7.

Кащей не боялся Яну. Он знал, что смог бы с ней справиться, даже если бы Вова сломал ему обе руки. Обычная баба. Ей сколько, двадцать? Двадцать один? Даже не спортсменка. Ну, по крайней мере, Кащей не заметил в ней ничего атлетичного еще в первую встречу, когда она диковато поглядывала на гантели в качалке. Он еще раз осмотрел ее с ног до головы, цепляясь глазами за лицо, ничего, кроме усталости, не выражающее, за невзрачную серую одежду и такое же невзрачное коричневое пальто в тонких руках. Понятно, почему все запоминали ее, как «кудрявую» — зацепиться за что-то другое в ее внешности не представлялось возможным. Хотя в ее ситуации, это было к лучшему. Нашей ситуации, прозвучало тонким голоском в голове Кащея и он прикрыл глаза на мгновение. Ну конечно. Теперь, когда он знал, кто отправил Быка в больничку и убил киношного скорлупу, эта проблема частично принадлежала ему. Нечего отмазываться, сам же напросился. — Кто-то еще знает? Яна повернулась к нему резко, как птица или зверек, будто его вопрос застал ее врасплох. В ее глазах сверкнуло что-то, похожее на раздражение. — Нет, — строго. — Конечно нет. Сказала так, сука, будто это глупый вопрос. Откуда ему знать, хватило бы у нее мозгов молчать? — Чё, не покаялась подружке? Яна злилась. Кащея бы позабавило то, как просто читались эмоции на ее лице, если бы его самого не накрывала волнами раздражение, которое он пытался сдерживать всеми силами. Он вообще-то тоже злился. Яна мотнула головой. — И семья тоже не знает? — закатил он глаза. — Нет у меня семьи, — процедила Яна через зубы. Кащей сразу узнал этот тон, и сощурил глаза. Сиротки так не говорят. Нет, такая обида может быть только на живого человека. Удивительная девка — что не узнаешь про нее, все кромешный пиздец. Но главным было одно — она опять врала. И это ему надоело. Он подошел к девушке поближе, специально нависая над ней в полный рост. Яна — если это вообще было ее имя — сгорбилась еще сильнее и замолкла. — Я скажу один раз и повторять не буду, — Кащей громко дышал через разбитый нос, отрезвляя себя ноющей болью. — Либо ты прекращаешь пиздеть мне в лицо… Она смотрела на него во все глаза и если бы Кащей не стоял бы так близко, подумал бы, что тряслась от страха. Отлично, может хоть так дойдет. — …либо ты уебываешь отсюда нахуй, поняла? — закончил он более громко, чем хотел, и когда Яна зажмурилась, практически заставил себя пройти на кухню. Он искал сигареты, сжимая рукой левый бок, который страшно разнылся, и проклинал всё, что видел — сегодняшний день, фантики и крошки на полу, яркий до боли в глазах закат, свое отражение в окне, пачку сигарет, Яну. Она подошла к окну, когда он сделал затяжку и выдохнул дым в форточку. Спустя еще две затяжки Кащей почувствовал, что гнев утихает и прячется, как собака в будку, куда-то глубоко. Он повернулся к Яне, подперев плечом стену. Ее неподвижный профиль светился в последних лучах солнца. Тонкие руки были сцеплены в замок так крепко, что пальцы побелели. Она успела оставить свое пальто в покое, на спинке стула, и больше не могла за ним прятаться. Это, почему-то, навеяло Кащея на странные мысли. Он сделал затяжку и выдохнул дым в комнату так, чтобы он запутался в ее волосах и одежде. Будто это помогло бы ей, светящейся как новая ваза из тонкого стекла, меньше выбиваться на фоне слезающих обоев и пустых бутылок. Будто это заставило бы Кащея поверить, что на ее тонких пальчиках, ни разу не державших сигарет или оружия, была кровь. Яна не отшатнулась от сигаретного дыма — может быть, она даже не заметила грязного жеста. В ее жизни теперь было много вещей пострашнее — сам Кащей, например. — Ну что, Яночка? — улыбнулся он. Скула горела от боли так сильно, что в глазах двоилось. — Я тебя слушаю. — Мне нужно уехать отсюда. Брови Кащея взлетели и спрятались в волосах, неряшливо разбросанных на лбу. — Так, — кивнул он с энтузиазмом настолько слащавым, что даже ребенок бы понял, что в этот момент больше всего Кащей хотел сдохнуть. Или хотя бы прилечь. От глубоких затяжек отбитые ребра начинали ныть сильнее и он потушил сигарету в пепельнице, которую спиздил у соседа лет пятнадцать назад — шестиугольную, из ярко-синего стекла. — Не сейчас, наверное, — продолжила она, зацепившись взглядом за дымящийся в пепельнице бычок. — Я хочу закончить институт экстрерном. Через два месяца у меня будет диплом, — Яна опустила взгляд на свои руки. — Смогу найти работу. Кащей потер лицо руками, тихо застонав от усталости и ноющей боли по всему телу, и от того, что девушка перед ним ну просто, блять, сумасшедшая. Про тюремный срок она не думает. Работа, ёпта. По специальности. — Так, Яна. Это всё понятно, — пробормотал он. Конечно, ему было нихуя не понятно. — Давай-ка ты кратенько расскажешь про дискотеку. Она дернулась, будто он ее ударил. Кащею не было стыдно за этот вопрос. Он ведь не давил — ему просто нужны были ответы. Необходимы. Яна глянула на него и кивнула. — Я… — она тяжело сглотнула и переступила с ноги на ногу. — Я до того дня никогда не ходила на дискотеки. Мои родители, они давно умерли. Бабушка занималась моим воспитанием — в строгости. Но в тот день… Она дышала часто и говорила отрывисто, но Кащей слушал внимательно. Она не превратилась в его глазах в плотоядное чудовище, а продолжала быть девчонкой — юной, резкой, шальной. Эта история казалась ему поганой загадкой, которую хотелось разгадать. Но в этом ему могло помочь только терпение, которым он никогда не отличался. — Я пила и танцевала, как все. Я не делала ничего плохого. А потом… К нам пристал- — К вам? — вырвалось у Кащея. — С кем ты была? — С п-подругой… Блять. — Погоди, она знает, что ты была на той дискотеке? — уточнил он для галочки, уже представляя, как их обоих сдают ментам. — Да, — Яна кивнула несколько раз. — Да, но она не знает… О том, что было после. — Кто она? — Надя, — Кащей смотрел на нее выжидающе и Яна нахмурилась, смахнув пряди волос от лица. — Пестова. Двадцать два года, учится со мной в одной группе. Паспортных данных не знаю. Достаточно информации? Он не сдержался и ухватил Яну за плечо, сильно сжав его, заставляя посмотреть на себя. — Нет, недостаточно, — прошипел он. — Если вдруг забыла: это ты приперлась сюда за помощью. И ты отвечаешь на вопросы, которые я задаю. Ясно? — Ясно, — буркнула она, уперев взгляд куда-то в его плечо, плохо скрывая испуганные глаза. Кащей ослабил хватку, но она не двинулась с места. — Но я сказала все, что знаю. — Она подруга тебе или кто? Может у нее есть хахаль какой-то? — Есть, — кивнула девушка упрямо. — Ну так че тупишь стоишь, Ян? — Ты спросил кто она и я ответила, — огрызнулась она мгновенно. — И хватит так со мной говорить! Он чуть не задохнулся от возмущения. — Ну ка, и как я с тобой говорю? — Будто я не понимаю, что происходит! — она смахнула злую слезинку с щеки. Ее голос дрожал. — Я знаю, что я сделала, Кащей. А ты нет. — Да? — он сощурил глаза и наконец разжал пальцы, цепляющиеся за ее плечо. — Ты совершила преступление. Пришла к едва знакомому человеку домой и потребовала помощи. Знает она… Расскажи мне, Яна, почему я должен говорить с тобой по-другому, м? — Потому что ты сказал, что поможешь мне, — она сморщила нос. — Если бы я хотела выслушивать то, какая я безмозглая, я бы пошла в больницу поболтать с бабулей. Кащей не успел ответить, потому что она продолжила, будто машина, слетевшая с ручника. — Я бы сделала многое, чтобы быть сейчас в любом другом месте. Но я не могу, потому что я убила человека, который хотел меня… — она запнулась и нервно вздернула голову, будто подбадривая себя. — Я не позволила ему загубить меня, и правосудию не позволю. А ты, — ее глаза оглядели его с ног до головы и Кащея затошнило от выражения в них. — Из всех, кого я знаю, ты единственный, кто мог бы хоть на секунду задуматься о содействии преступлению. И я не стану выслушивать всё это от такого, как ты. Они стояли в тишине. Яна часто дышала и смотрела на него, ожидая реакции. Наверное, думала, что Кащей разозлится. Он сам думал так же, но ощущал себя совсем наоборот — слова Яны показались ему наиболее интересной информацией из всего бреда, что она успела выдать в тот день. Он думала, что знает его. Обнажила зубки — настоящие — и Кащей был удивлен. Но показать это было бы настоящей тупостью, поэтому на ее тираду он лишь буркнул: — Ну и дура. Ее взгляд потемнел и она, схватив пальто со стула, снова вышла в проклятый коридор. — Открой дверь. — Прекрати, ну че ты устраиваешь? Нормально же говорили. — Сука! — крикнула она отчаянно, когда дверь не поддалась напору, и Кащей отшатнулся. — Хватит! Допрашиваешь меня, унижаешь, веселишься— — Яна… — он поднял руки в жесте применения, но этого было недостаточно. — Ты даже не спросил, как я его убила, — сказала она тихо. — Но я расскажу. Она улыбнулась как-то дико. — Когда то… животное вышло за мной из ДК, он прижал меня к стене и знаешь что он мне сказал? — глаза у нее сияли настоящей агонией. — «Я буду трахать тебя, пока ты не перестанешь плакать». А потом он толкнул меня на землю и под рукой у меня оказалась пустая бутылка. И я… Я разбила ее о его голову. Кащей почувствовал как до боли сжимается челюсть. — Я была пьяная! Стояла над ним с розочкой в руке, и за угол забрел… Тот мальчик. Он разозлился. Приложил меня головой о стену и душил. Он хотел меня убить. Скажи мне, Кащей, я должна была позволить ему это сделать? Я виновата в том, что боролась? Впервые за вечер он решил захлопнуть варежку, хотя вопросов было дохуя. Они роились и жужжали в ушах, пока взгляд его был прикован к лицу девушки. Глаза поблескивали на свету, а черные зрачки метались. Кащей заметил, как собственное дыхание стало замедлилось. Он смотрел на Яну впервые. Во взгляде девушки было столько мольбы… Она подсказывала ответ на свой вопрос — простой, как три копейки — и Кащей был готов сказать то, что она хотела услышать. Он хотел, чтобы она перестала… Нет. Кащей тряхнул головой и прикрыл глаза. Она должна уйти. Он молча снял цепочку с двери и ждал, когда давящее чувство где-то в груди исчезнет. Яна замерла на мгновение и опустила взгляд. Заправила волосы за уши. Даже не накинув пальто на плечи, она вышла в подъезд и захлопнула дверь. От грохота Кащей поморщился. В тишине коридора его лицо почему-то горело, а бок снова заболел. Он не услышал шагов. Может потому что в ушах стоял звон, в котором можно было различить один единственный вопрос. Я виновата? Кащей фыркнул и, тут же застонав от боли в ребрах, пошел в комнату. Он не хотел думать о ней. Он хотел лечь, потому что его мучила тошнота и он устал. Теперь то можно было со спокойной совестью сделать вид, что к нему в квартиру не приходила никакая Яна и не рассказывала ему ни о каких преступлениях. Кащей мечтал забыть этот вечер и быстро уснул. Только вот отдохнуть не получилось. Он проснулся посреди ночи, потому что снилась ему всякая дрянь. Плачущие девушки — блондинки, брюнетки, все с красными припухшими лицами. Бутылка водки, из которой лилась густая красная жижа. Грязный секс с какой-то давалкой. Все эти мерзкие картинки мелькали перед глазами, пока он шел на кухню, пил воду прямо из чайника, искал пачку сигарет, выдыхал дым в форточку. Он повернулся к тому месту, где несколько часов назад стояла девушка. Свет на кухне Кащей так и не включил, поэтому темно было, хоть глаз выколи, но он все равно видел ее лицо перед глазами. С каким-то глухим смирением понимал, что ему ее жаль. Но она же не животина голодная, чего жалеть? Его то никто никогда не жалел. Но кошки продолжали царапать где-то внутри, и это ощущение он ненавидел. Оно было неправильным. Потому что ему всё равно, что Яне больше не к кому пойти. Ему плевать, что он нарушил обещание — он всё равно уже не пацан, так какая разница? И ему нет никакого дела до того, как она будет спасаться. И вообще, она сама захотела уйти. Всё, что Кащей мог для нее сделать — это молчать. Остальное его ебать не должно. Он затянулся, выжигая сигарету до фильтра, и закашлялся. Открыл окно, сплюнул горечь в темноту ночи и, поежившись от холодного ветра на голой коже, захлопнул его чуть сильнее, чем нужно было. Не должно.

***

На улице быстро темнело и шел мелкий снег, который царапал горящие щеки Яны. Она упрямо смотрела на белую землю и шла вперед. Волосы, гонимые ветром, хлестали ее по лицу, словно плети. Холод расплывался где-то внутри и девушку трясло, но она продолжала идти. Когда Яна была маленькой, он любила лазать по деревьям. Ей нравилось, как захватывало дух, когда ветка под ее ногами качалась. Какой сильной она себя чувствовала, когда забиралась выше всех. Однажды она упала с дерева, не удержав равновесия. Яне было тогда лет семь. Она пролетела метра два вниз и приземлилась на траву плашмя, как морская звезда. Помнит, как смотрела на небо, стараясь вдохнуть, но у нее не получалось. Земля была холодная, облака продолжали быть белыми, и только Яна чувствовала, будто упала куда-то в другой мир, страшный. И что она там совсем одна. Тогда это ощущение быстро прошло, потому что мама обняла ее и что-то бормотала, гладя девочку по волосам. В этот раз Яна, выходя из подъезда и быстро шагая в сторону дома, поняла, что это ощущение с ней навсегда. В глазах двоилось, воздуха не хватало, а ноги немели. Перед глазами было лицо Кащея, полное непонимания и отвращения. Она шла по дворам в какой-то дымке, но когда дверь квартиры за ней захлопнулась и она оказалась в тишине собственного дома, ее накрыло осознание, что надежды больше нет. А потом страшный стыд за то, что она надеялась. Конечно, Кащей считал, что она должна была принять свою печальную судьбу. Конечно, он ей не помог. Никто не захотел бы. Она просто обезумела и, из отчаяния, приперлась к бандиту за помощью. Девушка заслужила и его презрение, и оскорбления. Она не имела права требовать от него понимания. Сама Яна недавно считала себя лучше, чем «такие, как он» и не стеснялась это показывать. Теперь ему следует опасаться таких как она. Вот как. Она убийца. Яне по всем канонам не положены ни сочувствие ни поддержка, о чем ей постоянно приходится самой себе напоминать. Он выставил ее за дверь, и это было самым милосердным, что он мог сделать с ней. Рано или поздно Кащей ведь позвонит в милицию. Или расскажет кому-то, кто ее убьет. Поэтому Яна будет стойко доживать свою обычную жизнь. Однажды ее за углом будет ждать кто-то в черной одежде с розочкой в руке и закончит то, что начал шестнадцатилетний мальчик одной декабрьской ночью. Может Яна даже встретит смерть с радостью. В конце концов, на другой стороне ее хоть кто-то ждёт.