитников, друзей, увлечений, родителей. У нее ведь никого нет, кроме бабушки, но присутствие той в жизни Яны больше похоже на поржавевший от дождей уличный указатель, на котором тиснеными старославянскими буквами сказано, где можно лишиться головы, а где напороться на хорошие перспективы. За человека сложно принять, если коротко говорить. Яна — молодая здоровая девушка — ничего не хочет, ничего не делает и ни с кем не говорит по-настоящему. Только пишет, ест и постоянно куда-то идет, как какое-то фантастически смышленое животное. Ее мать в свои двадцать лет уже была замужем. Может то, что Яна видит во снах, можно с большей правдоподобностью назвать жизнью, чем реальность? Она там живет в доме у моря, работает в чистеньком кабинете, пьет вино в ресторане с девушками в дорогих твидовых пиджаках, курит иностранные сигареты, а оранжевые вспышки тлеющего табака отражаются в перламутре ее ногтей. А сейчас что? Она едет в автобусе — одна, потому что даже у таких непосредственных людей, как Надя, должно заканчиваться терпение — и держится за поручень покрасневшими от холода пальцами с обкусанными ногтями. Ее ждет три пары — одна из которых лекция, поэтому Яна точно знает, что сегодня вечером у нее будет сводить правую руку, ведь писать полтора часа подряд — да, лектор Богданова не закрывает свой рот ни на минуту — действие анатомически неправильное. Следующая пара началась так же, как закончилась предыдущая — по строгому расписанию. Вдруг, тихое пространство аудитории было разрезано хлопком двери, а рядом с Яной колыхнулся воздух. На соседнее место приземлилась — буквально упала с разгона — Надя. Она шкодливо улыбнулась и молча кивнула Яне, как ни в чем не бывало. Та от неожиданности заговорила первой. — Тебя не было на лекции. Она не спрашивала — очевидно, Нади не было. Бабушка еще до школы отучила Яну задавать «глупые вопросы» с помощью чудодейственных подзатыльников и искусных для женщины, всю жизнь посвятившей техническим наукам, насмешек. Как только слова вырвались, Яна прикрыла глаза от смущения — эта фраза была едва ли не тупее, чем «сегодня чудесная погода, не правда ли?». Но она была необходима — пришлось признать — в качестве скромно протянутой оливковой ветви. Возможность показать Наде, что она не была отвергнута стоила и смущения, и так трудно дававшихся Яне слов. Она не могла понять, почему возможность остаться без Нади так ее расстраивала и почему она готова нарушать свои многолетние привычки, чтобы этого не произошло. Но когда Надя посмотрела на нее своими проницательными, слегка раскосыми глазами, девушка задержала дыхание. Будто ожидая приговора. — Я проспала, представляешь? Богданова, наверное, меня сожрет. Так буднично и задорно Надя своим шепотом, как шуршащей морской волной, смыла тяжелую гальку, со вчерашнего дня давящую на душу Яны. После изумленной паузы она ответила Наде в своей обычной манере: — Не сожрет. Просто не попадайся ей на глаза сегодня. И, будто кто-то завел проверенный механизм, всё снова встало на свои места. Всё — от некрасивого почерка Яны, до легкой улыбки, выточенной в лице Нади — стало как прежде. А обломок ветки продолжал впиваться в бок. В реальности Яны, однообразной и удобной, кроме смирения с вечным одиночеством, что-то ещё, пока ей неизвестное, звонко треснуло и рассыпалось. И ей от этого нехорошо. Может она в коме, а это все судороги спящего мозга? Или Яна умерла и попала в ад? Товарищ Данте вполне мог ошибиться: здесь никого не варят в котлах, а просто отправляют работниками на жизнеперерабатывающий завод, чтобы на ржавых конвейерах клепать дни из алюминия и пустых зеленых бутылок. Всю однотонную вечность. Конвейер Яны мог просто-напросто сломаться, вот и мутит ее до тошноты. Девушка вдруг представила, как плавает в кипящей воде и, ухватившись за закопченный бортик котла, кокетливо машет пальчиками уставшим чумазым чертям, что, размахивая большими лопатами, подкидывают уголь в адское пламя без выходных и перерывов на обед. Черти-кочегары. Чертегары. — Ты чего? — Надя вдруг подала голос, пригнувшись, чтобы скрыться за от глаз преподавателя. Она заглядывала в лицо Яны с любопытством. — Что? — Ты хихикнула, — она недоуменно сощурила глаза. — Уравнение смешное? — Я не… — Яна поняла, что в правду улыбалась, совершенно автоматически переписывая цифры с доски. — Нет, не уравнение. Просто мысли всякие. — Да? О ком-то? — Надя подняла бровь в знающем жесте. Яне понадобилась минутка, чтобы понять, о чем та говорит. — Конечно нет, — фыркнула она пренебрежительно. — «Конечно», — передразнила ее Надя. — Какая категоричность, ты еще через плечо поплюй. — Сама же знаешь, ну откуда у меня… — Я знаю, — Надя улыбнулась ей, как обычно улыбаются больным детям. Сочувственно и по-доброму. Яна поняла, что от вчерашнего разговора никуда не денется, но избегать его будет до последнего. — А у тебя? — Что у меня? — Надя улыбнулась как-то хитро. — Есть кто-то? — закатила глаза Яна. Она задолжала Наде этот интерес и понимала, что та теперь будет смаковать каждый ее вопрос. — Может и есть, но- — Пестова, я вам не мешаю? — гнусаво повысил голос преподаватель высшей математики. — Извините, Петр Григорьевич. До конца дня они обе, не сговариваясь, решили к этой теме не возвращаться.

***

— Мне кажется что-то изменилось, — Яна нахмурилась, а Надя начала суетливо оправдываться. — Ты просто раньше не… не разговаривала со мной и мне показалось… Но это конечно не мое дело, я понимаю! — Да. Надя замерла. — Да, что-то изменилось. Может я сама, вся целиком. — Это же хорошие изменения? — Я не знаю. — И что теперь? Девушка пожала плечами. Между ними повисла наполненная мыслями тишина. Яна могла бы посадить Надю на скамейку и все объяснить в сочных, жалостливых подробностях, может даже извинилась бы за свое поведение. Но она ведь сама себе ничего не смогла бы объяснить. К тому же, каким-то шестым чувством понимала, что Надя в этом не нуждалась. Она словно вообще ни в чем не нуждалась, таким спокойствием и смирением от нее веяло. Не злилась, не жаловалась, будучи для Яны чем-то вроде мебели или заколки — неодушевленным предметом, на которой внимание обращают только, когда им пользуются. Просто была. Будто стойко несла какую-то миссию, неизвестную даже ей самой. Поэтому Надя, вновь сохраняя хрупкое равновесие их дружбы, первой переступила через гору не заданных вопросов. — Может на дискотеки начнешь ходить, — хмыкнула она, в острожной попытке пошутить. Яна не стала отпираться. — Может и начну. Надя только удивленно подняла брови. Вдруг с дороги, вдоль которой они шли, на тротуар въехала новенькая машина. Марки Яна не знала, но она была темная и блестящая, как баклажан. Обе девушки шугнулись и остановились. Яна уже хотела свернуть во дворы, чтобы обойти лихача, и схватила Надю под локоть, но тут дверь распахнулась и из нее вылез мужчина, похожий на цыгана - кудрявый, с голубыми глазами, белеющими на фоне смуглой кожи. — Наденька, а я как раз к тебе ехал, — весело забасил мужчина. Он захлопнул дверь и медленными размашистыми шагами, как большая плотоядная птица, приблизился к девушкам. — Хотел эту красотку показать. Надя на него глядела, как на огонь — завороженно, а глаза у нее застенчиво блестели. Яна ослабила хватку. Сам мужчина ее будто не замечал, гипнотизируя необычно молчаливую девушку. Это был тот самый кто-то, который может быть. Взрослый и наверняка, по сравнению со средне-нищим большинством, в которое входила Яна, обеспеченный. На грязного бандита, как вчерашние пацаны-алкоголики, не был похож, но криминалом от него веяло точно. Он схватил Надю большой рукой за талию и, притянув к себе, поцеловал в висок. Яна подумала, что ей нужно аккуратно исчезнуть, и сделала несколько шагов назад. Тут Надя опомнилась. — Яна, познакомься, это Пётр. Петь, это моя… — кудрявая едва заметно ей кивнула, и Надя улыбнулась еще шире. — Моя подруга, Яна. — Очень приятно, Яна, — он с энтузиазмом пожал протянутую руку, но его внимание быстро вернулось к Наде. — Куколка, нам пора. Он потащил девушку к машине, на которую та неотрывно глазела со времени ее появления. — Пока, Надь, — с облегчением крикнула Яна и, загадочно улыбаясь, пошла к остановке.

***

У подъезда Яну ждал очередной сюрприз — с сигаретой в зубах и в том же жутком кожаном плаще. Она сразу его заметила, потому что больше всего на свете не хотела снова с ним столкнуться, от чего повсюду высматривала его угрожающий силуэт. Она продолжала идти к знакомой деревянной двери, покрытой краской уже несколько сезонов назад и оттого ободранной, с цифрой «2», неаккуратно нарисованной сверху, и боролась с поднимающимся изнутри раздражением. Пока не вспомнила, что о том, где живет, намеренно соврала. Он не мог знать, что это ее дом. Откуда? Но надежда на то, что Кащей здесь не из-за нее, а по особенно ироничному совпадению быстро растворилась. — Анечка! Дверь, до которой она практически добежала и уже собиралась открыть, не поддалась, потому что на нее всем весом навалится Кащей. — Аня, ты чего убегаешь? Это ж я, — он хихикнул. Яна попыталась убежать в другую сторону, но он схватил ее за предплечье и зажал между собой и дверью. — Тихо, я же просто поговорить пришел. — Мне не о чем с вами разговаривать. Отпустите. — Да ты послушай- — Отпустите, а то закричу! Время было едва вечернее, на улице было много людей — кто-то шел с работы, кто-то с учебы. Они оба знали, что на крик сбегутся. Он отпустил ее и поднял руки вверх, как сдающийся в плен фашист. Яна взялась за ручку двери. — Погоди, я ж просто объяснить хочу, — он заломил брови. — Чтобы про нас слухи поганые не ходили. — Вы еще в прошлый раз объяснили. Мне нужно идти. — Да ты не бойся меня. Понимаешь, мы тогда с товарищами сидели, выпивали. А сейчас я трезвый. Девушка тяжело вздохнула и скрестила руки на груди. Ему, пахнущему табаком и старым перегаром, еще хватило совести преподнести свою трезвость, как подарок. — Ну? Не убежишь? — Нет, — буркнула она нетерпеливо. — Хорошо, — он отошел на пару шагов. — Я, короче, пацанам объяснил, что так на своем районе поступать нельзя. Они косяк отработали. — Мне до этого какое дело? Не эти обокрадут, так другие. — А вот неправильно! — он улыбнулся и опустил руки, спрятав их в карманы. — Так как наша скорлупа провинилась, а ты в полицию не пошла, мы вроде как в долгу. Будут проблемы с чушпанами какие, знаешь куда идти. — Что, защищать меня обязуетесь? Сама справлюсь. Кащей в этом, по разным причинам, абсолютно не сомневался. — Ну, Анечка, наше дело — предложить… — Я могу идти? — Беги конечно, не задерживаю, — он открыл для нее дверь, пародируя галантность с приторной улыбкой, такой широкой, что глаза его сделались совсем узкими. — А ты разве здесь живешь? Голос его был полон деланной наивности и плохо скрываемого смеха. Яна сжала челюсть. Ее обман не удался, и он над этим издевался. — Где я живу не ваше дело. Она хлопнула дверью, спокойно выдохнув только у своей квартиры. Яна не торопилась нажать на звонок — нужно было привести себя в порядок, прежде чем войти. Бабушка, только увидев красное лицо, поймет, что что-то произошло — с детства эмоциональные всплески внучки сопровождались густым неравномерным румянцем. Отвечать на вопросы бабушки Яна не была готова. На нее напала страшная усталость. Внезапная мысль о том, что она может закрыть дверь в свою комнату и лечь спать вместо выполнения заданий, принесла ей настоящее блаженство. Она знала, что теперь — сегодня — сможет нарушить свою многолетнюю рутину. Впервые она этого захотела.