Гейша

«Водою талого ручья, Она звенела, как кадилом. Она звала, звала меня… И тёмным вечером завыла»       Ручка двери из аллюминия, необычайно легко поддаётся. А двери тяжёлые. Парень с крупным крестом на шее семенящими шагами минует персонал, надеясь, что ему никогда не понадобится ничего уточнять. Всё даже слишком мило. Усталые веки потемнели от бесконечного недосыпа, но в общем-то, все не так уж и плохо. Лучше, чем у неё.       Несколько поворотов коридора, тёплый свет ламп в пустой столовой. Она опять за свое… Рукава длинной, белой рубахи волочатся по полу, пока она странно вышагивает, пародируя цаплю. И кажется, никого вокруг себя не замечает. Только улыбается сама себе, загадочно поглядывая куда-то вверх. — Наверное она считает себя гейшей, — врач усмехается, сидя на железном стуле, доселе незамеченный — Не лечебница у нас теперь, а японский театр!       Он многозначительно поднимает палец вверх, и парень с безразличным видом садится рядом, забрасывая ногу на ногу. А она, кажется, вообще никого не замечает. Его старая подруга теперь такая жалкая, что хочется уйти. Но его что-то держит. Жалость? Нет, не то… И не любовь, и даже не чувство долга.       Интерес! Еë прежде холодная личность когда то могла скрывать в себе много граней, а теперь они безобразно вываливались из нее. Как вспоротые кишки. А она все ходит, медленно двигая руками в такт несуществующей музыке. Врач уныло закуривает, присматривая и жестом предлагая сигарету второму зрителю: — Все ей мерещится, что летчик какой-то должен приехать, — парень слушает врача в полуха — Говорит, что халат ему подарит махровый. — Почему халат? — он отказывается и опирается локтями на столешницу — Хотя… Мы этого не узнаем. — Маааленькой гейше холодно зимой… Заааберите гейшу, кто-нибудь домой… — врач издевательски хлопает в ладоши, зажав сигарету между пальцами — Гейши же — это япноские проститутки? — Вроде бы нет, они только развлекают мужчин. Долго она сегодня так? — Часа два. Утром вроде нормальная была, а потом как обычно.       Наверное, тут запрещено курить. Наверное, пациентам нельзя потакать. Наверное, нельзя устраивать им свиданий с теми, кто даже не является родственником. Но кого это волновало? Руки девушки поднимаются, в вуально-бледных рукавах. Глаза выцвели, губы обсохли. И вся она как моль… Может, она и раньше такой была, просто прятала все под косметикой? Уже не важно. — Константин Борисович… — парень поднимается — Я подойду, ничего? — Ну она у нас вроде не буйная, — врач трет подбородок — Думаешь узнает? — Посмотрим.       Почему она босая ходит по этому каменному полу? Стол раздачи позади неë пустует — персонал уже давно отработал смену. Парень подходит вплотную, осторожно берëт еë за запястье и… Ничего. Рука безжизненно-податливо поддается. А раньше она вся вздрагивала от любого прикосновения, обдавая холодным взглядом. Та ещë Снежная королева в прошлом. Теперь от этого не осталось и следа. Он всë же пытается поймать еë взгляд: — Эй… По тебе скучают твои…       Но еë глаза упёрлись взглядом чётко ему в грудь. Крест… Крест как крест, она сотню раз его видела. Но еë сухие губы сжимаются в тонкую нить, а потом она улыбается: — Ко мне Крестный пришел?       Он уже и забыл про это старое прозвище. Тогда ему было забавно. А теперь совсем нет. Теперь он видит перед собой обрывки человека, которого когда-то знал. Ясное дело, она теперь его не знала… Ну да ладно. Ничего не поделать с этим.       Но она упорно смотрит прямо на крест, а потом еë глаза наполняются слезами. Гейша как будто хочет вспомнить, но уже не может. Но это было что-то доброе, и вместе с тем грустное: — На севере ноги мерзнут. Он мне сказал, что ноги газетами надо оборачивать. — Видишь! — врач тушит сигарету о железный стул — Опять про лётчика сейчас будет!       Теперь ему правда становится жаль еë… Прежде она была красивой. А теперь даже это ей не помогло бы. Она облизывает сухие губы, вперив в него тусклые глаза: — Я открою тебе тайну. Только это секрет… Меня тут… — она странно улыбается — Меня тут не одна. Я чувствую…       Врач трет виски и тоже встает. Пора прекращать, пока у нее снова не началась истерика. Иначе снова придется с ней возиться, а ему хотелось бы выспаться в это дежурство: — Ну что, посмотрел? — он подходит ближе — Сегодня ещё муж еë придет, а с меня спрос за еë самочувствие… Если ты понимаешь, о чëм я.       Он понимал. Понял еще в тот момент, когда платил за вход в этот «японский театр». Врач уверенно берет еë рукава, и туго стягивает еë руки крест накрест. Она даже не сопротивляется. Как будто знает, что бесполезно. Только негромко бормочет: — Когда он узнает… Будем варить красную свечку…       Понятно, скоро может начаться острый бред… Лучше уйти, пока он не спровоцировал это. Парень кивает головой врачу, и на прощание даже не заглядывает в лицо девушки. Чтобы потом эти глаза ему не снились. А она снова загадочно улыбается. Сама себе.       Еë ведут уже знакомым коридором. Сейчас вколят то, отчего потом плохо получается говорить, потому что должен прийти Звездный человек. Она называла его так за золотистые звездочки, которые он цеплял себе на плечи. Он добрый, но каждый раз перед его приходом ей делают плохо. Вот и сейчас она знала, чего ждать. Если начать просить, чтобы не сделали — сделают еще хуже. Значит надо помалкивать, и дозировку не поднимут. Неясно только, как это отразится на человеке внутри… Но скоро она не сможет чувствовать страх.       Медсестра готовит капельницу, а гейшу приматывают к кровати уже знакомыми жгутами. Но ей уже не так печально… К ней снова пришел Крестный! Она пытается заглянуть в глаза старшей медсестре, в чертах которой проглядывается что-то азиатское. И не сдерживается: — Ко мне сегодня Крестный пришёл… — Крестный? — она пожимает плечами — А вчера был летчик.       Сама виновата… Сейчас снова вколют слишком много. Нельзя, нельзя было доверяться! Нельзя им ничего показывать… Но сопротивляясь, она сделает лишь хуже себе. Константин Борисовч вздыхает, стоя на входе: — Алин, сегодня ей по максимуму давай. У неë ещё посетитель. — Муж что ли опять с проверками? — она щелкает пальцем по шприцу, выгоняя пузырьки воздуха — Достал уже… — Просто сделай так, чтобы она была тихой! — Да ясно уже, — она пытается сделать укол, расстегнув рубашку и оголив белое плечо пациентки, когда девушка дергается — Я не поняла… Давно мы тебя в холодной воде не купали, или как? — Если она простынет, мне голову снимут, — врач снова вздыхает — Давай подержу еë, епишкин сарафан! — Не надо… — девушка слезно сглатывает — Меня же не одна… Мне жалко его…       Никто не прислушивается, только руки врача больно сжимают запястья. При Звездном человеке еë руки прячут, чтобы он не видел синяков. И она слишком слаба от лекарств, чтобы пожаловаться ему на что-то. И даже чтобы рассказать, что с ней. Даже чтобы порадовать словами о другом человеке внутри неë.       Остаётся только сопротивляться. Бессмысленно, да, и она уже его не спасёт! Но она хотя бы попытается это сделать! Тогда потом будет чувствовать себя не такой виноватой. Кричать… Кричать всем, что есть в ней дикого и первобытного! И молиться. Может, будь у неё чуть больше времени, Крестный бы услышал…       Но он курит, сидя на ступеньках у входа. Конечно, еë животные вопли доносятся и до него, а вокруг весна. Май месяц. Он не так хорошо знает еë голос, чтобы узнать. И он скоро утихает.       Человек в военном кителе поднимается по ступенькам, с каким-то помятым видом, нервно одергивая ворот одежды. Сонные глаза прищурены от яркого света, и невозможно сказать, как долго он недосыпает. На погонах блестят звёздочки…       На мгновение, он останавливается, словно собираясь с мыслями. Он пришел чуть раньше, и ему казалось, что у него было на это время. На днях ее телефон разрывался от сообщений с нелепыми извинениями от какого то мужика…       Парень на ступеньках делает новую затяжку, когда Звездный человек резко вскидывает голову — сквозь старые, советские окна он ясно слышит знакомый плач.       Когда он рывком дергает аллюминиевую ручку двери, парень на ступенях рассматривает дым от сигареты, которую курит. Как будто находит в этом прекрасное. Нет больше в еë жизни Крестного. Он встаëт, отряхивая штанины и бросая окурок в мусорку. Он никогда не бросал окурки на землю.       А Звездный человек уже стоит над постелью, где его жена может только смотреть на него жалобными глазами. Он не знал, чувствовала ли она эту боль — она не могла ему об этом сказать. Низ смирительной рубахи пропитан кровью.       Звёздный человек ничем не может ей помочь… Только беспомощно сжимает край простыни в побелевшем от напряжения кулаке, прижимась щекой к виску любимой им женщины. Вот что с ней сделали. С ними… Ей хватает сил лишь на тихое: — Не вини себя…

***

      Она судорожно глотает воздух, когда его руки всё крепче обнимают еë тело. Сон… Просто сон… Ладонь нежно оглаживает округлый живот, и взгляд останавливается на встревожннном лице супруга. Все это… Это просто был кошмар. Она ощущает его горячее дыхание на виске: — Снова кошмар…